На следующее утро, ровно в одиннадцать, мистер Роберт Одли уже сидел за отлично сервированным маленьким столиком и завтракал; его ужасные собаки устроились по обе стороны от его кресла, наблюдая за ним жадными глазами и полуоткрыв пасти в ожидании кусочка бекона или хлеба с маслом. На коленях у Роберта лежала местная газета, и он тщетно пытался прочесть наконец хотя бы первую страницу, заполненную объявлениями о продаже скота, новейших патентованных лекарств и прочими не менее интересными сведениями.

Погода переменилась, и снег, без конца сыпавшийся из темных низких туч все последние дни, теперь укутал землю белым пушистым покрывалом, засыпал крыши и окна домов, и вокруг сразу стало светлее.

На пустынной дороге, что вела в сторону Одли, не было заметно ни единого следа.

– Чудный пейзаж, – пробормотал Роберт, осматривая окрестности, – особенно для человека, привыкшего к жизни в Темпле!

И тут, к своему вящему удивлению, он заметил карету, медленно тащившуюся вверх по склону холма, несмотря на все еще очень сильный снегопад.

– Интересно, у кого это не хватило терпения усидеть дома в такую ужасную погоду, – пробормотал Роберт, возвращаясь в свое кресло у камина.

Однако не успел он усесться поудобнее, как в комнату вошла Фиби Маркс и сообщила о прибытии леди Одли.

– О господи! Просите ее скорее сюда, – воскликнул Роберт и, едва Фиби вышла из комнаты, добавил себе под нос: – Неправильный ход, миледи. От вас я такого не ожидал.

Леди Одли прямо-таки сияла красотой и весельем, несмотря на морозное и мрачноватое январское утро. Носы большинства людей обычно жестоко страдают от жестоких укусов Деда Мороза, однако носик миледи даже ничуточки не покраснел; другие почему-то всегда выглядят бледными до синевы, а губы у них трескаются от холодного ветра, однако прелестный ротик миледи по-прежнему напоминал бутон розы, а на щеках играл яркий свежий румянец.

Она была укутана в те самые соболя, что Роберт Одли привез ей из России, а ручки спрятала в муфту, такую огромную, что она казалась больше самой этой изящной дамы.

Выглядела она такой хрупкой и по-детски беспомощной, что у Роберта на лице даже отразилось некое сочувствие и жалость, когда она подошла к камину и стала греть свои маленькие, обтянутые перчатками ручки.

– Какое утро, мистер Одли, – произнесла она, – какое ужасное утро!

– И в самом деле! Но зачем же вы выехали из дому в такую холодную погоду, миледи?

– Потому что мне хотелось повидаться с вами. Да-да!

– Неужели!

– Но это действительно так. – Миледи немного смутилась и чуть не оторвала пуговицу на своей перчатке, так резко она ее дернула. – Видите ли, мистер Одли, мне кажется, что с вами обошлись несправедливо, неправильно, что… что, короче говоря, у вас есть причины обижаться, и перед вами следует извиниться.

– Мне не нужны никакие извинения, леди Одли.

– Нет, извиниться перед вами совершенно необходимо, – спокойно возразила миледи. – Давайте обойдемся без излишних церемоний, Роберт, хорошо? Вам ведь прекрасно жилось в Одли, и мы были очень рады, что вы гостите у нас, но надо же было моему дорогому супругу вдруг вообразить такую нелепость, что ваше пребывание у нас может оказаться опасным для спокойствия души его бедной маленькой жены? Представьте, он вообразил, что раз в доме находится молодой человек двадцати восьми – или двадцати девяти? – лет от роду, который любит посиживать со своей сигарой у миледи в будуаре, то, разумеется, его семейному счастью грозит гибель.

Леди Одли говорила очаровательно живо, точно ребенок, что очень ей шло и казалось совершенно естественным. Роберт смотрел на нее почти с грустью.

– Леди Одли, – произнес он, – да избавит нас Господь, как меня, так и вас, от желания причинить хотя бы малейшую боль доброму сердцу сэра Майкла или навлечь позор на его седую голову! Но, по-моему, все же лучше мне держаться подальше от вашего дома, а может быть – и никогда не переступать его порог!

