– Я намерен забрать вашего внука с собой, мистер Молдон, – заявил Роберт, когда миссис Плаусон вышла.

Алкоголь, затуманивший мозги старого пьяницы, мало-помалу выветривался, таял подобно тяжелому лондонскому смогу, сквозь который с трудом пробиваются лучи солнца. Правда, прошло довольно значительное время, прежде чем способность мыслить разумно сумела одержать верх над невероятным количеством рома с водой, любимого напитка мистера Молдона; но в конечном итоге солнечный луч все же пробился сквозь низкие мрачные тучи, и старик кое-как сумел заставить себя сосредоточиться.

– Да-да, – с трудом произнес он. – Забирайте малыша, отнимайте его у его бедного старого деда! Я так и знал, что этим кончится. Я всегда думал, что рано или поздно…

– Вы всегда думали, что мне следует увезти его? – переспросил Роберт, пристально изучая пьяную физиономию старика. – А почему вы так думали, мистер Молдон?

Ром, пропитавший это существо насквозь, вновь одержал победу, и отставной моряк ответил весьма неопределенно:

– П’чему я так дум’л? Д’ прост’ думал, и все…

Однако заметив нетерпеливый взгляд молодого барристера, он сделал над собой еще усилие, и свет вновь блеснул сквозь тучи.

– Я дум’л, что вы или его отец когда-нибудь все р’вно его заберет’.

– Когда я был у вас в прошлый раз, мистер Молдон, вы сказали мне, что Джордж Толбойз уплыл в Австралию.

– Да-да, я помню, помню… – Старик был в явном замешательстве, он неуклюже пытался пригладить обеими руками свои редкие волосы. – Я все помню. Но он же может и вернуться… Ведь может, правда? Он был такой… беспокойный… странный, словно свихнулся… Он может и вернуться…

Он повторил это два или три раза, бормоча что-то себе под нос, потом, шатаясь, встал и стал шарить на каминной полке в поисках старой, давно нечищенной глиняной трубки, набил ее и с трудом раскурил, еле удерживая дрожащими руками.

Роберт Одли глядел на эти дряхлые трясущиеся пальцы, на крошки табака, сыпавшиеся на коврик у камина, на то, как старик с трудом удерживает спичку. Он отвернулся и сделал несколько шагов по комнате, давая мистеру Молдону возможность сделать пару затяжек и хоть немного прийти в себя.

Потом резко обернулся к отставному лейтенанту и, напустив на себя чрезвычайно торжественный вид, заявил:

– Мистер Молдон, – при этом он пристально наблюдал, какое впечатление каждое его слово производит на старика, – Джордж Толбойз никогда не отплывал в Австралию! Я это знаю совершенно точно. Более того, он никогда не приезжал в Саутхемптон, а та ложь, которую вы мне сообщили 8 сентября, была вам продиктована в некоем телеграфном сообщении, полученном вами в тот же день!

Нечищенная глиняная трубка выпала из дрожащей руки и, ударившись о железную каминную решетку, разбилась, но старик этого даже не заметил, он сидел, весь дрожа и неотрывно глядя жалкими глазами на Роберта.

– Эта ложь была вам продиктована, а вы повторили ее мне, как заученный урок. На самом же деле вы не видели здесь Джорджа Толбойза после 7 сентября, как и я с того самого дня не видел его. Вы решили, что сожгли телеграфное сообщение, однако часть его уцелела и находится ныне у меня.

Лейтенант Молдон уже совершенно протрезвел.

– Что я наделал! – безнадежно произнес он. – О Господи! Что я наделал!

– В два часа дня 7 сентября, – продолжал Роберт все тем же безжалостным обвиняющим голосом, – Джорджа в последний раз видели живым и невредимым в некоем доме в Эссексе.

Роберт сделал паузу, чтобы убедиться в том, что слова его произвели должный эффект. Но выражение лица старика отнюдь не изменилось. Он по-прежнему сидел, весь дрожа и глядя остановившимися глазами, словно оцепенев от ужаса и отчаяния.

