Среди писем, которые Роберт Одли обнаружил в сундуке Джорджа, было одно с обратным адресом мистера Толбойза-старшего, отца пропавшего молодого человека, который никогда не был особенно близок своему единственному сыну и с радостью воспользовался как предлогом неожиданной и неблагоразумной женитьбой Джорджа, чтобы лишить того какой бы то ни было материальной поддержки. Роберт никогда не встречался с мистером Харкуртом Толбойзом, однако кое-какие небрежные замечания Джорджа в адрес отца дали молодому барристеру некоторое представление о характере этого джентльмена. Сразу по исчезновении Джорджа Роберт написал старику письмо, тщательно подбирая и взвешивая каждое слово, чтобы ничем не выдать своих опасений. Лишь через несколько недель он получил ответ, сухой и официальный, в котором мистер Харкурт Толбойз торжественно заявлял, что он давно уже отрекся от своего сына Джорджа, совершившего столь необдуманный поступок (имелась в виду скоропалительная женитьба на Хелен Молдон), и его совершенно не касаются прочие дела, связанные с ним; что же до его абсурдного исчезновения, то оно целиком и полностью соответствует всем поступкам этого молодого человека, включая и его нелепый брак. В постскриптуме сей достойный родитель прибавил, что если мистер Джордж Толбойз преследовал какие-либо низкие цели, ввергнув своих друзей в опасения за его жизнь и на самом деле лишь имитировав свое исчезновение, то он сильно заблуждается, рассчитывая на помощь известных лиц.

Роберт Одли ответил кратким, в несколько строк, письмом, полным негодования, и сообщил мистеру Толбойзу, что сын его едва ли способен совершить подобный поступок, рассчитывая на карманы и кошельки своих родственников, и что на момент своего исчезновения он имел на счету в банке двадцать тысяч фунтов. Отправив письмо, Роберт отрешился от надежд на помощь злобного старика, который при иных обстоятельствах, казалось, должен был бы стать самым заинтересованным в судьбе Джорджа лицом. И вот теперь, с каждым днем все более приближаясь к разгадке этой мрачной тайны, он вновь вспомнил о бессердечном мистере Харкурте Толбойзе.

– Итак, после Саутхемптона я отправлюсь в Дорсетшир, – сказал себе молодой человек. – Надо все же повидаться с этим человеком. Если ему действительно безразлична судьба и смерть его сына, если он готов сойти в могилу, так и не узнав, что сталось с беднягой Джорджем, то с какой стати мне стараться, ломая голову над этой проклятой загадкой, собирая то там, то здесь крохи сведений, которые к тому же способны в итоге составить ужасную картину? Нет, я должен отправиться к отцу Джорджа, изложу ему свои мрачные подозрения, и пусть он решает, как мне быть дальше.

Рано утром следующего дня Роберт Одли экспрессом выехал в Саутхемптон. На расстилавшихся вокруг полях толстым слоем лежал белый снег, и молодой барристер так плотно закутался в свои дорожные пледы, что в итоге стал походить на рулон шерстяной ткани, а не на представителя адвокатского сословия. Он мрачно глядел в окно, запотевшее от его собственного дыхания и от дыхания пожилого офицера индийских колониальных войск, который оказался его единственным попутчиком. Роберт рассматривал пролетающие мимо пейзажи, имевшие несколько нереальный вид. В этом снежном саване, дрожа от холода, кутался в свои пледы и чувствовал, что еще немного – и он взорвется от негодования, ибо судьба снова заставила его ехать бог знает куда ранним поездом да еще в такой холодный зимний день.

– Кто бы мог подумать, – бормотал он себе под нос, – что бедняга Джордж окажется мне столь дорог? И что я стану так скучать по нему и так страдать от одиночества? У меня ведь была спокойная жизнь; хороший доход – целых три процента с капитала; кроме того, я – единственный наследник своего дяди и знаком с одной очень милой девушкой, которая, как мне кажется, сделает все, чтобы осчастливить меня… И все же я заявляю, что готов остаться без единого гроша, если возникнет возможность раскрыть эту проклятую тайну, найти сколько-нибудь удовлетворительное объяснение всему случившемуся и сделать так, чтобы Джордж Толбойз вернулся ко мне!

Роберт прибыл в Саутхемптон в двенадцатом часу дня и прямо с вокзала направился в нижнюю часть города, к докам. Ветер швырял снег прямо ему в лицо. Часы на церкви Святого Михаила пробили полдень, когда он пересек церковную площадь и углубился в лабиринт узеньких улочек, ведущих к порту.

