Рождественская неделя прошла, гости потихоньку разъехались. Деревенский сквайр и его толстуха-жена покинули зал с гобеленами, оставив вытканных на них грозных чернобровых воинов дожидаться новых гостей, а пока что просто глазеть в пустое пространство. Веселые девицы, занимавшие второй этаж, с помощью слуг сложили свои вещи в сундуки, которые взгромоздили на империалы карет, и помятые газовые бальные платья поехали обратно домой, откуда прибыли в Одли свежими и выглаженными. Рассыпающиеся древние фамильные экипажи, запряженные першеронами, чьи неухоженные и нечесаные гривы и хвосты свидетельствовали о том, что этим лошадям приходится выполнять и более тяжелую работу, стояли на широком дворе перед массивными дубовыми дверями парадного входа, все больше наполняясь бесконечными чемоданами и баулами. Потом прелестные розовые мордашки юных девиц в последний раз выглянули из экипажей, прозвучали последние прощальные слова, погасли последние веселые улыбки, и кареты со скрипом и грохотом выехали за увитые плющом ворота. В день отъезда гостей сэр Майкл был нарасхват. Он пожимал руки юным джентльменам, целовал розовые щечки девиц, иной раз даже обнимал дородных матрон, желавших выразить ему особенно горячую благодарность за гостеприимство; везде встречаемый улыбками, веселый, жизнерадостный, счастливый и всеми любимый, баронет спешил из одной комнаты в другую, из холла на конюшню, с конюшни во двор, а оттуда к воротам, чтобы попрощаться с очередным гостем.

Золотистые локоны миледи тоже мелькали то там, то здесь, словно лучи солнца. И ее затянуло этим водоворотом бесконечных сборов и прощаний. В ее огромных синих глазах застыло какое-то прелестно-печальное, почти траурное выражение, что производило совершенно неотразимое впечатление в сочетании с мягким, но крепким пожатием ее теплой ручки и ласковыми словами, может быть, несколько банальными, но тем не менее приятными всякому. Леди Одли, казалось, вполне искренне сожалела, что приходится расставаться надолго, и утверждала, что совершенно не представляет, чем ей заняться до их следующего приезда, когда старый Одли-Корт вновь оживет от их милых голосов.

Но как бы миледи ни печалилась по поводу отъезда гостей, по крайней мере один гость в ее доме все-таки оставался. Роберт Одли не выказал ни малейшего желания и намерения покидать дом дядюшки. Как он заявил сам, никаких профессиональных обязанностей у него пока нет; разумеется, жарким летом Темпл – прекрасный, тенистый уголок, однако зимы с холодными сырыми ветрами одаривают тамошних обитателей ревматизмом и инфлюэнцей. А здесь, в старой милой усадьбе, все так добры к нему, что ему вовсе не хочется спешить с отъездом.

У сэра Майкла на это был только один ответ:

– Оставайся сколько хочешь, мой мальчик! Живи с нами, пока тебе самому не надоест! Ты же знаешь, у меня своих сыновей нет, и ты для меня как родной сын. Будь мил с Люси, и живи здесь хоть всю жизнь.

Роберт просто не нашелся, что ответить дядюшке в знак благодарности, только крепко пожал ему руку да пробормотал что-то вроде: «Спасибо, мой дорогой старый добряк!»

Следует, однако, отметить, что при этом в голосе молодого человека звучала какая-то неясная печаль, и тень сожаления затуманивала его карие глаза, когда он задумчиво смотрел на седобородого баронета.

В числе последних покинул поместье сэр Гарри Тауэрс, который перед отъездом испросил разрешения побеседовать с мисс Алисией наедине и таковое разрешение получил. Беседа состоялась в библиотеке, отделанной дубовыми панелями, и в ходе ее могучий молодой любитель охоты на лис проявил столько эмоций и говорил столь искренне и убедительно, что Алисия чуть было не сдалась, однако же взяла себя в руки и заявила в ответ, что всегда питала и будет питать по отношению к сэру Гарри глубочайшее уважение и весьма признательна ему за искренность и благородство, но он никогда-никогда-никогда не должен требовать от нее никаких иных чувств, если не хочет причинить ей ужасных страданий.

