Мерзкий лондонский январь потихоньку подходил к концу. Последние воспоминания о рождественских праздниках уже давно позабылись, а Роберт Одли все еще торчал в городе, по-прежнему проводя все вечера один в своей тихой и уютной квартирке в Темпле, а в солнечные дни выбираясь погулять в Темпл-Гарденс, где бесцельно бродил по дорожкам, отстраненно слушая веселый гомон детишек и лениво наблюдая за их играми. У него было немало друзей, проживавших в забавных старинных домах по соседству или же, напротив, довольно далеко от города, в милых старых поместьях и усадьбах, где к услугам Боба всегда имелась свободная спальня, а у весело потрескивающего камина всегда стояло какое-нибудь особенно мягкое и удобное кресло, предназначенное исключительно для него. Однако после исчезновения Джорджа Толбойза он, казалось, утратил всякий вкус к дружеским компаниям, всякий интерес к привычным развлечениям и занятиям. Старшины юридической корпорации терялись в догадках относительно причин его почти болезненной бледности лица и странностей его поведения. Многие полагали, что он страдает от несчастной любви или какого-нибудь иного проявления женского коварства, а потому убеждали его держать нос повыше и приглашали на разные мальчишники, где сперва провозглашали тосты «за прелестных женщин со всеми их недостатками, благослови их Господь!», а потом, изрядно выпив и дойдя до состояния пьяной плаксивости, роняли слезы и мрачно молчали до окончания вечеринки. У Роберта не было склонности к вину и пуншу. Им ныне полностью владела все та же навязчивая идея. Он стал ее покорным рабом, не в силах избавиться от прежнего ужасного предчувствия. Черные тучи сгущались над домом сэра Майкла, и именно рука его любящего племянника должна была поднять бурю, заставить гром греметь, а молнии сверкать, уничтожая покой и счастье в стенах этого старого дома.

– Хоть бы она сама обо всем догадалась, вняла моим предупреждениям и скрылась, – говорил он иной раз сам себе. – Бог свидетель, я сразу предоставил ей такой шанс. Почему, ну почему она им не воспользовалась?

Он иной раз получал письма то от сэра Майкла, то от Алисии. Письма кузины редко содержали более нескольких строк, в которых сообщалось, что папа здоров, леди Одли пребывает в прекрасном настроении, развлекаясь в свойственной ей фривольной манере и по-прежнему совершенно равнодушна к мнению окружающих.

Мистер Марчмонт, директор школы в Саутхемптоне, сообщал Роберту, что маленький Джорджи учится очень старательно, хотя и несколько отстал от сверстников, но в данный момент упорно стремится перейти грамматический Рубикон, освоить наконец правописание двусложных слов. В школу заходил капитан Молдон; он желал повидать внука, однако к мальчику допущен не был в полном соответствии с инструкцией, оставленной мистером Одли. Тогда старик прислал мальчику посылку со сладостями, которую пришлось ему вернуть по причине того, что врач запрещает давать детям подобные вещи, способные вызвать несварение желудка и прочие неприятности.

В конце февраля, однако, Рорберт получил очередное письмо от своей кузины Алисии, которое неожиданно продвинуло его еще на один шаг в разгадке той тайны, которая неотступно занимала его. После этого письма он оказался вынужден вновь приехать в дом, из которого, в сущности, был изгнан по настоянию леди Одли.

«Папа очень болен, – писала Алисия. – Кажется, это не очень опасно – слава Богу! – но он прикован к постели и не покидает своей комнаты; у него лихорадка после сильной простуды. Приезжайте навестить его, если у вас еще остались хоть какие-то родственные чувства по отношению к нам. Папа несколько раз вспоминал вас, и я совершенно уверена, он будет очень рад вас видеть. Приезжайте поскорее, но, прошу вас, не упоминайте при нем об этом моем письме.

Ваша любящая кузина Алисия».

Невнятный страх поселился в сердце Роберта Одли, когда он прочел это письмо. Это был какой-то давящий ужас, природу которого он и сам затруднился бы определить.

«Правильно ли я поступил? – размышлял он, не в силах отделаться от этого страха. – Правильно ли я поступил, вмешавшись в их жизнь, но так и не открыв им тайны своих подозрений в надежде уберечь их, тех, кого я люблю, от горя и бесчестья? Что же мне делать, если он действительно болен, серьезно болен; может быть, даже умирает у нее на груди? Что мне делать?»