Мистер Молдон обитал на отвратительной грязной улочке со сквозным движением в обе стороны – такие улицы частенько встречаются на заброшенных и жалких окраинах даже самых цветущих городов. Бригсом-Террас был, вероятно, одним из самых мерзких кварталов, которые когда-либо строились на свете с тех пор, как самый первый каменщик взял в руки мастерок, а самый первый архитектор начертил план своего первого дома. Подрядчик, который задумал нажиться на строительстве десяти мрачных восьмикомнатных домов, более напоминавших тюрьмы, повесился за парадной дверью соседней таверны, когда дома еще не были подведены под крышу. Следующий подрядчик, который выкупил кирпичные скелетики домишек, пошел под суд из-за собственной несостоятельности, когда еще не успели закончить оклейку стен на Бригсом-Террас, и сумел оправдаться лишь к тому моменту, когда в готовых домах белили потолки. Неоплаченные счета и прочие несчастья словно намертво прилипли к этим жалким строениям. Судебный исполнитель и представители кредиторов были здесь столь же частыми гостями, как мясник или булочник, и многочисленные дети, которые вечно устраивали дикий шум на заброшенном пустыре, куда выходили окна всех гостиных, прекрасно знали представителей закона в лицо. Платежеспособных обитателей квартала вечно донимал грохот и скрип чудовищных мебельных фургонов, приезжавших и уезжавших в самое неподходящее время, чаще всего почему-то в безлунные ночи. Неплатежеспособные жильцы открыто отказывались платить за снабжение водой и неделями отсиживались в своих восьмикомнатных крепостях без каких-либо надежд на получение этой жизненно необходимой жидкости.

Роберту Одли даже стало не по себе, когда он свернул с набережной в эти жалкие, бедные кварталы. От одного из домов как раз в этот момент двигалась похоронная процессия; впереди несли явно детский гробик. У Роберта по спине побежали мурашки: он подумал, что если в этом гробике лежит сын Джорджа, то и он сам в какой-то мере виновен в смерти малыша.

«Нет, я не оставлю бедняжку в этой дыре, ни на один день не оставлю! – думал он, стучась в дверь мистера Молдона. – Мой лучший друг поручил мне заботиться о мальчике, и я непременно позабочусь о его здоровье и безопасности».

Ему открыла неряшливая служанка в стоптанных башмаках, она подозрительно осмотрела его, прежде чем простуженным голосом спросить, что ему угодно. Дверь в маленькую гостиную была распахнута настежь, и Роберт слышал позвякивание ножей и вилок и звонкий голосок Джорджи, что-то громко и весело рассказывавшего. Роберт сообщил служанке, что прибыл из Лондона, желает видеть юного мистера Толбойза и сам доложит о своем прибытии; после чего бесцеремонно обошел ее и двинулся в гостиную. Девица сперва остолбенела от изумления, а затем, словно о чем-то внезапно вспомнив, набросила на голову фартук и стремглав выбежала на заснеженную улицу. Она, не снижая скорости и не останавливаясь, чтобы перевести дыхание, бежала до таверны под названием «Лошадь и карета», завсегдатаем которой был мистер Молдон. Дело в том, что недалекая служанка приняла Роберта Одли за очередного хитроумного сборщика налогов – и то, что он отказался назвать себя, в ее глазах служило лишним подтверждением его адского замысла, направленного против местных злостных неплательщиков – и она спешила предупредить хозяина о грозящей опасности.

Войдя в гостиную, Роберт с удивлением обнаружил, что маленький Джорджи сидит за столом, покрытым грязной скатертью, в обществе женщины, которая с аппетитом поглощает жалкие блюда, запивая их пивом из оловянной кружки. При виде Роберта женщина поднялась и неуклюже сделала книксен. Выглядела она лет на пятьдесят и была одета в порыжевший вдовий наряд. Цвет лица у нее был какой-то безжизненный, тусклый, а расчесанные на прямой пробор волосы, прикрытые чепцом, обладали тем желтоватым оттенком, который обычно соответствует бесцветным бровям и ресницам. В свое время она, вероятно, была белокожей румяной блондинкой, возможно даже какой-нибудь из деревенских красавиц, однако теперь лицо ее было совершенно испорчено выражением чудовищной алчности. Особенно выдавал ее рот с хищными огромными зубами. Делая книксен, она улыбнулась Роберту и продемонстрировала ему свои крупные, словно готовые укусить, белые клыки, что отнюдь не прибавило очарования ее облику.