После беседы сэр Гарри покинул библиотеку прямо через гигантское окно, выходившее в сад, и устремился по знаменитой липовой аллее, которую Джордж Толбойз некогда мечтал видеть на кладбище, чтобы в тиши, под облетевшими деревьями заставить умолкнуть свое отчаявшееся сердце.

– Какой же я болван! – вскричал сей достойный молодой господин, топча каблуком замерзшую землю. – И чего я так расстраиваюсь! Я же прекрасно знал, что так и будет. Я же знал, что она слишком хороша для меня! Господь ее благослови! Как она была со мной нежна и благородна! Как прелестна с этим ярким румянцем на щечках и со слезами на глазах – почти так же хороша она была в тот день, когда заставила свою кобылу перескочить через ограду! Храни ее Господь! Я все готов терпеть, лишь бы она перестала так смотреть на этого жалкого адвокатишку! Терпеть не могу этого наглеца и проныру!

А жалкий адвокатишка, наглец и проныра, то есть мистер Роберт Одли, стоял в холле, внимательно рассматривал карту центральных графств Англии, когда из библиотеки выбежала Алисия – с покрасневшими после беседы с сэром Гарри глазами.

Роберт был несколько близорук, поэтому нагнулся над картой довольно низко и не сразу заметил проходившую мимо Алисию.

– Да, – бормотал он, – Норидж находится в графстве Норфолк, а этот дурак Винсент утверждал, что в Херефордшире. Ох, Алисия, это вы?

Он резко выпрямился и повернулся к ней, словно желая помешать ей добраться до лестницы.

– Да, это я, – кратко отвечала его кузина, пытаясь как-то обойти неожиданное препятствие.

– Алисия, вы плакали?

Юная леди даже не удостоила его ответом.

– Вы плакали, Алисия! Сэр Гарри Тауэрс из Тауэрс-Парка, графство Харфорд, только что предложил вам свою руку и сердце, не так ли?

– Неужели вы подслушивали под дверью, мистер Одли?

– Отнюдь нет, мисс Одли. Я из принципа никогда не подслушиваю, а кроме того, нахожу это весьма беспокойным занятием, но я ведь юрист, Алисия, и умею делать кое-какие выводы, пользуясь методом индукции. Вам известно, что такое индуктивный метод, мисс Одли?

– Нет, – отвечала Алисия, глядя на своего мучителя глазами разъяренной молодой пантеры.

– Так я и думал. Полагаю, сэр Гарри не сведущ в этих вопросах, а если б услышал о чем-то таком, то решил бы, что это новый способ ковать лошадей. Метод индукции, Алисия, позволил мне сделать подобное заключение, потому что сэр Гарри, во-первых, спустился к завтраку с волосами, зачесанными не на ту сторону, и с лицом бледнее скатерти; во-вторых, к завтраку он не притронулся, зато весьма неудачно пролил кофе; в-третьих, он потребовал беседы с вами наедине и непременно до своего отъезда. Ну и что же с нами теперь будет, Алисия? Мы выходим замуж за баронета и приглашаем бедного кузена Боба на свадьбу в качестве шафера?

– Сэр Гарри Тауэрс – в высшей степени благородный молодой человек! – ответила Алисия, по-прежнему тщетно пытаясь обойти Роберта.

– Так мы приняли его предложение? Да или нет? Мы готовы стать леди Тауэрс и хозяйкой роскошного поместья в графстве Харфорд, где летом собираются, кажется, все охотники Англии и где такой простор, что можно бесконечно долго скакать по лугам и полям – до самых ворот родного дома в Эссексе? Так я прав, Алисия, или нет?

