Роберт Одли решил не ехать в Саутхемптон, а взял билет на первый же поезд до Лондона и через час после захода солнца был уже на вокзале Ватерлоо. Снег, который в Дорсетшире был белым и хрустящим, здесь являл собой грязное месиво, особенно у порогов пивных и лавок, освещенных газовыми фонарями.

Роберт лишь пожимал плечами, глядя на закопченные дома и темные улицы, по которым его вез кеб, ибо возница в силу странного и изощренного инстинкта, свойственного, видимо, всем тем, кто управляет наемным транспортом, выбирал самые мрачные проезды и закоулки, совершенно не ведомые обычному прохожему.

«Какая же все-таки интересная штука – жизнь, – размышлял молодой барристер. – Какой это неизъяснимый дар, какое великое благодеяние! Дай любому человеку возможность подсчитать те часы собственной жизни, когда он был действительно счастлив, полностью, совершенно счастлив и доволен всем и вся, без каких бы то ни было задних мыслей, без мрачных туч, хотя бы временно скрывающих светлые горизонты, – и он лишь горько рассмеется, увидев результат и поняв, как ничтожно мало подобных часов довелось ему пережить. Может быть, их наберется от силы на неделю или дней на десять за добрые тридцать лет.

Итак, за тридцать лет, состоявших, казалось, из сплошных угрюмых декабрьских вечеров, грозных мартовских бурь, дождливых апрельских дней и мрачных ноябрьских ночей, оказывается, выдается всего лишь пять-шесть безоблачных августовских деньков, когда солнце ярко сияет в синих небесах, а легкий теплый ветерок приносит ароматы цветов. С какой радостью мы вспоминаем эти редкие дни счастья и как надеемся вновь пережить их, как тщательно перебираем в памяти все обстоятельства, сделавшие эти мгновения такими счастливыми; как упорно стараемся все рассчитать, предугадать и даже переменить свою судьбу, чтобы вновь пережить радость тех запомнившихся дней. Будто радость можно выстроить искусственно, стоит лишь сложить вместе какие-то отдельные составляющие! Будто счастье – вовсе не случайное совпадение множества непредвиденных явлений; будто его нельзя уподобить яркой, беззаботной птичке, которая нынче здесь, а завтра где-то далеко-далеко, куда нам никогда не добраться и не заглянуть! Ну а заключаемые якобы по любви браки? – продолжал размышлять Роберт, сидя в трясущемся на ухабах кебе, за наем которого ему предстояло заплатить по шесть пенсов за милю, словно это не старая развалюха, а дикий мустанг, мчащийся по бескрайнему простору прерий, – кто возьмется определить, который из них окажется действительно счастливым, единственным из девятисот девяноста девяти ошибочных? Кто с первого взгляда скажет, сколько угрей попало в сеть, полную скользких мерзких змей? Вон та девушка на тротуаре, что ожидает, пока проедет мой экипаж, вполне может оказаться единственной из всех в целой Вселенной, кто мог бы сделать меня счастливым. А я еду себе мимо, и мой кеб обдает ее грязью из лужи, и я понятия не имею о том, каковы будут следующие фатальные повороты моей судьбы. Ведь если бы Клара Толбойз выбежала из дома всего на пять минут позже, я уехал бы из Дорсетшира, уверенный в том, что это холодная, совершенно бесчувственная и даже жестокая женщина, да и не женщина вовсе в настоящем смысле этого слова, и, вероятнее всего, так и сошел бы в могилу с этим ошибочным убеждением. Я счел ее бессердечной и надменной, теперь же я знаю, сколь она горда, благородна и прекрасна! И как сильно это повлияло на мою жизнь! Когда я уезжал из их усадьбы, душа моя была скована холодом зимнего дня и полна желания навсегда прекратить попытки выяснить тайну смерти Джорджа. И вот, пожалуйста: я встречаюсь с Кларой Толбойз, и она мгновенно заставляет меня полностью переменить свое решение, заставляет следовать и далее по ненавистному мне пути – по той извилистой тропе, где каждый шаг чреват новыми подозрениями и ужасными открытиями. И разве мог я сказать сестре моего друга, что я уверен в том, что ее брат убит, что я почти точно знаю, кем именно он убит, но не намерен предпринимать никаких шагов, чтобы разрешить свои сомнения или подтвердить подозрения? Нет, этого я сделать не мог! Эта женщина уже наполовину посвящена в мою тайну, вскоре она узнает и остальное, и тогда… тогда…»

Кеб остановился и прервал размышления Роберта Одли. Он вылез, расплатился с возницей и вновь окунулся в поток повседневной жизни, который никогда не останавливается, радуемся мы или грустим, свадьба ли нас ожидает или виселица, предстоит ли нам надеть на шею цепь лорда-канцлера и усесться на мешок с шерстью в палате лордов или быть изгнанным из корпорации братьев-адвокатов по какой-нибудь малопонятной причине совершенно технического характера, которой никогда не понять тому, кто не вхож в Темпл.