– В два часа того дня, – повторил Роберт, – моего несчастного друга видели живым и невредимым в… в одном доме, о котором я уже упоминал. С того часа и до сих пор я не имею о нем никаких известий, и никто его живым не видел. Я навел все необходимые справки, однако ожидаемых сведений так и не получил. Я все делал тщательно и терпеливо, не теряя надежды. И теперь я совершенно уверен, что он мертв.

Роберт Одли был готов к некоему взрыву отчаяния со стороны старика, тем не менее его до глубины души потрясло отражение на иссохшем, испитом лице Молдона тех душевных страданий, того немыслимого ужаса, которые он, видно, испытывал.

– Нет! – воскликнул отставной лейтенант срывающимся голосом. – Нет, нет, нет! Заклинаю вас именем Господним, не говорите так! Выбросьте из головы подобные мысли и не произносите их вслух! Не дай Бог, еще во сне привидится! Нет, он вовсе не мертв! Все что угодно – только не мертв! Может, он просто скрывается, а может, его подкупили, попросили исчезнуть… Но он не умер, нет, он жив!

Старик явно был вне себя от страха и не сознавал, что говорит. Он сжимал руками свою седую голову, раскачиваясь в своем кресле, будто помешанный. Его тощие руки больше не дрожали – они замерли будто в какой-то судороге.

– Я уверен, – продолжал Роберт все тем же суровым, обвиняющим тоном, – что мой друг не покидал Эссекса, и еще я уверен, что если он умер, то это произошло 7 сентября.

Старый пьяница сполз с кресла на пол и на коленях пополз к Роберту.

– О нет! Нет! Ради Бога, нет! – хрипло выкрикивал он. – Вы сами не знаете, что говорите! Вы даже не представляете, как вы меня мучаете! Не понимаете, что означают ваши слова!

– Я отлично понимаю и смысл и значение своих слов – так же отлично, как вижу вас, мистер Молдон.

– Ох, что же я делаю, что я делаю! – жалостно бормотал старик. Потом, с огромным усилием поднявшись на ноги и выпрямившись, он произнес в какой-то совершенно несвойственной ему новой манере, не лишенной некоторой гордости и самоуверенности – такая порой проявляется у человека даже в самом жалком положении. – Вы не имеете никакого права являться сюда и так пугать человека, который мирно посиживал за стаканчиком вина в пабе. У вас нет на это никакого права, мистер Одли! Даже офицер полиции, сэр, который… когда он… – Губы у старика так тряслись, что слова будто дробились на части и застревали у него в зубах. – Даже офицер полиции, говорю я, когда арестует вора или… – Мистер Молдон умолк, чтобы вытереть губы и немного успокоиться, что ему совершенно не удалось. – Так вот, когда арестуют вора… или убийцу. – Тут его голос совсем сорвался, и Роберт только по трясущимся губам старого пьяницы догадался, что тот хотел сказать. Однако вскоре Молдону удалось справиться с собой. – Полицейский всегда предупреждает, сэр, честно предупреждает, что арестованный может что-то сказать такое, что потом может обернуться против него… или против других людей. В законе… в законе, сэр, дается послабление… подозреваемому преступнику. А вы, сэр, вы приходите ко мне в дом, приходите тогда, когда я – в отличие от обычного, – а люди всегда вам подтвердят, что обычно я бываю трезв, – вы приходите и, видя, что я… несколько не в себе, вы… пользуетесь этой возможностью… чтобы запугать меня… это несправедливо, сэр… это…

И старик захлебнулся судорожными рыданиями, которые, казалось, вот-вот задушат его. Он без сил упал в кресло, уронил лицо на руки и дал волю слезам. Вероятно, из всех жалких и отвратительных сцен, что частенько разыгрывались в этих жалких домишках, – и все они были связаны с горем, бесстыдством, жестокостью, отчаянием и горькими разочарованиями, причиной которых является одна лишь нищета, – эта сцена была наиболее жалкой и отвратительной. Роберт Одли безнадежным и жалостливым взглядом смотрел на горько оплакивающего собственную гнусность мерзкого старика.

