«Разыскивается пропавший без вести мистер Джордж Толбойз. Просьба ко всем, кто видел этого джентльмена после 7-го числа сего месяца или обладает сведениями о его местопребывании после этого дня, сообщить за щедрое вознаграждение по адресу: А.З., 14, Чансери-Лейн».

Сэр Майкл Одли наткнулся на это объявление в «Таймс», завтракая с женой и дочерью дня через два после того, как Роберт уехал в Лондон.

– Значит, друг нашего Роберта так и пропал! – воскликнул баронет, прочитав это объявление вслух.

– А по-моему, – откликнулась миледи, – удивительно глупо печатать такие вещи в газете. У этого молодого человека, видимо, просто возникла охота к перемене мест, что естественно в его неспокойном, возбужденном состоянии, вот он и уехал куда-то, не сказав никому ни слова.

И хотя объявление об исчезновении мистера Толбойза публиковалось в «Таймс» три дня подряд, никто в поместье не обратил на него особого внимания; а потом о приятеле Роберта больше не упоминали ни сэр Майкл, ни миледи, ни Алисия.

Отношения между Алисией и ее прелестной мачехой не улучшились ни на йоту с того дня, когда Роберт Одли обедал у них в доме тихим сентябрьским вечером.

– Терпеть не могу эту тщеславную и бессердечную кокетку! – жаловалась Алисия своему любимому ньюфаундленду по кличке Цезарь, единственному ее верному другу. – Привыкла быть первой красавицей, так мало ей, что половина мужчин в Эссексе сходит с ума из-за ее золотых браслетов и глупого хихиканья, нет, еще и обязательно нужно было заставить моего глупого кузена плясать вокруг нее! Ах, тут никакого терпения не хватит!

И действительно, с некоторых пор Алисия стала относиться к мачехе со столь явной дерзостью, что сэр Майкл счел необходимым сделать дочери выговор.

– Люси, бедняжка, такая чувствительная! Вы же прекрасно знаете, Алисия, – укорял девушку баронет, – как болезненно она воспринимает ваши выходки.

– Ах, папа, я совершенно не верю в ее чувствительность! – упрямо отвечала Алисия. – Вы полагаете, что она такая нежная и ранимая, только потому, что у нее нежные белые ручки и огромные синие глаза с прелестными длинными ресницами, и ведет она себя как маленькая капризная девочка, а все вы, глупые мужчины, находите подобную манеру кривляться просто очаровательной! Чувствительная! Как же! Я же видела, какие ужасные, жестокие вещи она проделывала этими своими по-детски тонкими пальчиками! И еще смеялась, если делала кому-то особенно больно! Простите, папа, – сказала она, заметив, как огорчен отец, – но, несмотря на то что она разлучила нас, украв у бедной Алисии любовь вашего нежного и щедрого сердца, я готова была полюбить ее – ради вас, только ради вас! Но у меня ничего не получается. И Цезарь тоже ее не любит. Как-то раз она погладила его своей нежной ручкой, ласково улыбаясь алым ротиком, но, знаете, если бы я не удержала его тогда за ошейник, он бы вцепился ей в горло! Она, разумеется, может околдовать любого мужчину в Эссексе, но собаку ей никогда не обмануть!

– Вашего пса, Алисия, следовало бы после этого пристрелить! – сердито заметил сэр Майкл. – Пусть только еще раз попробует хотя бы зарычать на бедняжку Люси, мерзкая тварь…

Ньюфаундленд, внимательно слушавший их разговор и, казалось, понимавший каждое слово, медленно перевел взгляд на сэра Майкла, и надо же было случиться, чтобы именно в этот момент в комнату вошла леди Одли. Цезарь тут же с глухим ворчанием отвернулся от нее и прилег рядом с хозяйкой. Поведение его, как ни странно, свидетельствовало скорее о страхе, нежели о ярости, что было уж совершенно невероятно, ибо вряд ли огромный пес мог испугаться столь хрупкого создания.