– Мистера Молдона нет дома, сэр, – сказала она с вкрадчивой вежливостью. – Если вы пришли насчет платы за воду, то он просил меня передать…

Тут маленький Джорджи прервал ее, соскочив со своего высокого стула и бросившись к Роберту Одли.

– Я вас знаю! – закричал он. – Вы еще приезжали в Вентнор с тем высоким джентльменом, и сюда вы тоже приходили, и дали мне денег, а я отдал их дедушке на сохранение, и дедушка их спрятал, он всегда так делает.

Роберт взял мальчика на руки и отошел с ним к столику у окна.

– Погоди-ка минутку, Джорджи, – сказал Роберт. – Дай мне на тебя как следует посмотреть.

Он повернул лицо мальчика к свету и отвел с его лица каштановые кудри.

– Ты с каждым днем становишься все больше похож на своего отца, скоро ты станешь настоящим мужчиной, – сказал он. – А тебе не хочется пойти в школу?

– О да, очень хочется! – радостно воскликнул мальчик. – Я уже ходил в школу, к мисс Левине, знаете, это рядом с нами, за углом, на соседней улице; но потом я заболел оспой, и дедушка меня туда больше не пускал, боялся, что я опять заболею; и еще дедушка не позволяет мне играть с другими мальчиками на улице, он говорит, они грубые и невоспитанные, и отсталые тоже; и еще он говорит, что они недоразвитые, только он велел мне никогда не называть их недоразвитыми, потому что это плохое слово. Сам-то он говорит и «черт», и «проклятье», но ему можно, потому что он старый. Я тоже буду говорить «черт», когда буду старым; да-да, я очень хочу в школу, я могу хоть сегодня, правда-правда, миссис Плаусон сейчас даст мое платье, хорошо, миссис Плаусон?

– Нy конечно, мистер Джорджи, если ваш дедушка разрешит, – ответила та, глядя на Роберта несколько обеспокоенно и каким-то странным образом, бочком приближаясь к ним.

«Что это с ней? – подумал Роберт. – Неужели она все еще принимает меня за налогового инспектора? Или же причины ее беспокойства гораздо глубже? Нет, вряд ли, какие бы тайны ни скрывал отставной лейтенант Молдон, вряд ли эта особа в них посвящена».

Миссис Плаусон наконец приблизилась к столику и обеими руками обхватила мальчика. Роберт резко повернулся к ней:

– Что это вы собираетесь делать? – спросил он.

– Да я только хотела умыть ему мордашку, сэр, да причесать его, – ответила она с той же вкрадчивой вежливостью, с какой говорила о плате за воду. – У него сейчас не самый лучший вид, сэр, весь перемазался, пока ел. Эго не займет и пяти минут, вот увидите!

Она уже собиралась увести ребенка, когда Роберт остановил ее.

– Спасибо, не нужно, – сказал он. – Мне он больше нравится таким, какой он есть. Я не могу долго задерживаться в Саутхемптоне, однако мне хотелось бы послушать, что сей молодой человек желает мне сообщить новенького.

«Молодой человек» тем временем подобрался поближе к Роберту и доверчиво заглянул ему в глаза.

– Вы мне очень-очень нравитесь, – тихонько произнес он. – Я вас в первый раз испугался, потому что я раньше всегда стеснялся. А теперь я уже не стесняюсь – мне ведь уже почти шесть лет!

Роберт ласково погладил мальчика по головке, однако следил в это время за поблекшей вдовой, которая вдруг бросилась к окну, выходившему на пустырь.

– Вы как-то странно суетитесь, мадам, – сказал Роберт, – может быть, вас что-то беспокоит?

Вдова сильно покраснела и смущенно ответила:

– Я… я все мистера Молдона высматриваю, сэр… Он, наверное, расстроится, если не застанет вас…

– Стало быть, вы знаете, кто я?

– Нет, сэр, но…

Тут мальчик прервал ее, вытащил из кармашка маленькие украшенные самоцветами часики и протянул их Роберту.

– Вот те часики, что мне подарила та красивая тетя, – сообщил он. – Дедушка наконец принес их обратно; их долго не было, потому что часовщик, который их чистил, сущий бездельник, так дедушка говорит, и никогда ничего не делает вовремя; и еще дедушка сказал, что скоро их опять надо отдавать в чистку – и все из-за налогов. Он всегда отдает их в чистку, когда надо платить налог; и еще он говорит, что, если мы их потеряем, та красивая тетя обязательно подарит мне другие. А вы ее знаете?

