Маленькая гостиная, в которую Фиби Маркс ввела племянника старого баронета, находилась на первом этаже, и от небольшого бара, где хозяйничали Люк с женой, ее отделяла лишь тонкая перегородка из дранки, покрытой штукатуркой.

Внутри таверны возникало впечатление, что мудрый архитектор, который возглавлял ее строительство, специально озаботился тем, чтобы в постройке использовались самые дешевые, непрочные и ненадежные материалы и чтобы ветры, для которых это ничем не защищенное строение, видимо, представляло особый интерес, имели полную возможность исполнять здесь любые свои капризы.

Вместо доброй каменной кладки – жалкие деревянные стены; хлипкие потолки едва держались на тонких балках, а стропила в любую ветреную ночь грозили рухнуть на головы тех, кто находился внизу; двери, которые, казалось, вообще не умели закрываться, тем не менее все время хлопали; окна были устроены столь странным образом, что пропускали любой сквозняк, будучи плотно закрытыми, однако не давали хода свежему воздуху, когда их открывали. Поистине, к созданию этой одинокой деревенской таверны приложил руку истинный гений; нигде невозможно было обнаружить ни одной детали или поверхности, не имевшей своего собственного слабого места, особенно уязвимого для извечного врага этого дома – ветра.

Роберт, слабо улыбаясь от полной безнадежности, оглядывался вокруг.

Несомненно, для разнообразия можно было пожить и здесь; обстановка в таверне разительно отличалась от роскоши и комфорта, окружавших жителей усадьбы Одли. И все же тот факт, что молодой барристер предпочел жалкий деревенский паб отличной квартире в Темпле, представлялся весьма странным.

Однако он привез с собой и все свои пожитки – и прежде всего немецкую трубку, кисет с табаком, полдюжины французских романов и двух несчастных представителей собачьего племени, которые теперь дрожа жались к дымящему маленькому камину и то и дело резко и коротко взгавкивали, словно намекая, что пора слегка подкрепиться.

Пока мистер Одли обозревал свое новое пристанище, Фиби Маркс кликнула деревенского мальчишку, который всегда был у нее на посылках, и вручила ему письмецо, тщательно сложенное и запечатанное.

– Знаешь Одли-Корт?

– Да, мэм.

– Сбегай-ка туда побыстрее и передай это письмо, но только в руки самой леди Одли. Получишь целый шиллинг!

– Да, мэм.

– Ты понял? Непременно попроси, чтоб тебя провели к миледи, можешь сказать, что тебя просили кое-что сообщить ей лично – не письмо передать, а новости от Фиби Маркс, а когда тебя проведут к ней, отдашь ей письмо.

– Да, мэм.

– Ты все запомнил? Не забудешь?

– Нет, мэм.

– Тогда ступай.

Мальчишка не стал дожидаться новых наставлений и тут же помчался по дороге, ведущей вниз с холма, по направлению к усадьбе Одли.

Фиби Маркс подошла к окну и долго провожала взглядом черную фигурку, стремительно удалявшуюся в затянутую сумеречной дымкой долину.

«Если его приезд сюда означает какие-то неприятности, – думала она, – миледи, по крайней мере, вовремя узнает об этом».

Сама же Фиби аккуратно собрала на поднос чайные принадлежности, поставила туда же накрытую крышкой небольшую тарелку – яичницу с грудинкой, приготовленную для нежданного гостя. Ее светлые волосы были аккуратно убраны, а светло-серое платье сидело на ней как влитое. Во всем ее облике, как и прежде, преобладали слишком светлые, даже блеклые тона; никаких розовых лент, ни кусочка шуршащего блестящего шелка – ничто не выдавало в ней жену преуспевающего владельца таверны. Однако Фиби Маркс была из тех, кто всегда держится достойно и, что называется, себе на уме. Молчаливая и сдержанная, она, казалось, была всецело погружена в свои собственные проблемы, и ей не было дела до окружающих.

Роберт внимательно следил за ней, пока она пододвигала столик к камину, накрывала его свежей скатертью и расставляла приборы.

«Вот женщина, – думалось ему, – которая умеет хранить тайну».

Собаки, впрочем, довольно подозрительно посматривали на миссис Маркс, которая неспешно и легко двигалась по комнате, переходя от камина к столику и поднося то чайницу, то заварочный чайник, то кипящий чайник, только что снятый с огня.