Слушая его, миледи неотрывно смотрела на огонь в камине, однако при последних его словах вдруг подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза – вопрос был столь явственно написан у нее на лице, что молодой барристер прекрасно все понял.

– О, прошу вас, не волнуйтесь, леди Одли, – серьезно сказал он. – Вы не услышите от меня сентиментальной чепухи в стиле Бальзака или Дюма-сына. Старшины любой корпорации барристеров, и прежде всего «Внутреннего Темпла», подтвердят вам, что Роберт Одли не подвержен модным эпидемическим поветриям, первыми признаками которых являются отложные воротнички и галстуки в подражание Байрону. Уверяю вас, мне действительно жаль, что в этом году я вообще переступил порог дядюшкиного дома, однако причиной тому являются отнюдь не сентиментальные переживания.

Миледи пожала плечами.

– Если вам угодно говорить загадками, мистер Одли, – сказала она, – то уж простите меня, бедную глупую женщину, я разгадывать их не в состоянии.

Роберт промолчал.

– Однако мне страшно интересно, – спросила вдруг миледи, совершенно меняя тон, – что могло заставить вас поселиться в столь мрачной таверне?

– Любопытство.

– Любопытство?

– Да. Меня заинтересовал этот человек с бычьей шеей, темно-рыжими волосами и мерзкими серыми глазками. Опасный человек, миледи, не хотел бы я оказаться в его власти!

Лицо леди Одли вдруг резко переменилось: прелестный алый румянец исчез, сменившись восковой бледностью, синие глаза гневно блеснули.

– Что я вам такого сделала, Роберт Одли! – воскликнула она с неожиданной страстью. – За что вы меня так ненавидите?

Он отвечал очень печально:

– У меня был друг, леди Одли, друг, которого я любил всем сердцем, но когда я потерял его, боюсь, мои чувства по отношению к другим людям претерпели некоторые изменения в худшую сторону.

– Вы имеете в виду мистера Толбойза, который уехал в Австралию?

– Да, я говорю о том самом мистере Толбойзе, который, как меня уверяли, поехал в Ливерпуль, чтобы далее следовать в Австралию.

– Так вы не верите, что он уехал из Англии?

– Не верю.

– Но почему?

– Прошу прощения, леди Одли, но мне бы не хотелось отвечать на этот вопрос.

– Как вам угодно, – беспечно произнесла она.

– Через неделю после того, как мой друг пропал, – продолжал Роберт, – я опубликовал объявления в сиднейских и мельбурнских газетах, прося его отозваться, если он находится в одном из этих городов, и сообщить мне о своем местонахождении; кроме того, я просил всякого, кто знал или видел его в Австралии либо на пути в Англию переслать мне любые сведения о нем. Джордж Толбойз покинул Эссекс – точнее, исчез из Эссекса – 7 сентября. К концу текущего месяца я рассчитывал получить хоть какой-нибудь ответ на свои объявления. Сегодня 27 января.

– А если вы так ничего и не получите? – спросила леди Одли.

– Если я так ничего и не получу, то буду считать, что некоторые мои опасения небезосновательны и пора действовать.

– Что значит «действовать»?

– Ох, леди Одли, вы мне лишний раз напоминаете, сколь я беспомощен! Моего друга могли, например, убить в этой самой таверне; ударить ножом в сердце возле того камина, у которого мы с вами сейчас стоим. И я могу прожить здесь хоть целый год и уехать, так и не узнав ничего о его судьбе. Что мы знаем о тайнах, которыми полны иные, хорошо знакомые нам, дома? Да зайди я завтра, к примеру, в то плебейское жилище, где небезызвестная Мария Мэннинг и ее муж убили своего гостя, у меня ведь не возникло бы ни малейших неприятных ощущении от той давнишней трагедии. Грязные дела нередко вершились под самыми гостеприимными кровлями; ужасные преступления не раз совершались друзьями жертвы в самой что ни на есть домашней обстановке, и не оставалось никаких следов там, где происходили жестокие убийства. Я не верю ни в чудесную силу мандрагоры, ни в пятна крови, которые не в силах вывести даже время. Скорее я готов поверить в то, что мы, сами того не ведая, можем порой попасть прямо туда, где свершилось преступление, можем окунуться в атмосферу этого места, но это вовсе не помешает нам дышать столь же свободно, как и прежде. Я готов поверить, что можно смотреть улыбающемуся убийце прямо в лицо и восхищаться его спокойствием и красотой.

