Мрачным утром в конце ноября, когда желтый туман низко стелется по плоским равнинам и скот с трудом пробирается по словно залитым молоком пастбищам, глупо тыкаясь в мокрые черные кусты живых изгородей или падая в канавы; когда в этой слепящей пелене перед вами внезапно возникает деревенская церковь, огромная, потемневшая от старости; когда едва заметны изгибы знакомой тропы, двери домов, коньки крыш, старые серые каминные трубы; когда и вездесущие деревенские мальчишки, и даже дворовые собаки теряют способность ориентироваться, едва оказавшись вне дома, – Фиби Маркс и ее кузен Люк вошли в церковь и предстали перед викарием, чей стихарь свисал с плеч тяжелыми влажными складками, весь пропитанный утренним туманом. Утро было такое, что викарий не смог скрыть недовольства тем, что ему пришлось лишних пять минут ждать прихода жениха и невесты.

Люк Маркс, нарядившийся в лучший, воскресный костюм, сидевший на нем, кстати, весьма дурно, выглядел бы, наверное, лучше в своей обычной одежде. Зато Фиби в красивом шелковом платье нежно-серого цвета – миледи надевала его в лучшем случае раз пять-шесть – выглядела, по мнению немногочисленных свидетелей торжественной церемонии, как настоящая леди.

К сожалению, разглядеть ее было трудновато: она будто расплывалась в тумане, бледнолицая, в светлом платье, и казалась порождением тумана, бесплотной легкой тенью – в скудном свете туманного ноябрьского утра она могла показаться суеверному прохожему призраком другой девушки, возможно, тоже чьей-то невесты, но только давно умершей и похороненной в старинном склепе.

Вот только сам жених, Люк Маркс, о таком и не задумывался. Он сам выбрал себе жену и добился того, к чему давно стремился: получил немалые деньги, которых должно было хватить на открытие паба. Леди Одли подарила ему целых семьдесят пять фунтов – вполне достаточно, чтобы купить приличный паб с хорошим запасом пива и крепких напитков. Люк присмотрел небольшую таверну в деревушке, красиво расположившейся на вершине холма и именуемой Маунт-Станнинг. Сама таверна, конечно, была довольно запущенной да и внешне выглядела не ахти, избитая ветрами и дождями. Здание, впрочем, было довольно высоким и просторным, но его защищали от ветра лишь несколько разросшихся тополей, в эту пору голых и унылых; казалось, эти деревья слишком стремительно вытянулись вверх, чтобы прочно стоять на земле. Все это придавало таверне вид заброшенный и мрачноватый, хоть она и носила гордое название «Замок». Ветры обошлись с ней очень жестоко, растрепав камышовые крыши дворовых построек и конюшен так, что стебли камыша кое-где торчали наружу, как поля растрепанной старой шляпы на голове какого-нибудь бродяги. Ветры так расшатали деревянные ставни таверны, что те висели на своих ржавых петлях ни на что уже не пригодные. Ветры опрокинули голубятню и сломали флюгер на крыше; ветры сорвали деревянные резные наличники и решетки для вьющихся растений, украшавших дом, – все, даже самые скромные свидетельства человеческой заботы о своем жилище ветры в своей необузданной ярости разметали по округе, оставив свои следы даже на выцветшей штукатурке стен. Короче говоря, ветры почти разрушили все постройки на этом холме, а потом улетели, завывая, неведомо куда, чтобы продолжить свои жестокие разрушительные набеги уже в другом месте. Отчаявшийся владелец таверны давно устал от длительной и бесполезной борьбы со столь могучим противником и предоставил ветрам делать все, что им заблагорассудится; в результате дом и приобрел тот самый вид, который мы только что описали. Зато ее владелец никогда не мог пожаловаться на отсутствие посетителей, так что в целом дела его шли совсем неплохо: крепкие ребята-гуртовщики частенько заглядывали сюда, чтобы пропустить стаканчик-другой; зажиточные фермеры любили по вечерам посидеть в низком, обшитом деревянными панелями зале и потолковать о политике, пока их лошади жевали весьма подозрительную смесь из мокрого сена и лежалых бобов в полуразвалившейся конюшне. А порой заезжали и настоящие джентльмены, приехавшие в эти места поохотиться. Однажды даже – и об этом в округе не забывал никто! – здесь состоялся торжественный обед, который главный егерь давал тридцати джентльменам, и хозяин таверны чуть не сошел с ума, стараясь угодить столь важным гостям.