– Вам-то какое до этого дело, мистер Роберт Одли? – с чувством воскликнула Алисия. – Какое вам дело до меня и того, кто станет моим мужем? Даже если бы я вышла замуж за трубочиста, вы бы лишь подняли изумленно брови и заявили: «Господи, да она ведь всегда была такой взбалмошной девицей!» Так вот, я отказала сэру Гарри Тауэрсу, но когда я думаю о его бескорыстных и чистых чувствах и сравниваю их с бессердечием, эгоизмом, ленью и надменным равнодушием некоторых других мужчин, у меня возникает сильное желание догнать его и сказать…

– Что вы передумали и готовы стать леди Тауэрс?

– Да!

– Лучше не надо, Алисия, не догоняйте, – сказал Роберт, обнимая кузину за тонкую талию и ведя ее вверх по лестнице. – Пойдемте в гостиную, моя бедная маленькая кузина, моя милая, очаровательная, взбалмошная и нетерпеливая маленькая Алисия. Садитесь вот здесь, у окна, на диван и давайте поговорим серьезно, нам не стоит ссориться с вами, ведь правда?

Гостиная была полностью в их распоряжении. Сэр Майкл куда-то уехал, а миледи отдыхала у себя; сэр Гарри Тауэрс все еще метался по аллеям парка под голыми ветвями деревьев, отбрасывавших на снег тонкие тени в лучах бледного зимнего солнца.

– Бедная моя маленькая Алисия, – говорил Роберт так нежно, словно обращался к милому, но избалованному ребенку, – неужели вы полагаете, что основными признаками страсти являются непричесанная голова, готовность выпить уксус в случае отказа и прочие безумства? Неужели вы думаете, что некоторые, куда более спокойные из их соседей, менее восприимчивы к добродетелям такой милой, доброй и очаровательной девушки, как вы? Жизнь – такая беспокойная штука, что когда наступает конец, можно этому даже обрадоваться. Я ведь не поднимаю шума и не стою на голове только потому, что мне выпало счастье покупать отличные сигары на углу Чансери-Лейн или иметь в кузинах такую милую и добрую девицу, как вы; однако я не менее благодарен Провидению за эти дары.

Алисия широко распахнутыми глазами изумленно смотрела на своего кузена. Роберт же невозмутимо нагнулся, поднял с пола самого неуклюжего и уродливого из своих щенков и принялся ласково почесывать его за ухом.

– И это все, что вы хотели мне сообщить, Роберт? – смиренно спросила Алисия.

– Да, наверное, – ответил он после некоторого раздумья. – Полагаю, что главное заключается в следующем: не выходите замуж за этого сэра Гарри, у которого на уме только охота на лис, тем более если вам больше нравится кто-то другой; и если вы запасетесь терпением, станете спокойнее относиться к жизни, перестанете хлопать дверьми, врываться в комнаты и столь же стремительно выскакивать оттуда, найдете для разговора иные темы, кроме конюшен и езды верхом по пересеченной местности, я уверен: тот, кого вы предпочли сэру Гарри, будет вам впоследствии прекрасным мужем.

– Благодарю вас, кузен Роберт, – произнесла мисс Одли, густо покраснев. – Однако, поскольку вы этого человека не знаете, мне кажется, вам не следовало бы столь безответственно давать мне советы от его имени.

Роберт некоторое время задумчиво поглаживал собаку.

– Да, безусловно, – наконец согласился он. – Конечно, если я этого человека не знаю… Однако мне кажется, мы с ним знакомы.

– И даже очень близко! – воскликнула Алисия и с грохотом, от которого ее кузен даже вздрогнул, распахнула дверь и бросилась вон из гостиной.

– Я же сказал, что мне это только кажется! – крикнул Роберт ей вслед и, опустившись в кресло, задумчиво пробормотал: – Какая прелестная девочка! Ах, если б еще она перестала хлопать дверьми!

Итак, бедный сэр Гарри Тауэрс покинул Одли-Корт в весьма подавленном и мрачном настроении.

У него не было ни малейшего желания возвращаться в свое прекрасное поместье, в окруженный могучими дубами огромный дом красного кирпича. «Теперь, – думал он, – мой дом всегда будет казаться мне пустым и покинутым, потому что Алисия никогда не станет его хозяйкой».

