Спустившись к экипажу, Роберт Одли обнаружил, что возница спит, прикорнув на козлах. Его, оказывается, угостили здесь пивом, причем столь крепким, что он впал в такое отупение, что даже рад был возвращению своего пассажира. Старый мерин, видимо ровесник дряхлого рассыпающегося на ходу экипажа и, подобно экипажу, чрезмерно задержавшийся на этом свете, тоже спал и пробудился от пинка возницы, лишь когда Роберт спустился с крыльца в сопровождении своего молчаливого «палача», который вежливо подождал, пока мистер Одли усядется в угрожающе поскрипывающий экипаж и тот не тронется в обратный путь.

Подгоняемый щелканьем кнута, мерин медленно, словно во сне, тащился по дороге, а Роберт, надвинув шляпу на самые глаза, без конца думал о своем пропавшем друге.

Джордж когда-то давно, много лет назад, играл в этом строгом саду, под мрачными елями – если вообще возможно, чтобы мальчик мог весело играть поблизости от мистера Толбойза. Во всяком случае, он гулял здесь и, скорее всего, вместе с сестрой, которая сегодня не проронила ни слезинки, узнав о его ужасной судьбе. Роберт Одли обозревал нерушимый порядок, царивший на территории усадьбы, и удивлялся, как это Джордж, выросший в такой удручающе скучной обстановке, стал таким веселым, беспечным, великодушным и добрым в юности, когда они уже познакомились в школе? Как ему удалось – все время имея перед глазами пример отца – не сделаться столь же несносным и столь же нетерпимым к другим, как мистер Толбойз-старший? Отчего это? Может, по воле того, чья воля выше родительской, того, кому мы обязаны величием или, наоборот, низостью своей души? Ведь даже если семейные черты – форма носа или оттопыренные уши – передаются по наследству от отца к сыну, от деда к внуку, подобно тому, как форма и аромат цветов, увядших сегодня, завтра или на будущий год вновь будут воспроизведены в свежих бутонах, то душа, субстанция куда более эфемерная, чем ветерок, порхающий среди недолговечных цветов, не знает иных законов развития, кроме Божьих.

«Ну вот и хорошо, – думал Роберт Одли. – Слава Богу, теперь все позади. Мой бедный друг может спокойно спать в своей никому не ведомой могиле, а я волей его отца избавлен от необходимости стать причиной бесчестья тех, кого люблю. Возможно, рано или поздно бесчестье все равно их не минует, однако без моего участия. Все позади, и теперь я свободен».

При этой мысли он почувствовал необычайное облегчение. Его великодушие и доброжелательность противились той роли, которую он сам для себя избрал, – роли шпиона, собирателя ужасных улик, ведущих к разоблачительным и страшным выводам.

Он глубоко вздохнул – то был вздох облегчения и освобождения.

Экипаж как раз выезжал за ворота, и Роберт, поднявшись в повозке, снова оглянулся назад, на мрачные ели, на усыпанные гравием дорожки, на выглядывавший из-за деревьев приземистый дом красного кирпича.

И вдруг на пороге дома он заметил женскую фигурку. Женщина быстро сбежала по ступеням и бросилась вслед за экипажем, размахивая зажатым в поднятой руке носовым платком.

Роберт несколько мгновений молча смотрел на нее, прежде чем смог воплотить свое изумление в слова.

– Уж не за нами ли гонится эта женщина? – воскликнул он наконец. – Остановитесь-ка, – велел он вознице.

– В странное время мы живем – сколько же люди совершают всяких эксцентрических поступков! Как странно они порой ведут себя! Зачем это я ей понадобился? Вероятно, я где-то обронил свой носовой платок, и мистер Толбойз послал эту женщину догнать нас. Лучше, наверное, мне слезть и пойти ей навстречу. Очень мило с их стороны, конечно, но так бежать!..

Мистер Роберт Одли вылез из экипажа и неторопливо двинулся навстречу бегущей женщине.

Он был несколько близорук и, лишь когда она оказалась совсем близко, понял, что это Клара Толбойз.

– Боже правый! – воскликнул он. – Да это же вы, мисс Толбойз!

Да, это была она, вся пунцовая и запыхавшаяся от быстрого бега.

