Мистер Одли встал из-за стола и прошел к шкафчику, где хранил тот список событий, который составил в связи с исчезновением Джорджа Толбойза. Он открыл дверцы, достал из ящичка с надписью «Важные документы» сложенный лист и сел за письменный стол. К тому, что было записано ранее, прибавилось еще несколько пунктов.

– Господи, помоги! – пробормотал он. – Возможно, эта бумага, которую пока не видел ни один прокурор, станет первым в моей жизни резюме уголовного дела!

Он писал еще с полчаса, затем положил сей действительно важный документ обратно в ящичек и запер шкаф. После чего, взяв свечу, прошел в гардеробную, где стояли его чемоданы и сундук Джорджа Толбойза.

Из кармана он достал связку ключей и стал по очереди пробовать их, пытаясь открыть сундук. Старый разболтанный замок был самой примитивной конструкции, так что с пятой попытки ключ легко повернулся в нем.

– Такой замок и взламывать-то нет нужды, – пробормотал Роберт, поднимая крышку.

Он медленно извлек все содержимое сундука, вынимая каждую вещь по отдельности и аккуратно складывая их на кресло рядом. Он обращался с вещами друга очень аккуратно, даже уважительно, будто в честь его памяти. Так на свет постепенно появились траурный костюм, старые пенковые трубки, грязные, сильно поношенные перчатки, уже ничем не напоминавшие о своем парижском происхождении, старинные афиши с полустертыми фамилиями давно умерших и позабытых публикой актеров, пустые пузырьки из-под одеколона, еще таившие в себе сладкие запахи, связки писем с аккуратными наклейками, где обозначено было имя отправителя, затем вырезки из старых газет и несколько растрепанных и ветхих книг, каждая из которых тут же распадалась в неосторожных руках, точно колода карт. Но среди всего этого хлама, где каждая вещь некогда имела свой смысл и назначение, Роберт так и не обнаружил того, что он искал – писем Джорджу от его покойной жены Хелен. Он прекрасно помнил, что Джордж не раз упоминал о существовании этих писем, и однажды даже сам видел, как тот дрожащей рукой перебирает выцветшие листы, потом аккуратно складывает вновь, перевязывает выцветшей лентой, которая тоже некогда принадлежала Хелен, и тщательно прячет в свой сундук. Может быть, конечно, он сам впоследствии вынул оттуда эти письма; однако вполне вероятно и то, что письма после его исчезновения похитила чья-то чужая рука; ясно было лишь одно: письма пропали.

Роберт Одди устало вздохнул и стал складывать вещи в сундук в том же порядке, как вынимал. Взяв в руки стопку книг, он заколебался.

– Книги я, пожалуй, пока убирать не буду, – пробормотал он. – Может быть, в них мне удастся еще обнаружить что-нибудь интересное.

Библиотека Джорджа отнюдь не поражала своим разнообразием и оригинальностью. Старое греческое издание Нового Завета, итонская грамматика латинского языка, французская брошюра о кавалерийских сабельных упражнениях; потрепанный томик «Тома Джонса», твердый кожаный переплет которого держался буквально на одной нитке; «Дон Жуан» Байрона, набранный убийственно мелким шрифтом, изобретенным, должно быть, с целью удовлетворить запросы окулистов и оптиков; да еще толстый иллюстрированный рождественский сборник, переплетенный в выцветший алый с золотом шелк.

Роберт Одли запер сундук и забрал книги в гостиную. Миссис Малони как раз заканчивала прибирать со стола. Он сложил книги на маленьком столике в углу и стал терпеливо дожидаться, пока экономка кончит возиться с посудой. Для обычного успокаивающего средства – пенковой трубки – у него было неподходящее настроение; французские романы в желтых обложках, выстроившиеся на полке, тоже ничуть его не привлекали; он было открыл томик Бальзака, но все время видел перед собой лишь золотистые кудри леди Одли, вздрагивая от невольных ассоциаций с метафизической чертовщиной «Шагреневой кожи» и чудовищными ужасами «Кузины Бетти». Книга закрылась как бы сама собой, и он сел, продолжая устало наблюдать за миссис Малони, которая выгребла остатки золы из камина, подбросила дров, задвинула темные шелковые занавеси на окнах, удовлетворила скромные запросы канареек и наконец, выйдя в прихожую, которая вообще-то должна была служить комнатой для секретаря, натянула свой капор и пожелала мистеру Одли спокойной ночи. Когда дверь за почтенной ирландкой закрылась, Роберт нетерпеливо поднялся с кресла и принялся мерять комнату шагами.

– И зачем мне только все эти хлопоты! – рассуждал он сам с собой. – Ведь я прекрасно понимаю, куда в итоге заведет меня это расследование – день за днем, шаг за шагом я приближаюсь к выводу, которого мне следовало бы избегать! Я будто привязан к колесу Судьбы, которое влечет меня за собой помимо моей воли. Может быть, уже пора остановиться и сказать, что я уже выполнил свой долг перед пропавшим другом – ведь я терпеливо разыскивал его, но тщетно. Оправданным ли будет такое мое решение? Оправданным ли будет мое желание бросить недоделанной ту цепь, которую я с таким трудом ковал, прибавляя одно звено к другому, или же я обязан добавлять к этой роковой цепи все новые и новые звенья, пока последняя заклепка не займет свое место и круг не замкнется? Я уверен, я знаю, что мне не суждено более увидеть своего друга и что тут не помогут никакие мои усилия. Если честно, то я считаю его умершим. Должен ли я выяснить, где и каким образом он умер? Или же, будучи, как я считаю, на пути к раскрытию этой тайны, я наношу ущерб его памяти? А может быть, наоборот, я оскорблю его память, если прекращу свои изыскания и остановлюсь на достигнутом? Что же мне предпринять? Как поступить?