Итак, Люк Маркс, которому понятия красоты были, можно сказать, чужды, считал, что ему здорово повезло с покупкой таверны «Замок» в деревне Маунт-Станнинг.

У церковных ворот в тумане жениха и невесту поджидал фаэтон, чтобы отвезти их в новый дом. Кое-кто из деревенских, знавших Фиби с детства, собрались чуть поодаль, чтобы попрощаться с новобрачными. Глаза невесты совсем выцвели от пролитых слез, а веки сильно покраснели. Жених был этим очень недоволен.

– Ну что ты все ревешь? – вдруг злобно накинулся он на Фиби. – Если не хотела выходить за меня, так бы и сказала. Не убил бы я тебя за это, так ведь?

Бывшая горничная только вздрогнула при этих словах и поплотнее закуталась в шелковую накидку.

– Ты же совсем замерзла в этом роскошном платье, – сказал Люк, глядя на ее дорогой наряд без малейшего восхищения. – И почему это женщины вечно стараются вырядиться, хоть им карман того и не позволяет? Имей в виду, я тебе ни гроша на шелковые платья не дам, можешь не рассчитывать.

Он помог дрожащей от холода невесте влезть в фаэтон и накинул ей на плечи свое огромное пальто из грубой ткани, и фаэтон погрузился в желтый туман, сопровождаемый приветственными криками немногочисленных зевак, собравшихся у ворот.

Миледи выписала из Лондона новую горничную – весьма эффектную девицу, которая носила черные атласные платья и шляпки с розовыми лентами и вечно жаловалась на скучную жизнь в поместье Одли.

Но на Рождество старый дом оказался полон гостей. Один из местных сквайров со своей толстухой-женой заняли зал с коврами на стенах; по длинным коридорам взад-вперед сновали веселые девицы, а молодые люди, прячась за окнами с тесными переплетами мрачновато посматривали на затянутое тучами небо и голые, раскачивающиеся под бесконечными ветрами деревья; в просторных конюшнях поместья не осталось ни одного свободного места; во дворе временно разместилась кузня, чтобы ковать лошадей охотников; огромное количество собак создавало своей бесконечной грызней страшный шум; целую банду слуг, приехавших вместе с хозяевами, с трудом разместили в каморках на чердаке; и теперь по вечерам в доме светилось каждое окошко, упрятанное под затейливыми козырьками верхних этажей и даже под самой крышей, так что случайный путник, введенный в заблуждение всем этим светом, шумом и суетой, легко мог совершить ту же ошибку, что и юный Марло, и принять гостеприимный Корт за добрую старую таверну из тех, что давно уже исчезли с лица земли вместе с почтовыми каретами и гарцующими лошадьми.

Мистер Роберт Одли вместе с другими охотниками прибыл в Эссекс, захватив с собой полдюжины французских романов, ящик сигар и три фунта турецкого табаку.

Простодушные молодые сквайры из местных только и способны были, что рассуждать о кобылах и жеребцах, о бесконечных многочасовых поездках верхом по заснеженным просторам трех соседних графств и о поздних возвращениях домой, промчавшись по морозу миль тридцать; эти люди способны были забыть о роскошно накрытом столе и давно остывшем филе на своей тарелке и с жаром обсуждать вывихнутые бабки, сломанные передние ноги или успехи жеребца, успешно вылеченного местным ветеринаром. Так что Роберт Одли, одиноко усевшийся в уголке, придвинув поближе хлеб и джем, считал себя человеком, абсолютно неспособным участвовать в их разговорах.