Одно было ясно: первым делом нужно немедленно ехать в Одли-Корт. Роберт уложил чемодан и всего через час после получения письма от Алисии был уже на вокзале.

Когда Роберт добрался до поместья, уже сгустились сумерки и огоньки деревни слабо поблескивали вдали. Свой чемодан он оставил у начальника станции, а сам неспешной походкой отправился по тихим деревенским улочкам, что вели к старому дому. Над головой его простирали обнаженные ветви высокие липы, казавшиеся заколдованными великанами на фоне темнеющего неба. По окрестным равнинам, завывая, носился ветер и раскачивал эти обнаженные ветви, похожие на призрачные руки, точно манившие Роберта к дому дяди, просившие его идти быстрее. Длинная подъездная аллея, такая приветливая и милая летом, когда цветут липы, а листья шиповника трепещут под легким ветерком, сейчас выглядела жалкой и пустынной, какой всегда становилась в этот период безрадостного междуцарствия, отделяющего веселое Рождество от первых признаков весеннего пробуждения природы.

Странное предчувствие овладело Робертом, когда он приблизился к дому. Все здесь было ему знакомо, каждый силуэт дерева, каждый уголок; каждый изгиб старой ветки или выступ в куртине боярышника возле дорожки, каждый каштан, каждая ива, каждый куст черной смородины или орешника.

Сэр Майкл был молодому человеку вторым отцом, больше того – великодушным и благородным другом, серьезным и искренним наставником, и самым, вероятно, сильным чувством в сердце Роберта была любовь к этому седобородому джентльмену. Впрочем, эта благодарная привязанность редко находила выход в словах. Посторонний никогда бы не понял, какой силы чувства бушуют, подобно глубинным потокам под поверхностным слоем стоячей воды, каковым внешне представлялся характер Роберта.

«Что станет с усадьбой, если дядюшка вдруг умрет? – думал он, подходя к воротам, увитым плющом, и видя невдалеке застывший пруд, темно-серый в сумраке раннего вечера. – Не опустеет ли этот старый дом с низкими дубовыми потолками и такими уютными, прелестными комнатами?»

Чудесная способность ассоциативного мышления, тесно вплетенная в ткань даже самой черствой души, наполнила грудь молодого человека болезненным предчувствием того дня, когда – рано это произойдет или поздно – дубовые ставни дома будут наглухо затворены и перестанут пропускать внутрь солнечный свет. Ему было больно даже думать об этом, как всегда бывает больно думать, сколь ничтожно тонкой нитью привязаны мы к жизни на этой земле. Путнику приятно бывает прилечь под живой изгородью и уснуть, прервав свое бесконечное и утомительное путешествие невесть куда. На свете всегда найдутся люди, стремящиеся к покою и тишине, – они существовали всегда, с самого зарождения на земле веры Христовой. И нет ничего удивительного в том, что существуют такие вещи, как терпение и стойкость, как тихая покорность судьбе и спокойное принятие того, что ожидает тебя на том берегу темной реки жизни. И, может быть, достойно удивления, что все же находятся люди, стремящиеся к величию ради самого величия, ради славы или чего угодно другого, но не ради чистой совести и чести; что существует преданность раба, пожертвовавшего все свои таланты подносу и салфетке, подаваемым господину, хоть раб этот и понимал, что подобное равнодушие к окружающим почти сродни бесчестью. Если бы Роберт Одли жил во времена Фомы Кемпийского, он бы наверняка построил себе какое-нибудь отшельническое убежище среди лесов и проводил время в неторопливых размышлениях, подобно автору «Имитации». Однако и квартира в Темпле была в своем роде достаточно удобным убежищем, правда, требнику и молитвеннику, как ни стыдно в этом признаваться, молодой барристер предпочитал Поля де Кока и Дюма-сына. Однако грехи его были столь ничтожного порядка, что ему ничего не стоило бы отречься от них и заменить их добродетелями.