И сотни новшеств, которые он мечтал ввести в своем хозяйстве, теперь были забыты. И новая охотничья лошадь, которую его грум Джим готовил специально для леди, и два щенка пойнтера, которых натаскивали к следующему охотничьему сезону, и огромный черный ретривер, который носил бы за Алисией ее зонтик, и отдельный павильон в саду, стоявший пустым с тех пор, как умерла мать баронета, который он хотел значительно подновить для мисс Алисии, – все теперь казалось ему суетой сует и томлением духа.

Несомненно, этот неожиданный отказ весьма значительно повлиял на ход тех немногих мыслей, что вообще возникали в голове молодого баронета.

Еще во время прошлого охотничьего сезона он безнадежно влюбился в Алисию. Впервые они встретились на балу, где собралась вся местная знать. Страсть сэра Гарри, слабо подогреваемая неторопливой и монотонной жизнью, обычной для летних месяцев, с новой силой вспыхнула с наступлением веселых зимних дней, и лишь ужасная застенчивость заставляла молодого человека вновь и вновь откладывать объяснение. Но он ни на секунду не задумывался о том, что может получить отказ, – настолько он привык к сладкой льстивости матерей, имевших дочерей на выданье, и явным знакам внимания со стороны самих этих дочерей. Он привык всегда чувствовать себя первым среди лучших представителей местного общества, даже если там присутствовали самые блестящие и остроумные молодые люди графства и ему самому оставалось лишь порой ронять реплики вроде «Ха, ну конечно!» или «Боже милостивый!»; он был до такой степени избалован блеском прелестных глазок, взоры которых устремлялись к нему одному – впрочем, возможно, ему это только казалось, – что несмотря на то, что особенно тщеславным он не был, но все же пришел к выводу, что стоит ему сделать предложение самой прелестной девушке в Эссексе, как та немедленно это предложение примет.

– Да, – любил он самодовольно повторять в кругу своих приспешников, – я отлично понимаю, что жених я завидный и почему все девицы в округе ведут себя со мной так скромно и благонравно, хотя многие из них хорошенькие и весьма не прочь выскочить замуж. Только мне они безразличны. Все они скроены на один манер, только и могут, что глупо спрашивать, опустив глазки: «Сэр Гарри, а почему эта огромная мохнатая черная собака называется ретривером?» или «Ой, сэр Гарри, неужели эта бедная кобыла действительно повредила себе бабку?». Я и сам-то не слишком большого ума, – трезво констатировал баронет, – и не собираюсь брать в жены какой-то синий чулок в очках, с книжкой под мышкой и вечно перепачканными чернилами пальцами; но, черт побери! Хорошо бы хоть одна из этих знала, о чем говорит!

И когда Алисия ответила ему «нет» или, точнее, разразилась целой тирадой об уважении к нему – к подобному способу многие молодые леди прибегают довольно часто, вместо того чтобы ответить односложно, – сэр Гарри Тауэрс понял, что все его тщательно продуманные планы рассыпаются в прах.

Сэр Майкл успел перехватить его во дворе, когда молодой человек уже вскочил в седло.

– Мне очень жаль, Тауэрс, – сказал он. – Вы прекрасный человек, лучше многих; вы были бы превосходным мужем моей дочери, но вы же знаете, у нее есть кузен, и мне кажется…

– Не упоминайте о нем, сэр Майкл! – резко перебил его молодой баронет. – Я могу выдержать все, но только не это. Человек, способный так дергать мундштук, словно тянет груз в полтонны весом, – вы же сами видели, сэр: он порвал вашему Кавалеру все губы! Взрослый мужчина, который любит носить отложные воротнички и есть хлеб с повидлом! Нет, нет, сэр Майкл, мир, конечно, стал нынче весьма странным, но я не в силах так плохо думать о мисс Алисии, тут, несомненно, кто-то другой, сэр! Невозможно, чтобы это был ее кузен!

Сэр Майкл только головой покачал, глядя вслед отвергнутому претенденту на руку Алисии.