«Если бы я только мог предположить, что это кончится подобной сценой, – думал он, – я бы, вероятно, избавил старика от подобного унижения, а себя – от этого зрелища. Может, так оно было бы и лучше».

Убогая, потертая мебель, грязный пол, согбенная фигура старика, его седая голова на запятнанной скатерти посреди объедков и остатков жалкого обеда – все это перед глазами Роберта Одли вдруг словно застлала пелена, когда он вспомнил о другом человеке, тоже пожилом, однако столь отличном от этого во всех отношениях. Он подумал, что и тот, в высшей степени уважаемый и порядочный человек, тоже может мало-помалу дойти до подобного состояния, и, возможно, ему будет куда тяжелее и придется пролить куда более горькие слезы… У него самого на глазах даже выступили слезы при мыслях о поместье в Эссексе и о том, как был бы сражен его дорогой дядя возможным горем и бесчестьем.

«Зачем мне продолжать эти поиски? – подумал он. – Ведь это просто безжалостно и жестоко по отношению к дяде! Нет, это не я продолжаю их, это Его рука зовет меня все дальше и дальше по мрачному пути, конец которого мне страшно себе даже представить».

Он успел передумать о множестве вещей, а старик все сидел, уронив голову на стол и спрятав лицо, словно пытаясь справиться с горем и страданиями, но не имея на это сил.

– Мистер Молдон, – произнес Роберт после долгого молчания, – я не прошу у вас прощения за свои слова, я твердо уверен, что все это рано или поздно свалилось бы на вас – если не благодаря мне, то благодаря кому-либо еще. Видите ли, на свете есть такие вещи… – он замолк на мгновение, заколебавшись, однако рыдания не прекращались, – которые, как говорится, скрыть невозможно. Мне это расхожее утверждение представляется весьма справедливым, ибо люди пришли к такому заключению на основе собственного опыта или вычитали его из книг. Если… даже если бы я смирился с тем, что мой друг покоится в своей безвестной могиле, то вполне возможно, что какой-нибудь совершенно посторонний человек, никогда и не слыхавший о Джордже Толбойзе, мог бы совершенно случайно открыть тайну его смерти. Может быть, завтра, а может, через десять лет или век спустя… когда рука, ставшая причиной его смерти, станет прахом, как и он сам – землей в земле. Если бы я мог оставить это дело! Если бы я мог навсегда покинуть Англию, навсегда отказаться от малейшей возможности хотя бы случайно обнаружить новые улики, ведущие к раскрытию этой тайны, я бы так и сделал, причем с радостью! Но я не могу! Не могу! Существует некая сила помимо меня, и она заставляет идти вперед, к раскрытию этой тайны. Мне отнюдь не хотелось пользоваться вашим нынешним состоянием, равно как и слабостями других людей, но я обязан продолжать свое расследование, я обязан довести его до конца. Если вы желаете предупредить кого-нибудь об этом – предупреждайте! Если с тайной, к разгадке которой я приближаюсь с каждым днем, с каждым часом, связан кто-либо из близких вам людей, предупредите его, пусть бежит, пусть спасается, пока не поздно. Пусть покинет страну; пусть покинет всех, кто его знает, всех, кому его преступление может принести несчастье; пусть скроется – за ним никто не станет гнаться. Но если он пренебрежет вашим предупреждением, если попытается сохранить свое теперешнее положение – пусть поостережется! Пусть убоится меня, ибо в урочный час, клянусь, я не пощажу его!

Старик впервые за все это время поднял голову и вытер обтрепанным шелковым платком глаза и морщинистое лицо.

– Заявляю вам: я понятия не имею, о чем вы говорите! – сказал он. – И я не верю, что Джордж Толбойз умер.

– Я бы отдал десять лет собственной жизни, если б мог увидеть его живым, – грустно ответил Роберт. – Мне жаль вас, мистер Молдон, мне очень жаль всех нас!

– А я не верю, что мой зять умер, – бубнил упрямо отставной лейтенант. – Не верю, что бедняга мертв, и все тут!