Лишь одно окно из всех в доме было освещено. Роберт прошел под увитой шуршащим под ледяным ветром плющом мрачной аркой. Освещено было, несомненно, окно дядиной комнаты. Когда он в последний раз видел этот старый дом, здесь царило веселье, было полно гостей, и все окна сверкали подобно крупным звездам в ясную ночь; теперь же, темный и молчаливый, дом казался унылым замком средневекового барона, одинокого в своем лесном захолустье.

Слуга, открывший Роберту дверь, просиял, узнав в нежданном госте племянника хозяина.

– Сэр Майкл наверняка будет очень рад видеть вас, сэр, – говорил он, вводя Роберта в освещенную ярким огнем камина библиотеку, которая, впрочем, казалась опустевшей, поскольку любимое кресло дядюшки сиротливо стояло на ковре у каминной решетки. – Не угодно ли отобедать прямо здесь, сэр, прежде чем подняться наверх? – спросил слуга. – Миледи и мисс Алисия обедают рано с тех пор, как хозяин заболел, но я могу принести вам сюда все, что вам будет угодно, сэр.

– Я, пожалуй, сперва повидаюсь с дядюшкой, – отвечал Роберт. – Разумеется, если это сейчас возможно. Надеюсь, он не слишком серьезно болен?

– О, нет, сэр, не слишком, просто немного прихворнул. Сюда, пожалуйста, сэр.

Он провел Роберта по дубовой лестнице в ту самую восьмиугольную комнату, где Джордж Толбойз сидел долгих пять месяцев назад, вперив отсутствующий взгляд в портрет леди Одли. Картина теперь была уже закончена и висела на почетном месте напротив окна посреди Пуссенов, Лорренов и Вауверманов, совершенно затмевая их неяркие краски живой колористикой современного мастера. Ярко освещенное лицо смотрело из блестящей массы золотистых локонов, выписывать которые так обожают прерафаэлиты, и насмешливо улыбалось Роберту, остановившемуся на минуту, чтобы взглянуть на это достопамятное произведение искусства. Через две минуты, миновав будуар миледи и ее гардеробную, он остановился на пороге спальни сэра Майкла. Баронет спокойно дремал, одна его рука лежала на краю постели, другая сжимала тоненькие пальчики жены. Алисия сидела здесь же, в глубоком кресле возле огромного камина, где яростно трещали крупные поленья, разгоняя холод зимнего вечера. Интерьер этой роскошной спальни мог бы стать превосходной картиной под карандашом художника. Массивная старинная мебель, темная и строгая, правда, чуть поцарапанная и кое-где поломанная; элегантность, роскошь и богатство, признаки которых чувствовались повсюду; тонкость вкуса, проявлявшаяся в подборе цветов и оттенков обоев и занавесей, да и во всем прочем; и, наконец, самое важное – две изящные женские фигуры и благородная внешность пожилого мужчины – все это было бы в высшей степени достойным внимания любого истинного художника.

Леди Одли с пышными золотистыми волосами, распущенными по плечам и бросавшими слабый отсвет на ее задумчивое лицо, в муслиновом домашнем платье, летящими складками ниспадавшем до полу и перехваченном в талии узким пояском, украшенным агатами, легко могла служить моделью для портрета средневековой святой, способного украсить любой уголок какого-нибудь мрачного кафедрального собора, пережившего и Реформацию, и Кромвеля; а какой святой мученик Средних веков мог выглядеть более возвышенно и свято, чем старик, чья седая борода сейчас возлежала поверх темного шелкового покрывала, ниспадавшего с его величественного ложа?

Роберт остановился у порога, опасаясь разбудить дядю. Обе женщины, заслышав его шаги, хоть он и старался ступать как можно тише, подняли головы и посмотрели на него. В глазах миледи, перед тем смотревшей на больного, еще на мгновение задержалось выражение тревоги и искренней озабоченности, отчего лицо ее казалось еще более прелестным; но стоило ей увидеть Роберта, как она побледнела, и в лице ее явственно проступил страх.

– Мистер Одли! – воскликнула она слабым и дрожащим голосом.

– Тише! – прошипела Алисия и замахала руками. – Вы же разбудите папу! Как мило с вашей стороны, Роберт, что вы приехали, – добавила она тем же шипящим шепотом, указывая ему на свободное кресло рядом с постелью.