Теперь Роберт смог наконец рассмотреть ее лицо и сразу понял, что она очень хороша собой. Карие глаза, как у Джорджа, изысканная бледность (на щеках у нее горел пунцовый румянец, когда она догнала его, однако, стоило ей чуть отдышаться, как румянец исчез), тонкие черты очень подвижного лица, отражающего любые перемены чувств. Роберт, увидев все это, еще более поразился ее стоическому поведению во время его беседы с мистером Толбойзом. В глазах Клары не было слез, но они горели каким-то странным лихорадочным огнем – яркие и блестящие, а губы ее чуть дрогнули, стоило ей произнести первое слово.

– Мисс Толбойз! – воскликнул он. – Что случилось? Зачем вы?..

Она тут же перебила его и схватила за руку. Другой рукой она придерживала накинутую на плечи шаль.

– Ох, не говорите ничего, я сама все скажу! – воскликнула она. – Дайте мне высказаться, иначе я сойду с ума! Я все слышала! И я думаю так же, как вы; и я действительно лишусь рассудка, если немедленно что-нибудь не сделаю – хоть что-нибудь, чтобы отомстить за его смерть!

Роберт был настолько потрясен, что несколько минут не мог сказать ни слова. Такого поступка он ожидал меньше всего.

– Обопритесь на мою руку, мисс Толбойз, – вымолвил он наконец, – и, умоляю вас, успокойтесь. Давайте немного пройдемся по дорожке и спокойно все обсудим. Я бы не стал говорить с вами, если б не знал…

– Если б вы только знали, как я любила брата! – быстро опередила его она. – Хотя откуда вам было это знать? Можно ли подумать, что это так, если я так и не смогла вернуть его в родной дом, добиться от отца хоть одного доброго слова о нем! И как мне было осмелиться на проявление своей любви в этом проклятом доме, если здесь даже мои лучшие чувства, чувства его родной сестры, могли быть обращены ему во вред? Ах, вы не знаете нашего отца, мистер Одли! А я, увы, знаю его слишком хорошо. И всегда понимала, что любое слово в защиту Джорджа может окончательно все испортить. И что мой единственный шанс вновь увидеть милого брата – это оставить все как есть и терпеливо надеяться, что время все изменит. И я ждала, ждала поистине терпеливо, надеясь на лучшее. Я же знала, что отец любит его, своего единственного сына. О, я вижу вашу недоверчивую улыбку, мистер Одли! Но я должна сказать, что чужому действительно трудно понять, что под его подчеркнутым бессердечием скрывается любовь; возможно, она не слишком горяча, ибо он ко всему в жизни относится с жестких и высокомерных позиции… Ох, – вдруг воскликнула она, оглядываясь, – я выбежала из дому незаметно, через боковую дверь: папа не должен знать, что я говорила с вами, мистер Одли. Он может заметить, что ваш экипаж все еще стоит у ворот. Может быть, вы проедете немного вперед и остановитесь подальше, на дороге? А я выйду через калитку и пройду напрямик через парк.

– Но вы же простудитесь, мисс Толбойз, – заметил Роберт, видя, что она вся дрожит.

– Это не от холода, – ответила она. – У меня не выходит из головы судьба моего несчастного брата! И если в вас есть хоть капля жалости к сестре вашего пропавшего друга, сделайте так, как я прошу, мистер Одли! Мне непременно нужно с вами поговорить!

Она прижала руки к вискам, словно желая собраться с мыслями, и глазами указала ему на ворота. Роберт поклонился, подошел к экипажу и велел вознице медленно ехать по направлению к станции, а сам пешком пошел рядом с экипажем. Ярдов через сто в ограде, защищавшей владения мистера Толбойза от непрошеных гостей, он заметил маленькую деревянную калитку и остановился возле нее, поджидая мисс Толбойз.

Вскоре подошла и она, накинув шаль на голову. Глаза ее были по-прежнему сухи и ярко блестели.

– Может быть, мы прогуляемся по лесной тропинке? – спросила она. – А то на дороге нас могут увидеть.

Он кивнул, и она оперлась на предложенную им руку. Он заметил, что она все еще дрожит и очень сильно.

– Умоляю вас, пожалуйста, успокойтесь, мисс Толбойз, – сказал Роберт. – Ведь вполне возможно, что и я ошибаюсь относительно Джорджа, вполне возможно!..

– Нет-нет, – воскликнула она, – вы не ошибаетесь! Моего брата убили. Назовите же мне имя той женщины, которая, по вашему мнению, явилась причиной его исчезновения… и его смерти!

– Но я не могу этого сделать до тех пор…

– До каких пор?

– До тех пор, пока не буду совершенно уверен в том, что она виновна.