Впрочем, он тоже прихватил с собой пару собак; однако местные молодые джентльмены, платившие по пятьдесят гиней за пойнтера и готовые скакать верхом две сотни миль, чтобы только взглянуть на выводок сеттеров, откровенно и громко смеялись над жалкими дворнягами Роберта. А между прочим, одна из них тащилась за Робертом по Чансери-Лейн почти через весь Холборн, пока он не сжалился и не взял ее к себе домой; другую же он силой отнял у какого-то уличного торговца, который только мучил животное. Роберт всегда настаивал на том, чтобы обе ужасные дворняжки лежали возле его кресла в большой гостиной – к вящему неудовольствию миледи, которая, как известно, ненавидела всех собак вообще, и в итоге гости поместья стали смотреть на племянника баронета как на безвредного дурачка.

Во время этих наездов в Одли-Корт Роберт чаще всего являл собой весьма жалкое зрелище, особенно когда пытался участвовать в веселых спортивных забавах остальных гостей. Он с трудом мог заставить себя протащиться по вспаханным полям на спокойном сером пони, специально приготовленном для него сэром Майклом, однако, едва добравшись до первой же фермы и совершенно выдохшись, тут же решал более в этот день не гоняться за собаками. Однажды, правда, он дошел даже до того, что – с большим трудом! – нацепил коньки и попытался совершить круг по замерзшему и расчищенному для катания пруду, но уже при первых шагах растянулся во весь рост, позорно расквасив себе нос, и лежал в этой позорной позе, пока окружающие не пришли ему на помощь и не помогли подняться. В другой раз во время замечательной утренней прогулки в карете он занял место в самом дальнем углу, яростно протестуя против каждого подъема на холм, каждые десять минут требуя остановить экипаж и без конца поправляя подушки сиденья. Зато этой зимой он не выказал ни малейшего намерения поучаствовать в шумных развлечениях на свежем воздухе и все время проводил в гостиной, довольно лениво пытаясь развлекать миледи и Алисию.

Леди Одли принимала знаки внимания со стороны племянника со свойственным ей изящным, чуть ребяческим кокетством, которое поклонники находили столь очаровательным; Алисия же откровенно негодовала по этому поводу и частенько сердилась на своего кузена.

– Вы всегда были совершенно бездушным человеком, Боб, – презрительно говорила она, входя в гостиную в своей прелестной амазонке, потому что завтракала в столовой вместе с охотниками. Роберт туда и носа не показывал, предпочитая чашку чая в будуаре миледи. – Но в этом году вы совершенно несносны! Не понимаю, что с вами случилось, вы годитесь разве что для того, чтобы помогать распутывать шерсть да читать леди Одли Теннисона!

– О, моя дорогая Алисия, вы чересчур вспыльчивы, однако не надо делать столь поспешных заключений, – мягко пытался успокоить ее Роберт. – Вечно вы так торопитесь, словно гонитесь на вашей замечательной кобыле Атланте за какой-нибудь несчастной лисой. Да, леди Одли интересует меня, а вот деревенские приятели моего доброго дядюшки – не интересуют совершенно! Разве вам этого мало, Алисия?

Девушка презрительно вздернула подбородок:

– Вполне достаточно, Боб! Ведь другого ответа от вас все равно не дождешься. Только прошу вас, развлекайтесь каким-нибудь иным способом: сидите весь день в вашем любимом кресле, ласкайте этих глупых собак, что спят у вас на коленях; пропитывайте портьеры миледи дымом своих несносных сигар; раздражайте всех в доме своими нелепыми выходками – только держитесь подальше от леди Одли!

При этих словах Роберт раскрыл свои довольно-таки красивые глаза так широко, как только мог, и с глубочайшим изумлением посмотрел на кузину.

Алисия так стремительно металась по комнате, похлопывая себя по юбке хлыстом, ее глаза так гневно сверкали, а щеки пылали столь ярким румянцем, что он был заметен даже на ее свежем загорелом лице, что молодой барристер не мог не догадаться, что девушка чем-то страшно возбуждена.