Молодой человек сел в изножье кровати, как раз напротив миледи, сидевшей у изголовья. Долгим изучающим взглядом он смотрел в лицо спящего, еще дольше и еще пристальнее всматривался в лицо леди Одли, которое постепенно вновь порозовело и ожило.

– Он ведь не слишком серьезно болен, не правда ли? – спросил Роберт тоже шепотом.

Ответила ему миледи.

– О нет, ничего серьезного, – сказала она, не отрывая взгляда от лица мужа. – Но мы все же беспокоились за него, очень беспокоились.

Роберт не сводил глаз с ее лица.

«Нет, она все-таки посмотрит на меня! – думал он. – Я заставлю ее посмотреть мне прямо в глаза, и я прочту на ее лице подтверждение всем своим мыслям. И тогда ей станет ясно, сколь бессмысленны ее бесконечные увертки!»

Он несколько минут помолчал. Размеренное дыхание спящего, тиканье золотых часов, подвешенных в изголовье кровати, да потрескивание дров в камине были единственными звуками, нарушавшими тишину.

– Не сомневаюсь, что вы беспокоились за его жизнь, леди Одли, – произнес наконец Роберт, все-таки поймав ускользавший от него взгляд миледи. – Видимо, нет такого человека, для которого жизнь дядюшки представляла бы большую ценность, чем для вас. Ваше счастье, ваше благосостояние, ваша безопасность, наконец, – все это в равной мере зависит от его существования.

Он прошептал это так тихо, что вряд ли его слова могли достигнуть слуха Алисии, сидевшей на другом конце комнаты.

Люси Одли глаз не отвела, и в них блеснул огонек торжества.

– Я знаю, – сказала она. – Тот, кто хочет нанести удар мне, должен нанести его сэру Майклу.

И она указала глазами на спящего, вновь переведя потом взгляд на Роберта Одли. Она точно бросала ему вызов, и ее синие глаза неожиданно ярко сверкнули. Да, вызов был и в ее глазах, и в улыбке – в той самой улыбке фатальной красоты, которую художник столь ловко подметил, рисуя ее портрет.

Роберт отвернулся, не в силах более видеть прелестное лицо леди Одли, и прикрыл глаза рукой, как бы отгородившись от нее; теперь ей стало труднее прочесть что-либо по его лицу, и она явно сгорала от любопытства. Продолжал ли он наблюдать за нею сквозь пальцы или просто что-то обдумывал? А если обдумывал, то что?

Роберт просидел у постели больного больше часа, прежде чем тот проснулся. Баронет был весьма рад приезду племянника.

– Очень мило, Боб, что ты приехал навестить своего дядюшку, – воскликнул он. – Я часто думал о тебе, особенно с тех пор, как заболел. Вы с Люси должны подружиться, Боб, тебе следует относиться к ней с должным уважением – как к своей тетке, да, да, сэр! И пусть она молода и красива, и… и… ты понимаешь, о чем я говорю, а?

Роберт схватил сэра Майкла за руку и отвечал, глядя на него очень серьезно:

– Я прекрасно вас понимаю, дорогой дядюшка, и даю вам слово чести: мне прелести миледи совершенно безразличны! И она знает об этом не хуже меня самого.

Люси Одли очаровательно сморщила носик и надула губки.

– Ох, какой же вы глупый, Роберт! – воскликнула она. – Вы так серьезно все воспринимаете! Если я и считала вас не слишком подходящим для роли племянника, то потому лишь, что опасалась ненужных сплетен! А вовсе не потому…

Она секунду колебалась, но так и не договорила, воспользовавшись весьма своевременным приходом доктора Доусона, у которого некогда служила гувернанткой. Доктор явился к больному с обычным вечерним визитом.

Он пощупал у сэра Майкла пульс, задал два-три вопроса и заявил, что баронет, безусловно, поправляется, потом обменялся несколькими банальностями с Алисией и леди Одли и стал прощаться. Роберт поднялся, чтобы проводить его.

– Я с удовольствием посвечу вам на лестнице, – сказал он, беря свечу со стола и зажигая ее от лампы.

– Нет-нет, мистер Одли, умоляю вас, не беспокойтесь, – забормотал доктор. – Я прекрасно ориентируюсь в этом доме.