Миледи рассмеялась.

– У вас, кажется, особый вкус к подобным описаниям, – сказала она чуть презрительно. – Вам бы следовало служить в полиции, детективом.

– Вы правы, порой мне кажется, что из меня вышел бы неплохой детектив.

– Почему вы так считаете?

– Прежде всего потому, что у меня есть терпение.

– Однако вернемся к Джорджу Толбойзу, о котором вы, кажется, забыли, увлекшись вашими бесподобными описаниями. Что, если вы так и не получите ответа на свои объявления?

– Я сделаю вывод – и достаточно оправданный, – что мой друг мертв.

– И тогда вы?..

– Тогда я примусь за изучение тех вещей, которые он оставил у меня в квартире.

– Вот как! И что же это за вещи? Пальто, костюмы, сапоги, пенковые трубки, надо полагать, – смеясь, заметила леди Одли.

– Нет, преимущественно это письма. Письма от его друзей, его соучеников, от его отца и от офицеров из того полка, где он служил.

– А еще?

– И письма его жены.

Миледи некоторое время молчала, задумчиво глядя на огонь.

– А вы когда-нибудь видели письма, написанные покойной миссис Толбойз? – наконец спросила она.

– Ни разу. Бедняжка! Ее письма, впрочем, вряд ли способны пролить свет на тайну исчезновения моего друга. Осмелюсь предположить лишь, что она писала самым обычным женским почерком. Лишь немногие из женщин обладают почерком, столь очаровательным и необычным, как ваш, леди Одли!

– Ах да, вы же знаете мой почерк…

– Да, его я отлично запомнил.

Миледи, видимо, наконец согрев руки, подняла свою огромную муфту, брошенную в кресло, и собралась уходить.

– Значит, вы отказываетесь принять мои извинения, мистер Одли? – кокетливо посмотрела она на него. – Однако я надеюсь, вы не сомневаетесь в искренности моих чувств по отношению к вам?

– О нет, как можно, миледи!

– Тогда прощайте. Позвольте мне дать вам лишь один совет: не задерживайтесь надолго в этом ужасном доме, где гуляют сквозняки, если не хотите вернуться в Лондон с ревматизмом.

– Я уезжаю завтра утром. В Лондоне меня, вероятно, уже ждут письма.

– Тогда еще раз – прощайте.

Она протянула ему руку, он нежно пожал ее. Ее ладонь казалась столь маленькой и хрупкой, что, чудилось, ее ничего не стоило бы сломать обычным крепким рукопожатием.

Роберт проводил леди Одли до экипажа и некоторое время смотрел ему вслед: карета почему-то свернула не в сторону Одли, а по направлению к Брентвуду, который отделяло от деревушки Маунт-Станнинг миль шесть.

Часа через полтора, когда Роберт, стоя на крыльце, курил сигару и смотрел на засыпанные снегами поля, карета вновь подъехала к таверне, но на сей раз пустая.

– Вы уже отвезли миледи домой? – спросил Роберт у кучера, зашедшего выпить кружку горячего пряного эля и погреться.

– Нет, сэр, я возвращаюсь со станции в Брентвуде. Миледи уехала в Лондон поездом в двенадцать сорок.

– В Лондон?

– Да, сэр.

– Значит, миледи отправилась в Лондон! – бормотал Роберт, вернувшись в свою маленькую гостиную. – Тогда мне лучше немедленно последовать за ней. И если я не ошибаюсь, то знаю, где ее там искать!

Он сложил вещи в саквояж, заплатил по счету – Фиби Маркс тщательно пересчитала полученные от него деньги, – взял своих собак на поводок и сел в расхлябанную одноконную повозку, которую держали в таверне для подобных экстренных случаев. Он успел на лондонский экспресс, который отправлялся из Брентвуда в три часа, и, удобно усевшись в углу пустого вагона первого класса и укутавшись теплыми пледами, закурил сигару, бросая тем самым вызов железнодорожной администрации.

«Компания может издавать сколько угодно правил и установлений, – пробормотал он, – однако я все же позволю себе насладиться сигарой, к тому же у меня всегда найдется полкроны, чтобы кондуктор от меня отстал».