Мы часто склонны сердиться по поводу различных жестокостей и несправедливостей собственной жизни – этого постоянного и неуклонного вращения различных крохотных колесиков и шестеренок, составляющих сложнейший механизм человеческих взаимоотношений, который не знает остановок и перерывов в работе, хотя главная пружина давно уже сломана, а стрелки показывают явную бессмыслицу на разбитом циферблате.

Кто из нас не ведал, познав первое тяжкое горе, приступов безумия и беспричинной ярости, обращенных против безмолвной уместности стульев и столов, правильной формы турецких ковров – и вообще всего несгибаемого упрямства внешних проявлений нашего быта? В такие минуты у нас, кажется, вполне хватило бы сил корчевать гигантские деревья в первобытном лесу, судорожно обламывать их огромные ветви, однако самое большее, на что мы способны в попытке облегчить свои страдания, – это пнуть ногой мягкое кресло или швырнуть об пол дешевый стул.

На свете достаточно сумасшедших домов, и они вмещают множество пациентов; удивительно, однако, что их все же не хватает, чтобы вместить всех – ведь на свете слишком много несчастных, беспомощных созданий, способных разбить себе голову о чересчур упорядоченные проявления внешнего мира, столь не соответствующие порой внутреннему состоянию отдельного человека, страдающего от неясной тревоги, от неуравновешенности, неуверенности и судорожного протеста; слишком многие сегодня с трудом удерживаются на скользком краю, отделяющем здравомыслие от безумия, а завтра рухнут в пучину сумасшествия.

Роберт приказал кебмену высадить его на углу Чансери-Лейн. Он поднялся по ярко освещенной лестнице, что вела в главный зал ресторана «Лондон», и уселся за один из уютных столиков со странным смешанным чувством – скорее опустошенности и усталости, чем здорового аппетита. Он специально зашел в этот роскошный ресторан пообедать, поскольку все равно необходимо было как следует поесть, но он предпочел получить пристойный обед в заведении мистера Сойера, а не обычную скверную еду, приготовленную миссис Малони, умишко которой не способен был выбраться за рамки отбивных и бифштексов, и она лишь изредка предпринимала жалкие попытки нарушить это однообразие, приготовив «жареную камбалу» или «печень макрели». Чрезвычайно внимательный официант тщетно пытался пробудить в Роберте соответствующее случаю ощущение праздничности и отнестись к обеду как к событию чрезвычайной важности. Роберт в ответ лишь бормотал нечто невразумительное, сводящееся в итоге к тому, что официант может принести ему все, что сам сочтет необходимым. В конце концов официант, который знал Роберта как постоянного посетителя этого роскошного заведения, отправился к повару и с печальным видом сообщил, что мистер Одли из Темпла сегодня, видно, совсем не в духе. Роберт съел принесенный обед, выпил пинту мозельского, но почти не почувствовал ни вкуса отлично приготовленного мяса, ни чудного букета вина. Он по-прежнему продолжал свой внутренний монолог; ум этого молодого философа современной школы был полностью поглощен столь модной ныне темой бессмысленности существования и ничтожности всего сущего, из чего следовало, что глупо прилагать столько усилий, чтобы продвигаться по дороге, ведущей в никуда, или в поте лица совершать работу, не имеющую смысла и не приносящую никакого результата.

«Да, надо признать, что мисс Толбойз с лицом как у статуи из алебастра и удивительно яркими карими глазами произвела на меня слишком большое впечатление, – думал Роберт. – Я прекрасно понимаю, что встретил женщину, чей ум значительно превосходит мой собственный, и готов подчиниться ей, перед таким умом я не могу не преклоняться. Последние месяцы я действовал только от своего имени и думал только о собственных интересах, и, видимо, мне это уже несколько надоело. Мой основной жизненный принцип оказался фальшивым, и теперь я расплачиваюсь за это. На прошлой неделе я обнаружил у себя целых два седых волоса, а возле правого глаза появились морщинки, словно какая-нибудь нахальная ворона наследила своими мерзкими лапами. Да, я начинаю стареть, причем почему-то с правой стороны… Интересно почему?»

Он отодвинул тарелку и изумленно поднял брови, разглядывая крошки на сверкающей белизной скатерти и продолжая рассуждать про себя.