– Вы сказали отцу, что оставите всякую мысль о дальнейшем расследовании, что вы не прикоснетесь более к той жуткой тайне, что покрывает судьбу моего брата… Но ведь вы так не поступите, мистер Одли! Вы не можете изменить памяти Джорджа! Вы добьетесь наказания для тех, кто повинен в его гибели. Вы ведь добьетесь этого, правда?

Красивое лицо Роберта Одли темной тенью покрыла печаль.

Он снова вспомнил те слова, что говорил себе всего лишь вчера, покидая Саутхемптон, о той могущественной длани, что направляет его к цели…

Всего час назад он уверил себя, что все кончено, что он свободен от своего ужасного долга и не станет более расследовать ужасную тайну гибели Джорджа Толбойза. И вот теперь эта девушка, которая на первый взгляд показалась ему совершенно бесчувственной, обнаружила достаточно страсти и сил, чтобы заставить его вновь следовать своей Судьбе.

– Если бы вы знали, мисс Толбойз, какие несчастья сулит мне попытка выяснить истину, – сказал он, – вы вряд ли стали бы настаивать на продолжении моих расследований.

– Но я прошу вас об этом, – ответила она, с трудом сдерживая кипевшие в ее душе чувства. – Я действительно настаиваю на этом! Я прошу вас отомстить за безвременную кончину моего брата. Вы выполните мою просьбу? Да или нет?

– А если я отвечу «нет»?

– Тогда я сделаю это сама! – воскликнула она, глядя на него своими сияющими темными глазами. – Я сама соберу необходимые доказательства и отыщу эту женщину – да-да, хоть вы и отказались не только назвать мне ее имя, но и сообщить, в какой части Англии пропал мой брат. Я обыщу каждый ее уголок, да я весь мир готова объехать! Но я раскрою тайну его гибели, даже если вы откажетесь сделать это! Я уже достигла совершеннолетия; я сама себе хозяйка; я богата, у меня есть собственные деньги – они достались мне от умершей тетки; я в состоянии нанять людей, которые мне помогут, а уж я позабочусь, чтобы они были заинтересованы в успехе и в том, чтобы служить мне как следует. Решайте же, мистер Одли, кто займется поисками убийцы, вы или я?

Роберт посмотрел ей в лицо и понял, что подобная решительность отнюдь не связана с сиюминутной прихотью чисто женского свойства, всегда уступающей железной руке первых же настоящих трудностей. Прелестное лицо Клары Толбойз, точеное, как у дорогой статуэтки, гордое и решительное, было сейчас точно выточено из мрамора, а по глазам ее было ясно, что только смерть одна способна помешать ей идти до конца.

– С самого детства в нашем доме царила атмосфера рабского подчинения, – тихо проговорила она. – Я и сама всегда подавляла любые свободолюбивые движения своего сердца – пока хватало сил делать это. Однако теперь мои чувства сильнее меня, я уже не в силах сдерживать их. У меня никогда не было ни друзей, ни возлюбленного – мне это не дозволялось. Мать моя умерла, когда я была совсем маленькой. А отец всегда… впрочем, вы и сами сегодня видели, как он ко мне относится. И у меня не было на свете человека ближе, чем брат. Всю свою любовь и нежность я отдавала ему. И вряд ли вам покажется после этих моих слов удивительным мое желание, чтобы заслуженная кара постигла того предателя, который подло оборвал его жизнь! О Господи, – вдруг воскликнула она, судорожно стиснув пальцы и глядя в холодное зимнее небо, – укажи мне убийцу моего брата, и пусть моя рука свершит отмщение за его преждевременную смерть!

Роберт Одли стоял, глядя на нее со священным ужасом и восхищением. Чистота и сила владевших молодой женщиной чувств сделали ее лицо поистине прекрасным. Он никогда прежде не встречал такого характера и такой красоты среди представительниц противоположного пола. Его кузина Алисия была прелестна, жена его дядюшки – просто обворожительна, но только Клара Толбойз обладала истинной красотой. Даже лицо гордой Ниобы, прекрасной в своем горе, вряд ли было бы более полным воплощением чистого классического стиля. Даже платье Клары, серенькое, скромное, почти пуританское, гораздо лучше оттеняло ее красоту, чем любой, даже самый прекрасный и дорогой наряд, какие делают красавицей и не слишком хорошеньких женщин.

– Мисс Толбойз, – произнес Роберт после долгого молчания, – смерть вашего брата не останется неотмщенной. На его трагической судьбе не будет поставлен крест. Однако не думаю, чтобы даже профессионал, которого вы собираетесь нанять, мог более уверенно пройти путь к разгадке этой тайны, чем я. Однако вам придется запастись терпением и… верить мне!