– Налейте мне, пожалуйста, чаю, миссис Маркс, – попросил Роберт, усаживаясь в набитое конским волосом кресло, которое уже успел облюбовать для себя: похоже, оно было изготовлено специально для него.

– Вы приехали сюда прямо из усадьбы, сэр? – спросила Фиби, передавая Роберту сахарницу.

– Да, мы с дядей расстались всего час назад.

– А миледи, сэр, она здорова?

– Да, вполне.

– И такая же веселая и беззаботная, как всегда?

– Да, такая же веселая и беззаботная.

Подав Роберту чай, Фиби собралась было удалиться, однако у самых дверей была остановлена неожиданным вопросом Роберта:

– Вы ведь были знакомы с леди Одли, когда она звалась еще мисс Люси Грэхем, верно?

– Да, сэр. Я служила у миссис Доусон, когда миледи была у них гувернанткой.

– Вот как! А она долго прослужила в доме доктора Доусона?

– Полтора года, сэр.

– И приехала сюда из Лондона?

– Да, сэр.

– Насколько я знаю, она сирота?

– Да, сэр.

– И она всегда была такой веселой?

– Всегда, сэр.

Роберт допил чай и передал чашку миссис Маркс. Глаза их встретились – ленивые и как бы затуманенные глаза Роберта, и настороженные, ищущие глаза Фиби.

«Такая женщина может прекрасно выступать в качестве свидетеля при рассмотрении любого дела в суде, – думал он. – И от адвоката потребуется все его умение, чтобы что-то выведать у нее даже при перекрестном допросе».

Роберт выпил вторую чашку чая, отодвинул тарелку, покормил собак и раскурил трубку, пока Фиби убирала со стола.

За окнами свистел ветер, он метался над покрытой снегами равниной и обнаженными лесами, гремел неплотно пригнанными оконными рамами и плохо закрытыми ставнями.

– А здесь здорово дует – и из обоих окон, и из двери. Да, комфорта тут маловато, – пробормотал Роберт. – И несомненно, в такую погоду не самое большое удовольствие стоять по колено в воде!

Он помешал кочергой в камине, погладил собак, пододвинул шаткую софу к самому камину, завернул ноги в потрепанный плед и, вытянувшись во весь рост и подложив под спину набитую конским волосом подушку, занялся своей трубкой, задумчиво разглядывая голубовато-серые кольца дыма, спиралью поднимавшиеся к темному от сажи потолку.

– Ничего не скажешь, – пробормотал он через некоторое время, – эта женщина действительно умеет хранить тайну. Ни одному прокурору с ней не справиться!

Мы уже отметили, что пивной зал от гостиной, где сидел Роберт, отделяла всего лишь тонкая перегородка. Так что молодому барристеру было прекрасно слышно, как несколько деревенских торговцев и фермеров смеются в соседнем помещении, обсуждая свои дела. Посетители сидели у стойки бара, и Люк Маркс сам обслуживал их, подавая напитки.

До Роберта даже доносились отдельные слова, особенно когда в разговор вступал Люк, поскольку отличался громким и резким голосом, да и прихвастнуть любил больше, чем любой из его клиентов.

– Вот дубина! – отметил Роберт. – А впрочем, надо мне с ним как-нибудь поговорить…

Он дождался, когда ушел последний посетитель и Люк Маркс запер входную дверь, а потом не спеша вышел в пивной зал, где сидели хозяин таверны и его жена.

Фиби устроилась у столика с аккуратной рабочей корзинкой, в которой тщательно были разложены катушки с нитками и иголки – каждая на своем месте. Она штопала грубые серые чулки, судя по их размеру, предназначенные для огромных и неуклюжих ног ее супруга, но делала это с таким изяществом, словно в руках держала тонкие шелковые чулочки леди Одли.

Мы уже упоминали о чрезвычайной бледности Фиби, которая словно не воспринимала никаких красок от окружавшего ее мира, и о той, совсем не деревенской утонченности, которая была ей свойственна всегда и осталась неизменной даже здесь, в таверне, в обществе ее грубого мужа.

Она подняла взгляд на вошедшего Роберта, и в ее бледно-серых глазах мелькнула тень досады, которая тут же сменилась напряженным ожиданием, почти ужасом, стоило ей посмотреть на Люка Маркса.