«Какого черта я взвалил на себя эту каторжную обязанность? Но я ведь уже взялся за это дело – вряд ли теперь возможно от него отказаться, так что мне, видимо, придется просто подчиниться той молодой леди с карими глазами и выполнять то, что она велит, терпеливо и тщательно. Какое прекрасное разрешение всех жизненных проблем – отдаться во власть существа в юбке! Можно лежать на солнышке, питаться птичьим молоком и воображать, что солнце будет светить вечно – но только с позволения твоей жены! Однако вряд ли эта девушка позволит вести себя подобным образом, благослови Господь ее порывистую душу и предприимчивый ум! Она гораздо умнее прочих женщин. Кто бы мог подумать, что среди них встречаются и такие, кто способен настолько разумно относиться к жизни? Вместо того чтобы сетовать на несправедливую по отношению к ней судьбу, она идет по жизни так, словно это вечный праздник. Она ведет себя самым естественным образом, красиво одевается, улыбается и так далее; совершает подходящие случаю поступки и даже порой расталкивает соседок, отвоевывая себе достойное место в этой нелепой праздничной процессии; протискивается вперед, оттаптывает ноги другим и надменно задирает нос – и все для того, чтобы выжать максимум из этой убогой жизни. Она рано встает и поздно ложится, от нее много шума, она вечно неспокойна, никак, не может найти себе место, никого не жалеет. Она страстно желает сделать своего мужа лордом-канцлером, усадить его на мешок с шерстью или, по крайней мере, протащить в парламент. Она неустанно подталкивает его, заставляя по уши погружаться в работу старой, ржавой и ленивой государственной машины; она все время подстрекает и подзуживает его, заставляя набивать себе синяки и шишки обо все острые углы и тайные рогатки, повсюду тыкаться, повсюду совать свой нос, ища любые возможности, знакомства и условия для продвижения до тех пор, пока некто – чтобы наконец ее успокоить – не дает ему какой-нибудь пост, которого она для него добивалась. Именно поэтому высокие посты нередко занимают совершенно некомпетентные люди, чей убогий умишко превращается в преграду между делом, которое нужно сделать, и людьми, которые могли бы его выполнить, что в итоге приводит к вселенской неразберихе. Да, таков результат беспомощной неискушенности, не по праву занявшей слишком высокое положение. Именно женщины вечно стараются вбить своих квадратных мужей в круглые отверстия. Тому восточному деспоту, который утверждал, что причиной любого несчастья является женщина, следовало бы пойти чуть дальше и объяснить, почему именно это так. А потому, что женщины не подвержены лени. Они не знают, что такое покой. Все эти Семирамиды, Клеопатры, Жанны д’Арк, королевы Елизаветы и Екатерины Вторые – все они совершенно безудержны: в битве, в убийстве, в любом скандале или ином безрассудстве. Если они не могут поднять на дыбы Вселенную и поиграть в мяч с полушариями, им непременно надо превратить каждую муху в приличного слона, а из кротовины сделать гору; любую свару раздуть до большой войны, а обычную семейную неурядицу, вроде бури в стакане воды, вывести на уровень всемирного потопа. Запрети им вмешиваться в проблемы свободы народов или обсуждать грехи человечества, так они обязательно поссорятся с соседкой из-за покроя манто или характера младшей горничной. Называть женщин после всего этого слабым полом – просто гнусная насмешка! Они, несомненно, сильный пол, гораздо более сильный, более шумный, более самостоятельный и стойкий, чем мужчины. Они желают иметь свободу высказывания, свободу выбора профессии, не так ли? Так пусть получат! Пусть становятся адвокатами, врачами, священниками, учителями, солдатами, законодателями – всем, чем угодно, только пусть наконец успокоятся – если это вообще возможно».

Мистер Роберт Одли провел ладонями по своим роскошным каштановым волосам и в отчаянии даже чуть взлохматил их.

«Ненавижу женщин! – с яростью думал он. – Они наглые, бесстыдные, отвратительные создания, они приносят мужчинам несчастья и гибель. Взять хотя бы историю с бедным Джорджем! Сплошные женщины – от начала и до конца. Он женится на женщине, из-за которой отец выгоняет его из дому без гроша в кармане; он узнает о смерти этой женщины – и сердце его разбито, его доброе, честное, мужественное сердце, которое стоит миллионов тех жалких сгустков эгоизма и мелочных расчетов, что шевелятся в груди большинства женщин. Он отправляется в дом другой женщины – и исчезает бесследно! Вот и меня сегодня загнала в угол женщина, о существовании которой я и не подозревал. А еще… а еще есть Алисия, – вдруг подумалось ему без всякой связи с предыдущим, – еще есть Алисия – еще одна забота на мою голову. Она, конечно, мечтает, чтобы я на ней женился, уверен! Да только вот сам я что-то не очень этого хочу, хотя она, разумеется, очень милая, великодушная и веселая девушка, благослови ее Господь».