Однако Роберт настоял на своем. Выйдя за порог, он приостановился и плотно прикрыл за собой дверь.

– Посмотрите, плотно ли закрыта и вторая дверь, мистер Доусон, – сказал он, указывая на ту, что выходила прямо на лестницу. – Мне бы хотелось поговорить с вами наедине.

– Пожалуйста, я готов, – отвечал доктор. – Но если вы обеспокоены состоянием здоровья дядюшки, то должен вас уверить, что беспокоитесь вы напрасно. Если бы он был действительно серьезно болен, я бы незамедлительно вызвал телеграфом его личного врача.

– Я совершенно уверен, что вы с честью выполнили свой долг, сэр, – отвечал Роберт. – Однако я хотел говорить с вами не о дядюшке. Меня интересует совсем другой человек.

– В самом деле?

– Да, и этот человек некогда проживал в вашем доме под именем Люси Грэхем, а теперь именуется леди Одли.

Доктор Доусон посмотрел на Роберта, не скрывая сильного удивления.

– Простите меня, мистер Одли, – отвечал он, – но вы вряд ли могли ожидать, что я стану отвечать на вопросы о жене вашего дядюшки без особого на то разрешения сэра Майкла. Да я не вижу причин, кои могли бы вызвать у вас какие-либо вопросы на сей счет, – никаких существенных причин, по крайней мере. – Он строго взглянул на молодого человека, словно желая сказать: «Вы позволили себе влюбиться в прелестную жену вашего дядюшки, сэр, и хотели бы теперь использовать меня в своем амурном предприятии, однако это у вас не пройдет, сэр. Нет, не пройдет!»

– Я всегда с уважением относился к леди Одли, сэр, – продолжал доктор с достоинством. – А теперь тем более – но не по причине ее изменившегося положения в обществе, а потому, что муж ее – один из самых благородных людей в христианском мире.

– Не думаю, что я менее вас уважаю честь сэра Майкла, – отвечал Роберт. – И уверяю, мной движет отнюдь не недостойное любопытство: на те вопросы, которые интересуют меня, вы просто обязаны ответить, дорогой доктор.

– Обязан?! – недоуменно воскликнул мистер Доусон.

– Да. Если вы друг моему дяде. Ведь именно в вашем доме он познакомился с этой женщиной, его нынешней женой. Она, кажется, уверяла всех, что круглая сирота, чем вызвала и его жалость. А потом – и восхищение. Она сказала ему, что она одна-одинешенька и что в целом свете у нее нет ни друзей, ни родственников. Это все, что я смог узнать о ее прошлой жизни.

– А каковы причины вашего желания узнать об этом подробнее? – спросил доктор.

– Причины эти поистине ужасны, – отвечал Роберт Одли. – Вот уже несколько месяцев страшные сомнения и подозрения отравляют мне жизнь. Однако день ото дня они все усиливаются; от них не так просто отмахнуться с помощью тех примитивных доводов, которыми люди вечно пытаются сами себя обмануть вместо того, чтобы посмотреть правде прямо в глаза. Я считаю, что женщина, ставшая ныне леди Одли, не достойна быть женой сэра Майкла. Возможно, впрочем, что я ошибаюсь. Господи, как бы мне этого хотелось! Но даже если я ошибаюсь, никогда еще столь ужасная цепь косвенных улик не смыкалась так тесно вокруг человека, который являлся бы невиновным. Я хотел бы забыть о своих сомнениях или… или подтвердить свои опасения. И существует только один путь, чтобы этого достичь. Я должен как бы проследить жизнь теперешней леди Одли по дням и часам, тщательно и дотошно, начиная с нынешней ночи и на протяжении шести предыдущих лет. Сегодня у нас двадцать четвертое февраля тысяча восемьсот пятьдесят девятого года. Я желаю знать обо всех событиях ее жизни, начиная с февраля пятьдесят третьего года!

– И причины этого достаточно веские?

– Да. Я желал бы снять с нее даже малейшие подозрения.

– Которые существуют только в вашем воображении?