– Я просто зашел поболтать перед сном, – сказал Роберт, удобно устраиваясь возле пылающего камина. – Вы не возражаете, если я закурю, миссис Маркс? То есть я хочу сказать, вы не против сигарного дыма?

– Вовсе нет, сэр.

– С чего бы это ей возражать, – проворчал мистер Маркс, – когда здесь все без конца смолят, да и я сам трубку изо рта не выпускаю.

Роберт раскурил сигару, оторвав кусочек золоченой бумажной ленты, которой Фиби украсила камин, и несколько раз затянулся, прежде чем заговорить.

– Расскажите мне об этой деревне, о Маунт-Станнинге, мистер Маркс, – попросил он наконец.

– А чего тут особенно рассказывать-то, – отозвался Люк, грубо хмыкнув. – Много на свете отвратных, забытых богом дыр, а эта так самая отвратная. Не то чтобы дела тут шли плохо, нет, на это я не жалуюсь, только мне больше по душе такая публика, как в Челмсфорде, в Брентвуде, в Ромфорде или в каком другом месте, где хоть какая-то жизнь на улицах заметна; можно было б, конечно, открыть паб и там, только вот людишки нынче уж больно скаредные стали.

Мистер Маркс мрачно умолк, и Фиби подняла голову от работы и взглянула на него.

– Мы забыли запереть пивоварню, Люк, – сказала она. – Пойдем, поможешь мне засов задвинуть.

– Ничего, одну ночь может и открытой постоять, – ответил тот. – Неохота мне туда тащиться, в кои-то веки устроился спокойно покурить в тепле да тишине!

И он, взяв с каминной полки длинную глиняную трубку, принялся набивать ее.

– Мне все-таки как-то неспокойно, Люк, не люблю, когда дверь остается открытой, – продолжала настаивать Фиби. – Вечно тут шляются всякие бродяги, так любой туда залезть сможет, если засов не задвинуть.

– Тогда иди и закрой сама. Не можешь, что ли?

– Засов слишком тяжелый, мне одной не справиться.

– Вот и пусть остается как есть, раз уж ты такая нежная! Чего это тебе вдруг приспичило? Подумаешь, дверь оставили открытой. Небось просто не хочешь, чтоб я побеседовал с этим джентльменом, вот что! Ох, можешь не смотреть на меня такими глазами! Я все равно скажу все, что думаю. Вечно ты влезаешь в мои разговоры, слова не даешь сказать, только больше я это терпеть не намерен! Слышишь? Не намерен!

Фиби Маркс пожала плечами, сложила работу в корзинку и села, сложив руки на коленях и неотрывно глядя своими светло-серыми глазами на бычью физиономию мужа.

– Стало быть, вам не слишком по душе Маунт-Станнинг? – вежливо спросил Роберт, словно желая переменить тему.

– Да, не особенно, – ответил Люк. – И мне наплевать, пусть все это знают. Я уже говорил, что, если б нынешняя публика не была такой скаредной, я бы лучше открыл паб в городе, где бывают хорошие ярмарки, а не в этой дыре, где в ветреный день того и гляди все волосы с головы сдует. В конце концов, что такое полсотни фунтов или даже целая сотня?..

– Люк! Ой, Люк!

– Нет уж, сегодня ты мне глотку не заткнешь! «Ой, Люк!» – передразнил жену мистер Маркс. – Я могу еще раз повторить: ну скажите, разве сто фунтов так уж много?

– В самом деле, – заметил Роберт Одли, неторопливо и четко произнося слова и обращаясь исключительно к Люку Марксу, но при этом не сводя глаз с напряженного лица Фиби, – что значит какая-то сотня фунтов, если у человека есть власть, вернее, жена, обладающая достаточной властью над одним всем известным лицом?

Лицо Фиби, всегда крайне бледное, вряд ли могло, казалось, побледнеть еще больше, однако когда она опустила глаза, не выдержав пронзительного взгляда Роберта Одли, ее щеки были белы как мел.

– Четверть двенадцатого, – заметил Роберт, посмотрев на часы. – Позднее время для столь тихой деревушки, так что пора на покой. Спокойной ночи, дорогой хозяин. Спокойной ночи, миссис Маркс. Горячую воду для бритья можете принести не раньше девяти…