– Я верю вам, – ответила она. – Я знаю – вы поможете мне!

– Видимо, это все же рука Судьбы, – торжественно сказал он.

Во время беседы с мистером Харкуртом Толбойзом Роберт старательно избегал упоминаний о тех выводах, к которым успел прийти в ходе своих расследований. Он всего лишь рассказал старому сквайру о жизни Джорджа с момента его прибытия в Лондон. Теперь же он убедился, что Клара самостоятельно пришла к тем же выводам, что и он. И оба они прекрасно понимали это.

– У вас есть какие-нибудь письма брата, мисс Толбойз?

– Да, два письма. Одно, написанное сразу после его свадьбы, а второе он отправил мне из Ливерпуля, уже собираясь отплыть, в Австралию.

– Вы их мне покажете?

– Да, я перешлю их вам, если вы оставите мне свой адрес. Вы ведь будете мне писать, хотя бы время от времени, правда? И будете сообщать, что вам удалось узнать? Мне пока придется действовать тайком, но уже месяца через два-три я намерена уехать отсюда и буду вольна поступать так, как мне заблагорассудится.

– Но вы, я надеюсь, не собираетесь покинуть Англию?

– О нет! Я всего лишь хочу выполнить одно давнее обещание – погостить у своих друзей в Эссексе.

Роберт при этих словах Клары вздрогнул так сильно, что она удивленно посмотрела на него. Чувства, явственно написанные на лице молодого человека, выдали его с головой.

– Значит, мой брат Джордж пропал в Эссексе… – проговорила она задумчиво.

Роберт не осмелился возражать.

– Мне, право, жаль, что вам удалось узнать об этом, – заметил он. – Мое положение и без того с каждым днем все более осложняется. Ну что ж, ничего не поделаешь. Итак, до свидания, мисс Толбойз.

Она машинально подала ему руку, однако ладонь ее была холодна как лед и лежала в его руке совершенно неподвижно, а когда он отпустил ее, упала, как неживая.

– Прошу вас, немедленно возвращайтесь в дом! – сказал Роберт. – Боюсь, как бы вы не простудились и не заболели после такой прогулки.

– Простуда! – с горечью воскликнула она. – Какой смысл говорить о какой-то простуде, если единственный человек, который меня любил на этой земле, умер в самом расцвете сил! Что мне теперь осталось в жизни, кроме страданий! И что для меня теперь какая-то простуда? – И она, точно нарочно, сбросила шаль и подставила прелестную головку порывам ледяного ветра. – Я бы босиком по снегу пошла отсюда до самого Лондона и ни разу не остановилась бы, если б только могла вернуть его к жизни! Да я бы сделала все что угодно, лишь бы он вернулся ко мне! Все что угодно!

Слова бездумно срывались с ее губ, горе охватило ее целиком, и она, закрыв руками лицо, наконец разразилась слезами – впервые за все это время. Рыдания сотрясали ее хрупкое тело так, что она вынуждена была даже прислониться к дереву.

На лице Роберта было выражение глубочайшего сочувствия, сейчас Клара так напоминала ему его дорогого друга, утраченного, увы, навсегда. Он уже не мог и мысли допустить о том, что они с ней встретились и познакомились всего лишь сегодня утром.

– Умоляю вас, успокойтесь! – проговорил он. – Будем надеяться на лучшее, даже если шансов почти не осталось. Мы ведь оба вполне можем и ошибаться, а ваш брат совершенно неожиданно окажется жив и невредим.

– О, если бы это только было так! – с чувством произнесла она. – Если бы это было так!

– Будем надеяться, что это может быть именно так.

– Нет, – отвечала она, глядя на него сквозь слезы, – мы не станем думать ни о чем, кроме мести. Прощайте, мистер Одли. Нет, погодите: ваш адрес!

Он протянул ей свою карточку, и она спрятала ее в карман платья.

– Я перешлю вам письма Джорджа, – сказала она. – Может быть, они вам хоть чем-то помогут. До свидания.

И убежала, оставив его потрясенным до глубины души, как взрывом этих искренних чувств и могучей энергии, так и гордой красотой своего окаменевшего от горя лица. Poберт смотрел ей вслед, пока она не скрылась за стволами елей, а затем медленно пошел обратно.

– Господи, спаси и помилуй тех, кто теперь встанет у меня на пути и попытается помешать раскрыть эту тайну! – пробормотал он. – Ибо теперь я с радостью принесу их в жертву памяти Джорджа Толбойза!