– Нет, мистер Доусон. К сожалению, я не могу рассказать вам более того, что уже сообщил. Я ведь вообще-то человек очень нерешительный и вечно во всем сомневаюсь. Но в данном случае я вынужден действовать решительно. Повторяю еще раз: я должен выяснить подробности шести последних лет жизни Люси Грэхем. Если вы откажетесь мне помочь хотя бы в рамках своих возможностей, я найду других, кто мне поможет. Как бы это ни было для меня неприятно, я обращусь даже к дядюшке, если вы откажетесь предоставить мне необходимые сведения, это все же лучше, чем начинать расследование в потемках.

Мистер Доусон несколько минут молчал.

– У меня нет слов, чтобы выразить, как вы меня удивили и испугали, мистер Одли, – наконец вымолвил он. – Я могу рассказать вам очень немногое о прошлом леди Одли, так что с моей стороны было бы просто недостойным упрямством не сообщить вам те скромные сведения, которыми я обладаю. Я всегда считал жену вашего дядюшки одной из самых милых молодых женщин. Я просто не могу заставить себя думать о ней иначе. Это значило бы с корнем вырвать из моей души одно из самых твердых убеждений, к которым я когда-либо приходил. Так, значит, вам интересны события последних шести лет ее жизни?

– Да.

– Она вышла замуж за сэра Майкла в июне позапрошлого, пятьдесят седьмого года, в Иванов день. До этого она прожила в моем доме чуть более тринадцати месяцев. Она поступила к нам в качестве гувернантки четырнадцатого мая пятьдесят шестого года.

– А откуда она приехала к вам?..

– Из одной школы в Бромптоне, принадлежавшей некоей миссис Винсент. Собственно, рекомендательное письмо миссис Винсент и заставило меня принять мисс Грэхем в свою семью без каких-либо дополнительных вопросов о ее прошлом.

– А вы встречались с самой миссис Винсент?

– Нет. Я дал объявление в газетах о том, что моим детям требуется гувернантка, и мисс Грэхем на него откликнулась. В своем первом письме она сослалась на миссис Винсент, хозяйку той школы, где служит младшей наставницей. Я, знаете ли, вечно занят, а потому был даже рад, что мне не придется терять целый день на поездку из Одли в Лондон для наведения справок о квалификации юной леди. Я просто заглянул в адресную книгу, нашел там имя миссис Винсент, убедился в том, что это вполне достойная особа, и написал ей. Ее ответ был более чем удовлетворительным: она утверждала, что мисс Люси Грэхем весьма трудолюбива и честна, а также обладает прекрасной подготовкой для той роли, какую я ей предлагаю. Я удовлетворился такой рекомендацией, и у меня никогда не возникало повода сожалеть об этом. Вот и все, мистер Одли, о чем я могу вам сообщить.

– Вы не могли бы дать мне адрес этой миссис Винсент? – спросил Роберт, доставая записную книжку.

– Конечно. Она тогда проживала в номере 9 по улице Кресент-Виллаз в Бромптоне.

– Ах да, конечно! – пробормотал Роберт, в памяти которого тут же всплыли подробности событий прошлого сентября. – Кресент-Виллаз! Да-да, я уже слыхал этот адрес – от самой леди Одли. Эта миссис Винсент прислала миледи телеграфное сообщение о том, что больна, кажется, даже при смерти, и очень просила миледи навестить ее. Однако оказалось, что из своей прежней квартиры она выехала, не оставив нового адреса.

– В самом деле? А я никогда не слыхал, чтобы леди Одли упоминала об этом происшествии.

– Вероятно, нет. Оно произошло, когда я гостил в поместье. Благодарю вас, мистер Доусон, за те сведения, которые вы мне столь любезно предоставили. Это в большой степени облегчает мое расследование, однако о предыдущих трех годах жизни миледи мне вообще ничего не известно, и мне придется заняться ими, чтобы освободить ее от моих ужасных подозрений. Всего доброго, мистер Доусон.

Роберт пожал доктору руку и вернулся в комнату дядюшки. Он отсутствовал с четверть часа. Сэр Майкл снова уснул, и любящие руки Люси опустили тяжелые занавеси на окне и затенили свет от лампы, стоявшей у его изголовья. Алисия и ее мачеха пили чай в будуаре леди Одли, расположенном неподалеку от того места, где только что разговаривали Роберт и доктор Доусон.