Теперь он предпринимал жалкие попытки доказать Роберту, что этот взрыв отчаяния был вызван лишь горем по поводу исчезновения Джорджа Толбойза, однако притворялся он весьма неумело.

Вернулась миссис Плаусон, ведя маленького Джорджи, личико которого сияло теперь чистотой после усиленного употребления мыла и мочалки.

– Господи, помилуй! – воскликнула миссис Плаусон. – О чем это вы тут говорили? Мы аж в коридоре услыхали, как наш бедный старый хозяин плачет!

Маленький Джорджи забрался к деду на колени и принялся вытирать мокрое морщинистое лицо старика своими ладошками.

– Не плачь, дедушка, – приговаривал он, – не плачь! Можешь опять отдать мои часики в чистку, и добрый часовщик даст тебе денежки, чтоб заплатить налоги. Я не буду против, дедушка. Пойдем к часовщику, к тому часовщику на Хай-стрит, ты же знаешь, у которого над дверью висят золотые шары, что указывают, что он приехал из Лобар… Ломбар… Ломбардшира. Ну, пойдем же, дедушка!

Малыш достал из кармашка свои изукрашенные драгоценными камешками часы и направился к двери, гордый тем, что у него есть некий талисман, который, как он успел уже не раз убедиться, весьма полезен для деда.

– У нас в Саутхемптоне водятся волки, – заявил мальчик Роберту, подкрепляя свои слова торжественным кивком. – Дедушка всегда, когда берет мои часики, говорит, что это для того, чтобы отпугнуть волков. А там, где вы живете, тоже водятся волки?

Молодой барристер не ответил на этот важный вопрос, только попытался остановить Джорджи, уже тащившего деда к дверям.

– Твоему дедушке сегодня вовсе не нужны твои часики, Джорджи, – серьезно сказал он.

– Тогда почему он плачет? – наивно удивился малыш. – Он всегда очень грустный, когда ему нужны часики, и всегда бьет себя по голове, прямо по лбу! – И мальчик продемонстрировал, как ведет себя в подобных случаях его дед. – А еще дедушка говорит, что она, то есть та красивая тетя, просто заставляет его, а сам он больше уже не в силах отпугивать волков. И я всегда ему говорю: «Дедушка, возьми мои часики!» И он тогда обнимает меня и говорит: «Ох, мой маленький ангел, благослови тебя Господь! Ну разве я могу забрать часики у моего ангела?» – и плачет; только не так, как сегодня, не так громко, понимаете? У него только слезы текут по щекам, но в коридоре совсем не слышно, что он плачет.

Как ни жалостливо звучал рассказ мальчика, на старика он как будто оказал совсем иное воздействие: тот даже приободрился, встал и два или три раза прошелся по комнате, потом пригладил свои растрепанные волосы, поправил галстук с помощью миссис Плаусон, которая явно сгорала от любопытства.

– Бедный старый джентльмен, – сказала она, глядя на Роберта. – Отчего это, сэр, он так расстроен?

– Умер его зять, – ответил тот, не сводя глаз с миссис Плаусон. – Умер через полтора года после смерти своей жены Хелен, похороненной на кладбище в Вентноре.

Лицо миссис Плаусон почти не изменилось, однако глазки ее отчего-то скользнули в сторону, и она в очередной раз вынуждена была облизать губы, прежде чем что-либо сказать.

– Так, значит, бедный Джордж Толбойз умер! – произнесла она. – И в самом деле, дурная новость!

Маленький Джорджи при этих словах поднял глаза на деда.

– Кто умер? – переспросил он. – Это меня зовут Джордж Толбойз, но я не умер! А кто умер?

– Другой человек, тоже по фамилии Толбойз, Джорджи.

– Бедненький! И его теперь засунут в яму?

У мальчика было весьма распространенное и внедренное «мудрыми» взрослыми представление о смерти, которое заставляет ребенка думать только о земле и могиле, но никогда – о более возвышенных вещах.