Роберт расплатился по счету, добавив щедрые чаевые. Он всегда стремился распределять свой небольшой, но вполне приличный доход так, чтобы не обидеть людей, оказывавших ему услуги, поскольку его равнодушие распространялось на все в этом мире, включая фунты стерлингов, шиллинги и пенсы. Возможно, в этом отношении он составлял некое исключение из правил, поскольку частенько приходится встречать философов, которые именуют жизнь пустой игрой воображения, но сами при этом всегда тщательно следят за вложением своих капиталов и прекрасно разбираются в Индийских займах, Испанских сертификатах или Египетских бонах – что весьма резко контрастирует с их печальной увлеченностью метафизическими неопределенностями.

В тот вечер уютная квартирка в Темпле казалась Роберту Одли особенно унылой в своем упорядоченном спокойствии. У него не возникало желания открыть какой-нибудь французский роман, хотя на столике его внимания дожидалась целая пачка еще не разрезанных книг, смешных и сентиментальных, заказанных целый месяц назад. Он взял любимую пенковую трубку и со вздохом уселся в свое любимое кресло.

«У меня здесь очень мило и удобно, только ужасно одиноко, особенно сегодня. Вот если бы бедняга Джордж сидел сейчас напротив… Или его сестра – она так на него похожа! – тогда жизнь могла бы показаться несколько более переносимой. Но если человек живет один в течение восьми, а то и десяти лет, то становится сам для себя плохой компанией».

Он вдруг рассмеялся, докурив первую трубку.

«И чего это я все время вспоминаю сестру Джорджа? Какой я все же болван!»

На следующий день с утренней почтой пришло письмо, надписанное твердым, но, безусловно, женским почерком, совершенно ему незнакомым. Он обнаружил конверт на столе рядом с подносом, на котором стоял кофе и лежала теплая французская булочка, завернутая в салфетку заботливыми, хотя и не всегда тщательно вымытыми руками миссис Малони. Роберт несколько минут рассматривал конверт, прежде чем распечатать его – не то чтобы он решал, кто мог ему написать, поскольку на письме стоял штамп Грейндж-Хита и он прекрасно понимал, что только один-единственный человек способен писать ему из этого глухого местечка; нет, он просто пребывал в обычном для него состоянии ленивой задумчивости.

– Это от Клары Толбойз, – пробормотал он, критически изучая четкое написание букв, коими были выведены на конверте его имя и адрес. – Да, точно, от Клары Толбойз; напоминает почерк Джорджа, только как бы в женском варианте, более аккуратный и более решительный, чем у него, но очень похожий, очень похожий.

Он посмотрел на обратную сторону конверта, исследовал печать со знакомым ему гербом Джорджа.

«Интересно, что она пишет, – думал он. – Письмо, похоже, большое, а она как раз из тех женщин, что пишут длинные письма; видимо, она имеет целью подвигнуть меня на дальнейшие поиски, дальнейшие расследования. Да, несомненно. Однако таким способом она легко может вывести меня из себя… Впрочем, ничего теперь уже не поделаешь! Что ж, посмотрим!»

Он вскрыл конверт со вздохом, полный покорности судьбе. Но внутри оказалось лишь два письма Джорджа и записка в несколько слов: «Посылаю вам обещанные письма; пожалуйста, не потеряйте их и потом пришлите обратно. К.Т.».

Первое письмо, отправленное из Ливерпуля, не содержало никаких особых сведений, за исключением внезапного решения Джорджа отплыть в Новый Свет на поиски удачи и состояния, которые были недоступны ему в Старом Свете. Другое же письмо, написанное сразу после его свадьбы, содержало подробнейшее описание юной миссис Толбойз – такую картину человек способен нарисовать только в первые счастливые недели брака по любви; здесь с восторгом воспевалась каждая черточка милого лица, каждый изгиб грациозной фигуры, каждый трогательно выбившийся из прически локон, каждая прелестная особенность характера или манера держаться.

Роберт Одли перечитал письмо целых три раза.

«Ах, если бы Джордж знал, каким целям может послужить это любовное описание, – с тоской думал молодой барристер, – то его рука просто упала бы, парализованная ужасом, не в силах вывести более ни единой буквы!»