Миледи подняла голову над своей тонкой фарфоровой чашкой и довольно озабоченно посмотрела на Роберта, который, ступая очень тихо и осторожно, сперва заглянул в комнату дядюшки, а затем прошел в будуар. Она выглядела очень хорошенькой и совершенно невинной за этим изящным столиком, уставленным прелестным фарфором и сияющим серебром. Действительно, красивая женщина особенно хороша, когда разливает чай. Это уютное, домашнее, чисто женское занятие как бы завершает гармоничность ее движений, придает колдовское очарование каждому ее взгляду. Легкий парок над кипящим чайником, в который она бросает сухие травы, секрет которых известен ей одной, обволакивает ее вуалью душистого тумана, точно настоящую фею, волшебницу, творящую свои таинственные чары. И она в этот миг царит над чайным столиком, могущественная и неприступная. Что понимают мужчины в этом таинственном напитке? В книгах частенько упоминается о том, как скверно заваривают чай мужчины; показателен в этом отношении пример известного критика Уильяма Хэзлита, гости которого буквально содрогались от отвращения, когда их угощали варварски испорченным напитком. Сколь неуклюжи в своих попытках помочь истинной чаровнице, восседающей во главе чайного столика, эти грубые создания! Как неумело они держат чайник, как часто роняют и бьют чашки и блюдца, а то и обваривают руки той, кому предназначена роль верховной жрицы! Отнять у женщины возможность хозяйничать за чайным столом – все равно что лишить ее законного трона. А заставить парочку неуклюжих мужчин разносить гостям чай, приготовленный где-нибудь в комнате экономки, – значит свести одну из самых значительных и содержательных светских церемоний к простой раздаче пищи. Куда лучше прелестные чары, создаваемые с помощью тонких чашек и серебряных ложечек, мелькающих в изящных женских ручках, чем совершенно неуместные для женщины права и власть, отнятая у сильного пола с помощью законов и установлений. Представьте, что все женщины Англии вдруг поднялись до высочайшего уровня мужского интеллекта, забыли о власти кринолинов и жемчужной пудры, о модистках и куаферах, о том, чтобы выглядеть как можно привлекательнее, поднялись выше забот о разливании чая, выше светских сплетен, в которых находят удовольствие порой даже самые стойкие из мужчин? Какой бы скучной, однообразной и неинтересной стала тогда жизнь сильного пола!

Впрочем, леди Одли ни в коем случае нельзя было назвать женщиной сильного ума. Бриллианты на ее пальчиках сверкали как звездочки, когда она переставляла чайные принадлежности, когда наклоняла свою прелестную головку над великолепной индийской чайницей сандалового дерева с серебром, а на лице ее было такое упоение и покой, словно в жизни не существует более высокого предназначения, нежели заваривание чая.

– Выпьете с нами чашечку чаю, мистер Одли? – спросила она, замерев с чайником в руке и глядя на Роберта, нерешительно остановившегося в дверях.

– Спасибо, с удовольствием.

– Но вы, кажется, еще не обедали? Может, позвонить и спросить чего-нибудь более существенного, чем бисквит или тоненький тост?

– Нет, благодарю вас, леди Одли. Я отлично закусил перед отъездом из города, не стоит беспокоиться. Чашка чаю – это все, что мне нужно.

Он присел к маленькому столику, мельком взглянув на свою кузину Алисию, сидевшую напротив с книгой на коленях и делавшую вид, что страшно увлечена ее содержанием. Прежний цветущий румянец ее несколько утратил свою яркость, а естественная живость явно подавлялась ею – из-за болезни отца, решил Роберт.

– Алисия, дорогая, – спросил молодой барристер участливо, – вы что-то побледнели, по-моему, вы неважно себя чувствуете?

Мисс Одли пожала плечами, но глаз от книги поднять не соизволила.

– Да нет, не так уж и плохо, – ответила она презрительно. – Впрочем, это неважно. Я, кажется, становлюсь философом вашей школы, Роберт Одли. Кому какое дело, здорова я или больна?

«Какая же она все-таки злюка!» – подумал барристер. Он прекрасно знал, что кузина сердится на него, когда называет полным именем.