– Мне бы хотелось поглядеть, как его будут засовывать в яму, – заметил Джорджи, помолчав немного. Он уже не раз присутствовал на похоронах и, благодаря хорошенькому личику, считался в округе весьма ценным плакальщиком. Поэтому ему уже привычная печальная церемония погребения представлялась чем-то вроде торжественного празднества, где главное место занимают красивая черная карета, вино и торт.

– Так вы не возражаете, если я заберу Джорджи с собой, мистер Молдон? – спросил Роберт.

Возбуждение старика к тому времени уже улеглось. Он отыскал еще одну трубку за покрытой слоем пыли рамой зеркала и теперь пытался ее раскурить с помощью свернутой в жгут бумажки.

– Вы не возражаете, мистер Молдон?

– Нет, сэр, нет. Вы ведь его опекун, и у вас есть все права везти мальчика, куда пожелаете. Он, конечно, служил мне единственной утехой в старости и одиночестве, но я уже смирился с мыслью, что потеряю его. Я… я… может, не всегда исполнял свой долг по отношению к нему, сэр, в смысле… в смысле образования… и в смысле обуви тоже. Вы же знаете, как быстро маленькие мальчики снашивают обувь, сэр, хотя это, может, и трудновато понять такому молодому мужчине, как вы. Может, я иной раз и не пускал его в школу, а иногда ему приходилось ходить в рваных ботинках – когда у нас не хватало денег, но я всегда относился к нему по-доброму. Нет, сэр, сколько бы вы его ни спрашивали, не думаю, чтобы мальчик когда-нибудь пожаловался, что дедушка хоть раз обидел его грубым словом.

Тут Джорджи, проникшись горестными чувствами деда, разразился слезами и заявил, что никогда его не покинет.

– Мистер Молдон, – сказал Роберт Одли сочувственно и сурово одновременно, – когда я вчера вечером обдумывал сложившееся положение, я вряд ли представлял себе, что оно может оказаться столь плачевным. Всем нам остается уповать только на Господа! Я считаю своим долгом забрать у вас мальчика; однако я немедленно отдам его в самую лучшую школу Саутхемптона; и даю вам слово чести, что не стану вытягивать из невинного и простодушного ребенка ничего, что каким-либо образом… – тут он внезапно оборвал себя. – Я хочу сказать, что не стану использовать мальчика в целях своего расследования. Я не офицер полиции; к тому же, мне кажется, ни один следователь не стал бы допрашивать ребенка…

Старик не отвечал, он сидел, прикрыв лицо одной рукой, а в безжизненных пальцах другой держа давно погасшую трубку.

– Уведите мальчика, миссис Плаусон, – произнес он наконец. – Уведите его и оденьте как следует. Он поедет с мистером Одли.

– А я вот что скажу: нехорошо это со стороны молодого джентльмена – забирать у старого дедушки его единственную отраду! – заявила вдруг миссис Плаусон, впрочем, выражая свое негодование вполне уважительным образом.

– Помолчите, миссис Плаусон! – жалобно воскликнул старик. – Мистеру Одли лучше знать. Я… мне уже недолго осталось, скоро я перестану раздражать всех своим присутствием на этом свете.

Сквозь грязные пальцы, которыми он закрывал покрасневшие глаза, медленно просочились две слезинки.

– Господь свидетель, я никогда не обижал вашего друга, сэр, – заметил он как бы между прочим, когда миссис Плаусон и Джорджи вышли. – И никогда не желал ему зла. Он был хорошим зятем, по-доброму ко мне относился – получше, чем иные сыновья к своим отцам. И я никогда ничего дурного ему не делал. Я… я, может, растратил его деньги, и мне очень жаль, сэр, что так вышло, очень-очень жаль. Но я не верю, что он умер, нет, сэр, не верю! – Он отнял руку от лица и посмотрел на Роберта ожившими вдруг глазами. – Говорю вам, я в это не верю, сэр! Ну как такое могло случиться?

Роберт не ответил. Он лишь печально покачал головой и, подойдя к окну, из-за полузасохших кустов гераней стал смотреть, как на заброшенном пустыре играют местные дети.