– Да-да, – повторяла она, – вы ведете себя просто глупо! А известно ли вам, Роберт Одли, что, несмотря на ваше показное добродушие и лень, от вас за версту несет чванством и высокомерием? Вы всегда смотрите на наши развлечения свысока, только и знаете, что удивленно поднимать брови да пожимать плечами! А сами вечно сидите в своем кресле, ни на что не обращая внимания! Конечно, что вам до нас и наших удовольствий! Вы просто эгоистичный и бессердечный сибарит…

– Алисия! Господь с вами, я?!

Газета выпала у него из рук, и он с несчастным видом уставился на этого прелестного прокурора.

– Да-да, вы настоящий эгоист, Роберт Одли! Вот вы же приводите домой голодных собак, потому что вы их любите. Вы останавливаетесь, чтобы погладить любого встречного щенка, потому что вам его жалко. Вы всегда с удовольствием смотрите на деревенских мальчишек, вы даже раздаете им деньги, потому что вам это нравится. Зато у вас брови поднимаются чуть ли не на фут, когда бедный сэр Гарри Тауэрс начинает рассказывать свои дурацкие истории! Вы так смотрите на него, беднягу, что всем сразу ясно: вы его презираете, хоть и ленитесь выражать свое презрение вслух. Что же до вашего пресловутого дружелюбия, то вы скорее позволите ударить себя и даже подставите вторую щеку, чем потрудитесь нанести ответный удар! Вам ведь всегда лень, вы даже лишних полмили не пройдете, чтобы помочь своему лучшему другу. Да этот глупец сэр Гарри в двадцать раз лучше вас! Хоть вы и не забыли спросить в письме, зажила ли поврежденная нога у моей кобылы. Сэр Гарри, конечно, не слишком начитан и не умеет так высоко поднимать брови, изображая презрение, однако он пойдет в огонь и в воду ради той, кого любит, а вот вы…

И вдруг, когда Роберт был уже вполне готов защищаться, настолько яростными становились нападки мисс Алисии, она вдруг разразилась слезами.

Роберт вскочил с кресла, спавшие у него на коленях собаки свалились на ковер.

– Алисия, милая, что с вами?

– Ничего!.. Мне просто соринка в глаз попала… – рыдая произнесла его кузина и стремительно бросилась вон, не дав Роберту убедиться в справедливости этого утверждения.

Он хотел было последовать за ней, но тут услышал внизу, во дворе, ее голос; там творилось нечто невообразимое: ржали лошади, гомонили гости, лаяли собаки, перекликались грумы… Сэр Гарри Тауэрс, самый аристократичный молодой джентльмен в округе, как раз подставлял руки под ножку Алисии, помогая ей сесть в седло.

– Боже мой! – воскликнул Роберт, наблюдая за веселой компанией. – Что же все это значит? А как великолепно Алисия сидит на лошади! И какая у нее прелестная фигурка! И лицо – загорелое, с ярким румянцем, открытое, искреннее! Однако так нападать на человека, причем без малейшего повода! Вот плоды свободного воспитания! Юной девушке позволяется скакать за гончими во весь опор! В результате она на все в жизни смотрит как на препятствие в шесть футов высотой, которое ее лошади непременно надо преодолеть. Она словно всегда скачет по пересеченной местности – прямо вперед, через все преграды. А какая милая была бы девица, если бы ее воспитывали в Темпле! Если я когда-нибудь женюсь и у меня будут дочери (спаси меня Боже от подобной участи хотя бы в ближайшее время!), они будут обучаться только в Темпле и гулять только в Темпл-Гарденс; я им и шагу не дам ступить самостоятельно, а когда настанет пора выдавать их замуж, я поведу их прямо через Флит-стрит в церковь Святого Дунстана и с рук на руки сдам будущим мужьям!