– Стоит ли так сердито кидаться на людей, Алисия? – с упреком в голосе сказал он. – Я ведь просто задал вам вполне вежливый вопрос. Ну а то, что никому нет дела до вашего здоровья, так это просто вздор. Мне, например, до этого дело есть! – Алисия наконец-то подняла глаза и широко улыбнулась. – И Гарри Тауэрсу, не сомневаюсь, тоже это не безразлично! – Мисс Одли тут же снова нахмурилась и уткнулась в книгу.

– Что это вы читаете, Алисия? – спросил Роберт, помолчав и вдумчиво размешивая сахар в своей чашке.

– «Перемены и случайности».

– Роман?

– Да.

– А кто написал?

– Тот же, кто написал «Глупости и ошибки», – ответила Алисия, не отрываясь от книги.

– И книга действительно интересная?

Мисс Алисия надула губки и пожала плечами.

– Не слишком, – честно призналась она.

– Тогда, мне кажется, было бы более вежливо не столь увлекаться чтением, когда в гости приехал ваш кузен, – заметил Роберт несколько наставительным тоном. – Особенно если учесть, что завтра утром он уже уедет.

– Завтра утром! – воскликнула миледи, поднимая на него глаза.

И хотя радость успела лишь блеснуть в ее синих глазах и сразу же погасла, она не осталась не замеченной Робертом.

– Да, – отвечал он, – мне необходимо вернуться в Лондон завтра же, там меня ждет одно важное дело. Но через денек-другой, с вашего позволения, леди Одли, я вернусь и останусь здесь до полного выздоровления дяди.

– Неужели вы серьезно опасаетесь за его состояние? – забеспокоилась миледи. – Неужели он все же так болен?

– Нет, – отвечал Роберт. – Слава Богу, для подобных подозрений в данном случае оснований нет.

Миледи несколько минут сидела молча, задумчиво глядя на пустые чашки. Прелестное лицо ее было невинным и очень серьезным – как у озадаченного ребенка.

– Вы так долго беседовали с мистером Доусоном, – произнесла она наконец, – что мне в голову закрались разные опасения. Вы ведь говорили о здоровье сэра Майкла?

– Нет, не только о нем.

Миледи потупилась:

– Не понимаю, о чем еще можно говорить с мистером Доусоном! Что такого интересного он мог вам сообщить? Вы ведь едва знакомы…

– Ну, допустим, мистер Доусон желал получить небольшую консультацию по одному юридическому вопросу.

– Какому же именно? – с интересом воскликнула леди Одли.

– С моей стороны было бы нарушением профессионального долга – рассказывать кому-то об этом, миледи, – серьезно отвечал Роберт.

Миледи закусила губку и примолкла. Алисия опустила книгу на колени и внимательно посмотрела на своего кузена. Он тут же заговорил с ней о чем-то незначительном, но было видно, что он с трудом отвлекается от собственных, весьма занимающих его мыслей.

– Знаете что, Роберт Одли, вы сегодня просто несносны! – наконец воскликнула Алисия, совершенно истощив свой довольно ограниченный запас терпения. – Может быть, в следующий раз вы постараетесь быть не столь рассеянным? Судя по вашему виду, вы сейчас вовсе не здесь, а где-нибудь в Темпле! Вы и так никогда не способны были поразить собеседника своей живостью, однако в последнее время вы просто невыносимы! А может быть, вы просто влюбились, мистер Одли? И теперь все ваши мысли заняты исключительно этим достойнейшим предметом?

Роберт как раз вспоминал горестное выражение лица Клары Толбойз, а ее страстные речи и сейчас продолжали звучать в его памяти. Он вновь видел перед собой ее горящие темные глаза и слышал ее вопрос о том, кто же станет искать убийцу ее брата. А ведь сейчас Роберт находился в Эссексе, в двух шагах от той деревушки, откуда Джордж Толбойз – Роберт был в этом совершенно уверен! – никогда никуда не уезжал… Именно здесь терялись последние следы его друга, здесь жизнь Джорджа оборвалась столь же внезапно, как обрывается сюжет рассказа, если на самом интересном месте захлопнуть книгу. Достанет ли у него сил забыть об этом? Сможет ли он теперь прекратить свое расследование? Нет! Тысячу раз нет! Особенно теперь, когда в памяти его так четко запечатлелось лицо убитой горем прекрасной юной женщины! Когда в ушах его до сих пор звучит ее отчаянная мольба о помощи!