Вскоре вернулись миссис Плаусон и Джорджи, закутанный в пальто и в шарф. Роберт взял мальчика за руку.

– Попрощайся с дедушкой, Джорджи.

Малыш подбежал к старику и прильнул к нему, целуя в мокрую от слез щеку.

– Не плачь, дедушка, – сказал он. – Я буду теперь ходить в школу, выучусь и стану умным, а потом вернусь домой к тебе и к миссис Плаусон! Ведь правда? – спросил он, повернувшись к Роберту.

– Да, дорогой, конечно, вернешься. Со временем.

– Уходите же, сэр, уходите! – воскликнул мистер Молдон. – Вы разбиваете мне сердце!

Мальчик снова взял Роберта за руку, он был очень доволен, что пойдет в школу, хотя и жизнь с пьяницей-дедом тоже казалась ему неплохой и вполне счастливой, потому что тот искренне любил внука, баловал его и позволял делать все, что тому захочется. Юный Джорджи Толбойз привык поздно ложиться, плотно ужинать, причем есть на ночь тяжелые и самые неподходящие для желудка блюда, а порой получать и глоток-другой рома, разбавленного водой, из стакана деда.

На пути в гостиницу «Дельфин» он без умолку болтал, что-то рассказывая Роберту, однако тот почти все время хранил молчание.

В таком городе, как Саутхемптон, найти хорошую школу для мальчика было нетрудно. Роберта Одли тут же направили в прелестный дом, расположенный недалеко от центральной улицы, и он, оставив Джорджи в «Дельфине» под присмотром одного добродушного официанта, которому, видно, нечем было заняться, кроме как глядеть в окно да сдувать несуществующие пылинки с вымытых и отполированных столов, отправился в заведение мистера Марчмонта, гордо именовавшееся «Академией для юных джентльменов».

Роберт нашел мистера Марчмонта весьма разумным человеком, а входя в школу, успел рассмотреть и группу симпатичных «юных джентльменов», направлявшихся в город под присмотром двоих наставников.

Барристер заявил директору, что его дорогой друг, несколько месяцев назад отплывший в Австралию, видимо, погиб; маленький Джордж Толбойз оставлен на его попечение. А теперь ему хотелось бы, чтобы ребенок учился в этой замечательной школе. Однако же он убедительно просит уважаемого мистера Марчмонта не допускать к Джорджи никаких посетителей, если те не предъявят рекомендательного письма от него, Роберта Одли. Уладив все вопросы в ходе короткой деловой беседы, он вернулся в гостиницу, чтобы забрать Джорджи, и обнаружил, что мальчик вполне успел подружиться с официантом, поскольку этот добрый человек показал ему массу интересных вещей, которые можно обнаружить на Хай-стрит.

Бедный Роберт имел примерно такое же представление об интересах маленьких детей, как о потребностях белых слонов. У него в детстве были бесчисленные морские свинки, канарейки, собаки – и он всегда заботился о них; но никогда на его попечение не оставляли пятилетнего малыша.

Он попытался, например, вспомнить, чем его самого кормили двадцать пять лет назад.

«Кажется, мне давали много хлеба с молоком и еще вареную баранину… – вспоминал он. – И, насколько я помню, мне все это казалось не очень-то вкусным. Интересно, любит ли Джорджи молоко с хлебом и вареную баранину?»

Он несколько минут задумчиво стоял, дергая себя за ус и глядя на мальчика, затем сказал:

– Ты, верно, проголодался, Джорджи?

Мальчик кивнул, а официант тут же проявил инициативу и провел их к столу, сдув с него очередную невидимую пылинку, прежде чем постелить белоснежную скатерть.

– Тогда, может, мы закажем ланч?

Мальчик рассмеялся:

– Ланч! Так ведь полдень давно миновал, и я уже пообедал!

Роберт почувствовал, что зашел в тупик. Что еще можно предложить ребенку в три часа дня?

– Тогда мы закажем молоко и булочки, Джорджи, – наконец решил он. – Официант, принесите нам молока с булочками. И пинту рейнвейна.