Мистер Одли предавался подобным размышлениям, пока в гостиную не вернулась миледи, свежая и сияющая в своем элегантном утреннем туалете. Ее светлые локоны блестели, сбрызнутые туалетной водой, а в руке она держала альбом с репродукциями, переплетенный в бархат. Она установила небольшой мольберт на столике у окна, уселась возле него и начала смешивать краски на палитре. Роберт наблюдал за нею сквозь полуприкрытые веки.

– Вам не мешает моя сигара, леди Одли?

– О нет, совсем нет, я вполне привыкла к запаху табака. Доктор Доусон, у которого я когда-то служила, всегда много курил по вечерам.

– Доусон – неплохой человек, не правда ли? – бездумно спросил Роберт.

Миледи в ответ очаровательно рассмеялась.

– Самый замечательный из всех, – ответила она. – Он платил мне двадцать пять фунтов в год – представьте себе! – что составляло шесть фунтов и пять шиллингов в квартал. Я прекрасно помню, как получала эти деньги – шесть мятых и засаленных бумажек по соверену и горсть потемневшего от грязи серебра. Он доставал их прямо из кассы в приемной! И как я радовалась, когда их получала! А теперь с трудом удерживаюсь от смеха, когда вспоминаю это. Мои краски, например, купленные у «Уиндзора и Ньютона», стоят по гинее за баночку, а кармин и ультрамарин – даже по тридцать шиллингов! Я недавно отдала миссис Доусон одно из своих шелковых платьев, и бедняжка расцеловала меня в знак благодарности, а мистер Доусон сам отнес платье домой, спрятав его под плащом.

Миледи еще долго смеялась, вспоминая об этом событии. Наконец краски были смешаны, и она принялась делать копию с прелестного акварельного наброска итальянского крестьянина на фоне красивейшего ландшафта в стиле Тёрнера. Копия была почти готова, оставалось лишь нанести последние, завершающие мазки самой тонкой, соболиной кистью. Леди Одли готовилась к работе тщательно, все время поглядывая на оригинал.

А Роберт между тем не сводил пытливого взгляда с ее лица.

– Да, для вас перемена была значительная, – произнес он наконец после долгой паузы, за время которой миледи вполне уже успела забыть, о чем говорила. – Значительная! Иной женщине понадобилась бы целая жизнь, чтобы такого добиться.

Чистые, ясные глаза леди Одли чуть расширились, и она вдруг пристально посмотрела на молодого барристера. Луч яркого зимнего солнца из бокового окна осветил ее лицо, зажегся лазурью в ее прелестных глазах, и их цвет, казалось, заиграл всеми оттенками синего и зеленого, как играет оттенками морская волна в летний день. Одно неосторожное движение, и кисточка выпала из ее пальчиков и посадила прямо на лицо итальянского крестьянина карминовую кляксу.

Роберт меж тем аккуратно расправил завернувшийся лист табака на кончике своей сигары.

– Мой всегдашний поставщик – он торгует на углу Чансери-Лейн – на сей раз, кажется, надул меня. Эти манильские сигары гораздо хуже тех, что он обычно мне присылает, – пробормотал он. – Если вы когда-нибудь начнете курить, дорогая тетушка (говорят, многие женщины нынче покуривают), будьте очень внимательны, выбирая сигары.

Миледи глубоко вздохнула, подняла кисть и рассмеялась.

– Какой вы все-таки странный человек, мистер Одли! Знаете, вы меня иногда просто ставите в тупик…

– Как и вы меня, дорогая тетушка.

Миледи отложила краски и альбом и пересела к другому окну, подальше от Роберта, на диван, покрытый роскошным покрывалом из немецкой шерсти. То был великолепный образец вышивки, из тех, к изготовлению которых еще не так давно рады были бы приложить свое умение и талант все Пенелопы мира, – этакое напоминание о старых добрых временах и нравах Болтонского аббатства.

Окно, где сидела теперь миледи, находилось в противоположном от Роберта углу гостиной, и она сидела спиной к свету, так что молодой человек лишь изредка мог видеть ее лицо в ореоле золотистых волос.