– Ну, не знаю, не знаю, – пробормотал он. – По-моему, Боб – хороший парень, бывают куда хуже. Но, с другой стороны, сам-то Боб и виду не подает, словно Алисия ему совершенно безразлична! Нет, тут явно какая-то тайна…

И старый баронет погрузился в задумчивость. Сумеречные тени раннего зимнего вечера уже начали собираться под низким дубовым потолком холла, и в наступающей темноте красивые седины сэра Майкла будто светились. Лицо его было спокойно, да, жизнь клонилась к закату, однако с ним рядом была прелестная любимая жена – и он не замечал ни горя, ни теней, ощущая ее присутствие.

Люси прошла через весь холл поцеловать мужа и, позванивая золотыми браслетами, обняла его и склонила золотистую головку ему на грудь.

– Итак, последний гость уехал, дорогой, и мы опять остались одни, – сказала она. – Ну и прекрасно!

– Да, дорогая, – отвечал он, гордо и любовно поглаживая ее светлые волосы.

– Вот разве что мистер Одли пока здесь. Долго еще ваш племянник намерен у нас оставаться?

– Столько, сколько пожелает, дорогая моя, он здесь всегда желанный гость, – ответил баронет. Затем, словно вспомнив что-то, осторожно добавил: – Но только если его пребывание не раздражает вас, моя дорогая. Я понимаю, его лень, его привычки, его сигары или его собаки – все это вполне может надоесть…

Леди Одли, поджав розовые губки, задумчиво уставилась в пол.

– Дело вовсе не в этом, – неуверенно произнесла она. – Мистер Одли – весьма милый молодой человек, очень благородный, но вы же должны понимать, сэр Майкл… по-моему, я чересчур юная тетка для столь взрослого племянника, и…

– И что, Люси? – резко спросил баронет.

– Бедняжка Алисия несколько ревниво относится к тем знакам внимания, которые мне уделяет мистер Одли, и… и мне кажется, было бы лучше для нее, если бы ваш племянник сократил свое пребывание здесь.

– Он уедет сегодня же, Люси! – воскликнул сэр Майкл. – Я просто слепой старый дурак, я даже не подумал об этом! Моя дорогая, было просто нечестно по отношению к бедняге Бобу – оставлять его под воздействием ваших чар! Я знаю, что он добрый и честный малый, однако… однако он уедет сегодня же.

– Только не надо быть с ним резким, дорогой. Прошу вас!

– Ну что вы, Люси, как можно! Мы с ним расстались только что на аллее в парке, он там, видимо, и сейчас курит свои сигары. Я незамедлительно снова пойду к нему и объясню, почему он должен сегодня же покинуть наш дом.

И вот на той самой аллее, где Джордж Толбойз стоял в грозовую ночь накануне своего исчезновения, сэр Майкл Одли объявил своему племяннику, что больше не может задерживать его в Одли-Корт, ибо миледи слишком молода и прелестна, чтобы можно было компрометировать ее знаками внимания со стороны красавца-племянника двадцати восьми лет от роду.

Услышав эти намеки, Роберт только пожал плечами и, как обычно, удивленно поднял свои черные брови.

– Да, я действительно оказывал миледи некоторые знаки внимания, – сказал он. – Она меня очень занимает – очень! – и весьма странным образом. – Затем, взволнованно, что ему обычно не было свойственно, и даже изменившись в лице, он повернулся к баронету и, схватив его за руку, воскликнул: – Спаси меня Господь от желания когда-либо навлечь на вас несчастье, мой благородный дядюшка! Я никогда не допущу, чтобы малейшая тень бесчестья упала на ваши благородные седины!

Голос у Роберта срывался от чрезвычайного волнения, сэр Майкл никогда не слышал, чтобы он говорил таким тоном. Выпалив все это, молодой человек резко повернулся и почти бегом бросился прочь.

В тот же вечер он покинул Одли-Корт; однако, вместо того чтобы сесть на лондонский поезд, прямиком направился в Маунт-Станнинг, зашел в аккуратно прибранную теперь таверну и осведомился у Фиби Маркс, не найдется ли у них для него комнаты.