Юный Толбойз скорчил гримасу.

– Я не люблю молоко, – заявил он. – Не люблю! Мне нравятся такие вещи, которые дедушка называет «вкуснятинкой». Я бы хотел телячью котлету, вот! Дедушка говорил, что он однажды здесь обедал и что здесь готовят отличные телячьи котлеты, он так сказал. Пожалуйста, можно мне телячью котлету, посыпанную крошками, которую жарят в яйце, и лимонный сок? Можно? – Потом добавил, обращаясь к официанту: – Дедушка знаком с вашим поваром. Этот повар – такой добрый джентльмен, он мне один раз подарил шиллинг, когда дедушка приводил меня сюда. И повар одет гораздо лучше, чем дедушка, даже лучше, чем вы! – И он с осуждающим видом ткнул пальчиком в грубошерстное пальто Роберта.

Роберт был поражен. Как следует обращаться с этим маленьким Эпикуром пяти лет от роду, который не желает слышать о молоке с хлебом и требует телячью котлету?

– Я знаю, что тебе нужно, малыш! – воскликнул он наконец. – Я угощу тебя настоящим обедом!

Официант удовлетворенно кивнул.

– Честное слово, сэр, – сказал он одобрительно, – мне кажется, юный джентльмен прекрасно разбирается в таких вещах.

– Да-да, мы отлично пообедаем, Джорджи, – повторил Роберт. – Жюльен, копченый угорь, котлеты, дичь и пудинг. Как тебе это понравится?

– Не думаю, что юный джентльмен откажется, сэр, стоит ему только все это увидеть, – заметил официант. – Значит, угорь, жюльен, котлеты, дичь и пудинг. Пойду скажу повару, сэр. В какое время подать обед, сэр?

– Ну, скажем, в шесть вечера. А потом Джорджи отправится в свою новую школу, чтобы поспеть к отбою. Вы, я полагаю, сумеете пока занять мальчика? У меня есть неотложные дела в городе, и мне не с руки брать его с собой. Ночевать я буду здесь, в отеле. Ну, Джорджи, веди себя хорошо и постарайся нагулять аппетит к шести часам.

Роберт Одли оставил мальчика на попечение не слишком обремененного работой официанта, а сам двинулся в сторону моря по пустынному берегу реки, прочь от городских стен, по направлению к маленьким селениям выше по течению.

Он намеренно пошел на прогулку один, без мальчика, и бродил так до самых сумерек под легким снежком.

Потом он вернулся в город и навел на вокзале справки о поездах, отправляющихся в Дорсетшир.

«Надо выехать завтра рано утром, – думал он, – чтобы до исхода дня успеть повидаться с отцом Джорджа. Я ему расскажу все – все, кроме причины собственной заинтересованности в раскрытии этой тайны и в том, кого я подозреваю; и пусть он решает, что следует предпринять».

Малыш Джорджи оказал самое серьезное внимание обеду, которым угостил его Роберт. Он выпил светлого эля, причем в количестве, которое даже несколько встревожило его опекуна, и вообще вовсю радовался, выказав прекрасный аппетит и воздав должное жареному фазану в хлебном соусе, что казалось совершенно несвойственным его возрасту. В восемь вечера за ним приехал заказанный кеб, и Джорджи отбыл в самом превосходном расположении духа с совереном в кармане и с письмом на имя мистера Марчмонта; в конверт был также вложен чек на расходы по приобретению подобающей одежды для юного джентльмена.

– Это просто здорово, что мне купят новую одежду, – сказал он, прощаясь с Робертом. – Миссис Плаусон уже столько раз чинила мою старую! А теперь ее можно отдать Билли.

– А кто такой Билли? – спросил Роберт, смеясь над рассуждениями малыша.

– Билли – это маленький братик бедной Матильды. Он, знаете, совсем невоспитанный. Матильда, правда, тоже была невоспитанная, необразованная, так все говорят, но она…

Но тут кебмен щелкнул кнутом, лошадь тронулась, и кеб отъехал, так что Роберт не успел услышать более ни слова о бедной необразованной Матильде.