Роберт согнулся, поставил локти на колени и опустил лицо в ладони. Единственный мотив всего его теперешнего поведения столь сильно успел воздействовать на него, что переменилась даже сама основа его характера: из ленивого и равнодушного к жизни человека он превратился в истинного христианина, каковым никогда до той поры назвать себя был не вправе; в христианина, не только сознающего собственные слабости, но и стремящегося всеми силами к выполнению своего долга, к достижению той необычной цели, которую он сам поставил перед собой, следуя самым искренним и благородным своим побуждениям; в христианина, во всем полагающегося на помощь более сильной руки, чем его собственная, руки, способной указать единственно верный путь – руки Господа. В тот вечер он – вероятно, впервые в жизни – по-настоящему молился от всего сердца, неотрывно думая о Джордже Толбойзе. Когда он наконец поднял голову, прервав свои грустные размышления, в глазах его светилась твердая уверенность в правильности сделанного выбора.

– Первое – восстановить справедливость по отношению к мертвым, – сказал он. – Что же до милости к живым, то об этом – потом.

Роберт подвинул кресло к столу, подкрутил лампу и принялся внимательно просматривать книги Джорджа.

Он сперва разглядывал ту страницу, на которой обычно расписывается владелец книги; а затем просматривал весь томик целиком в надежде обнаружить какой-нибудь клочок бумаги, возможно, записку, позабытую меж страниц. На первой странице латинской грамматики четким полудетским почерком было выведено: Джордж Толбойз; на французской брошюре, прямо на обложке, было небрежно нацарапано «Дж.Т.», причем почерк было тоже легко узнать – крупный и неряшливый почерк уже взрослого Джорджа; «Том Джонс» был, по-видимому, приобретен у букиниста, поскольку его украшала дата – 14 марта 1788 года – и надпись, свидетельствующая о том, что книга куплена в подарок неким Джеймсом Эндерли уважаемому мистеру Томасу Скроутону; на «Дон Жуане» и Евангелии не было вообще никаких надписей. Роберт вздохнул свободней: он добрался уже до последней книги и ничего так и не выяснил; остался лишь алый с золотом рождественский сборник – и все. Сборник был 1845 года. На гравюрах были изображены роскошно одетые по тогдашней моде дамы, хотя изображения давно выцвели и были покрыты пятнами от сырости; их пышные костюмы выглядели ныне карикатурными, даже гротескными; их красота – поблекшей и вообще довольно простецкой. Даже стихи в этом сборнике (видно, скудный свет единственной свечи сочинившего их поэта не давал ему достаточно четко выразить свои мысли) были удивительно старомодны, словно звуки лиры, чьи струны ослабли под воздействием времени и сырости. Роберт Одли не стал уделять внимания этим образчикам посредственной поэзии относительно недавнего прошлого. Он быстро просмотрел книжку, выискивая какие-нибудь способные послужить его целям записи или, может быть, клочок письма, которым воспользовались как закладкой. Но не обнаружил ничего, за исключением локона золотистых волос столь прелестного оттенка, какой встречается крайне редко, разве что на головке ребенка – то были солнечно-золотистые кудри совершенно естественного цвета; таким же естественным кажется нежный завиток виноградной лозы. Этот прелестный локон был совершенно иным, чем те, тоже мягкие и нежные, но совершенно прямые и заурядные волосы, которые хозяйка домика в Вентноре передала Джорджу Толбойзу после смерти его жены. Роберт Одли тщательно завернул локон в кусочек бумаги, запечатал его своим перстнем и спрятал рядом со своей памятной запиской о событиях, связанных с исчезновением Джорджа Толбойза, и с письмом Алисии – в ящичек с надписью «Важные документы». Он уже собирался присоединить сборник к остальным книгам, когда вдруг заметил, что две чистых страницы в начале томика слиплись. Роберту так хотелось довести свое исследование до конца, что он даже взял на себя труд отделить эти страницы друг от друга с помощью ножа для бумаги. И был вознагражден за свое рвение: внутри оказались сразу три надписи, сделанные разными почерками! Первая была датирована аж тем самым годом, когда этот сборник был опубликован, и свидетельствовала, что данная книга является собственностью некоей мисс Элизабет-Энн Бинс, которая получила сей бесценный том в качестве награды за прилежание и послушание от совета Кэмфордской семинарии в Торки. Вторая надпись была сделана пятью годами позже уже самой мисс Бинс, которая подарила эту книгу в знак своего «неизменного восхищения и уважения» (у мисс Бинс явно были романтические наклонности) своей любимой подруге Хелен Молдон. Третья надпись относилась к сентябрю 1853 года и принадлежала Хелен Молдон, пожелавшей подарить сборник Джорджу Толбойзу. И вот тут-то, при чтении третьей надписи, лицо Роберта Одли вдруг залила свинцовая бледность.

– Так я и думал! – с тяжелым вздохом произнес молодой человек, захлопывая книгу. – Господь свидетель, я готовил себя к худшему, и это худшее свершилось. Теперь мне все ясно. И следующим моим шагом будет поездка в Саутхемптон: мальчика необходимо передать в более надежные руки.