Роберт Одли уже неделю гостил у дядюшки, но до сих пор ни он, ни миледи ни разу не упомянули в своих беседах имени Джорджа Толбойза.

В этот день, однако, исчерпав все обычные темы, леди Одли первой осведомилась о друге Роберта, «об этом Джордже… Джордже…» – она, похоже, совсем забыла его фамилию.

– Его зовут Джордж Толбойз, – подсказал Роберт.

– Да-да, конечно! Довольно странное имя, кстати, да и сам он, как ни взгляни, тоже весьма странный человек. Вы с ним в последнее время виделись?

– Я не виделся с ним с 7 сентября – с того самого дня, когда он ушел, оставив меня спящим у реки.

– Боже мой! – воскликнула миледи. – Какой все-таки поразительный тип, этот Джордж Толбойз! А вы не могли бы рассказать мне о нем поподробнее?

Роберт вкратце описал свою поездку в Саутхемптон и в Ливерпуль. Миледи слушала его очень внимательно.

Чтобы удобнее было рассказывать, молодой человек оставил свое кресло и пересел на диван, рядом с миледи.

– И как вы полагаете, что все это значит? – спросила леди Одли, немного помолчав.

– Это для меня такая загадка, – ответил Роберт, – что я даже не смею делать какие-либо предположения. Однако, несмотря на то что вся история покрыта мраком неизвестности, я все же рискну сделать два вывода, которые самому мне кажутся вполне обоснованными.

– Значит, вы все-таки…

– Во-первых, Джордж Толбойз не ездил никуда дальше Саутхемптона. А во-вторых, он вообще не ездил в Саутхемптон.

– Но ведь тесть мистера Толбойза сообщил вам, что ваш друг туда приезжал!

– У меня есть причины усомниться в честности его тестя.

– Господи, помилуй! – жалобно воскликнула миледи. – Что вы хотите этим сказать?

– Леди Одли, – мрачно отвечал молодой человек, – я никогда не практиковал в качестве адвоката, хоть и записан в члены коллегии, торжественно взял на себя определенные обязательства и должен был бы выполнять свой священный долг, однако я всячески избегал адвокатских обязанностей, равно как и прочих тягот нашей суетной жизни. Но порой обстоятельства оказываются сильнее нас, заставляя делать именно то, чего мы всеми силами стремимся избежать. Я попал как раз в подобную ситуацию. Леди Одли, вам знакома теория косвенных улик?

– Как вы можете задавать столь ужасные вопросы мне, бедной женщине? – воскликнула миледи.

– Косвенные улики, – продолжал молодой человек, словно не слыша ее, – это замечательная веревка, которую вьют из самых различных ниточек, подобранных то там, то здесь, и которая в итоге может оказаться достаточно прочной, чтобы повесить на ней преступника. Ведь порой раскрытие страшной тайны, совершенно необъяснимой даже для самого мудрого человека на свете, зависит от сущей мелочи! Обрывок бумаги, клочок ткани, пуговица от сюртука, неосторожно оброненное слово, листок из письма, открытая или закрытая дверь, тень на жалюзи, странное совпадение редких обстоятельств – словом, тысячи вещей, столь незначительных, что преступник о них и не подозревает, способны стать звеньями стальной цепи, выкованной умом и опытом следователя. И вот виселица уже готова, и торжественный звон колокола разносится в тумане раннего утра; со стуком открывается и падает люк под ногами преступника; и наказание за преступление свершилось!

Бледные зеленые и алые отсветы упали на лицо леди Одли сквозь цветные стекла витражного орнамента старинного окна, возле которого она сидела, и все естественные краски, казалось, вдруг поблекли на ее щеках: они стали пепельно-серыми.

Так и не изменив своей спокойной позы, откинув изящную головку на атласные подушки дивана, леди Одли лишилась чувств, бессильно уронив руки на колени.

– Итак, круг с каждым днем сужается, – пробормотал Роберт Одли. – Теперь я совершенно уверен, что Джордж Толбойз в Саутхемптоне не был.