– Нет, Джорджи, не знаю. Лучше ты мне о ней расскажи.

Тут миссис Плаусон предприняла еще одну попытку завладеть ребенком. На сей раз в руках у нее оказался носовой платок, и она выражала глубочайшую озабоченность состоянием носика Джорджи; однако Роберт сделал вид, что не замечает ее намерений и перенес ребенка подальше от его мучительницы.

– У мальчика все в порядке, мадам, – заметил он. – И не будете ли вы так добры оставить его в покое хоть на пять минут? Ну, Джорджи, садись ко мне на колени и давай послушаем, что ты хотел рассказать о той красивой леди.

Ребенок забрался к Роберту на колени, бесцеремонно цепляясь при этом за его воротник.

– Я вам все расскажу про красивую леди, – сказал он, усевшись поудобнее, – потому что вы мне очень нравитесь, хотя дедушка велел никому про нее не говорить, но вам я скажу, потому что вы хороший и хотите, чтоб я пошел в школу. Она приезжала сюда вечером, очень-очень давно, – начал мальчик и покивал головой, словно подтверждая, что с тех пор действительно прошло много времени. – Я тогда еще был не такой большой, как сейчас, и она вошла ко мне в комнату поздно, когда я уже лег спать, села на мою кровать и заплакала. И потом оставила мне эти часы – сунула их под подушку, вот! Почему вы так смотрите на меня, миссис Плаусон? – спросил вдруг мальчик, поворачиваясь к вдове, которая стояла у Роберта за спиной. – Я могу рассказывать этому джентльмену все что хочу.

Миссис Плаусон выдавила какое-то неуклюжее извинение насчет того, как бы Джорджи не надоел джентльмену.

– Тогда, может быть, вы подождете, пока я сам об этом скажу, мадам? И не стоит пытаться заткнуть ребенку рот, – рассердился Роберт Одли. – Кому-то более подозрительному, чем я, могло бы показаться, судя по вашему поведению, что у вас с мистером Молдоном какой-то заговор и вы весьма опасаетесь, как бы мальчик о чем-нибудь случайно не проболтался!

Он вскочил и посмотрел миссис Плаусон прямо в глаза. Бледнолицая вдова стала почти такой же белой, как ее чепец; она попыталась что-то ответить, но блеклые губы ее так пересохли от волнения, что ей пришлось несколько раз облизать их, прежде чем она смогла произнести хоть слово.

Между тем маленький Джорджи решил избавить ее от необходимости оправдываться.

– Не сердитесь, миссис Плаусон, – сказал он, а затем добавил, обращаясь уже к Роберту: – Миссис Плаусон всегда добра ко мне. Миссис Плаусон – мать Матильды. Вы ведь не знали Матильду? Вечно она плакала, бедняжка! И все время болела, а потом…

Внезапное появление мистера Молдона помешало мальчику продолжать свой рассказ. Отставной моряк застыл на пороге, глядя на Роберта пьяным, однако довольно испуганным взглядом; вид у него был жалкий, совершенно не соответствующий высокому званию офицера королевского флота, пусть даже и в отставке. Служанка, совершенно запыхавшаяся, стояла за спиной хозяина. Несмотря на то что до вечера было еще весьма далеко, речь старого пьянчуги была практически нечленораздельной, когда он с яростью набросился на миссис Плаусон:

– Храшо ж вы смотр’те за ребенком! А еще считаете себя прядш’ной женщ’ной! П’чему вы его до сих пор не умыли? С’час же отв’дите его и умойте! Вы что, х’тите меня с ума св’сти? Или в’ще со свету сжить? Мистер Одли, сэр, я оч’ рад вас видеть, оч’ рад принять вас в этом жалк’м жилищ… – и он упал в кресло, стараясь хоть немного прийти в себя.

«Какие бы тайны ни скрывал от меня этот старик, – подумал Роберт, когда миссис Плаусон вывела маленького Джорджи из комнаты, – эта женщина в них явно не посвящена. В чем бы ни состояла эта тайна, она с каждым днем представляется мне все мрачнее и мрачнее; однако мне уже не остановиться на полпути и не отступить, Его могущественная рука направляет меня, указывая путь к неведомой могиле моего друга!»