Несмотря на природное дружелюбие, миледи не понадобилось много времени, чтобы убедиться в нерасположенности к ней Алисии. Она, впрочем, никогда не упоминала об этом и лишь однажды, изящно пожав плечами, со вздохом произнесла:

– Это очень неприятно, что вы не любите меня, Алисия; мне вовсе несвойственно враждовать с кем-то; впрочем, раз уж в наших отношениях, кажется, трудно что-либо изменить, давайте хотя бы соблюдать нейтралитет по отношению друг к другу. Вы, надеюсь, не станете строить против меня козни?

– Я? – воскликнула Алисия. – Да зачем мне это?

– И вы не будете вбивать клин между мной и вашим отцом?

– Я, может быть, не столь обходительна и дружелюбна с окружающими, как вы, миледи, и, вероятно, у меня не находится теплых слов и обворожительных улыбок для всех и каждого; но тем не менее вы можете быть совершенно спокойны на свой счет: лишить вас той любви, какую питает к вам мой отец, может только ваше собственное поведение, и ничто иное!

– Как вы все-таки жестоки, Алисия! – воскликнула миледи с легкой гримаской неудовольствия. – Неужели вы хотите сказать, что я обманываю сэра Майкла? Что я неискренна с людьми? Но я просто иначе не умею – это ведь так естественно, улыбаться людям, говорить им приятные вещи… Я прекрасно знаю, что ничем не лучше других, но что же делать, если я столь многим нравлюсь? У меня просто вошло в привычку быть с людьми ласковой и дружелюбной.

Таким образом, стало совершенно ясно, что никакого сближения с леди Одли у Алисии быть не может; и даже сэр Майкл, чрезвычайно занятый различными сельскохозяйственными проектами и спортом, из-за чего частенько бывал в отсутствии, счел вполне естественным то, что миледи, будучи человеком весьма общительным, все больше и охотней общается со своей молоденькой горничной.

Фиби Маркс была как раз из тех особ, которые легко проходят путь от простой горничной до компаньонки и доверенного лица хозяйки дома. Фиби получила не такое уж плохое образование и вполне понимала миледи, когда та вдруг ударялась в интеллектуальные беседы с горничной, возбуждаясь при этом от одного лишь звука собственного голоса, подобно тому как испанский танцор возбуждается от звука кастаньет. К тому же Фиби достаточно знала по-французски и тоже была способна с упоением поглощать романы в желтых обложках, которые миледи во множестве заказывала в книжной лавке в Берлингтонском пассаже, и обсуждать с хозяйкой похождения их романтических героев. Да, горничная во многом была похожа на свою хозяйку, и это очень сближало обеих женщин. Сходство их, разумеется, не бросалось в глаза, человек посторонний мог и вовсе не заметить в них ни малейшей схожести. Однако в сумерках или в густой тени, когда Фиби Маркс легкой походкой пробегала по аллеям Одли-Корта или по тенистым тропинкам сада, ее легко можно было принять за леди Одли.

Пронзительные октябрьские ветры уже срывали последние листья с деревьев в саду. Листья собирали в огромные шуршащие кучи по краям посыпанных гравием дорожек. Старый колодец, по-видимому, уже задыхался от этих листьев, которые упорно заносило прямо в его черный зев. На застывшем зеркале пруда сухие листья медленно кружились и потихоньку опускались на дно и истлевали там, смешиваясь с придонными травами. И хотя сэр Майкл нанял несколько человек в помощь садовнику, их усилий все равно не хватало, чтобы сдержать это неумолимое наступление осени, хозяйничавшей теперь повсюду.

– Как я ненавижу осень! – говорила миледи, проходя по облетевшим аллеям и кутаясь в соболиное манто. – Все гибнет, умирает!.. А солнце такое холодное и безжалостное, что лишь подчеркивает эту мерзость запустения – так чересчур яркий свет газовой лампы подчеркивает морщины старухи. Ах, неужели и я тоже стану старухой, Фиби? И у меня тоже выпадут волосы, как сейчас падают с деревьев листья, и я буду выглядеть столь же болезненной и жалкой, как эти липы? Какой это ужас – вот так постареть!

Она задрожала от этих леденящих душу мыслей сильнее, чем от осеннего ветра, и, плотнее закутавшись в меха, почти побежала по дорожке. Горничная едва поспевала за ней.

– А помнишь, Фиби, – сказала она вдруг, несколько замедляя шаг, – помнишь тот французский роман, что мы читали не так давно: историю одной красавицы, совершившей страшное преступление – я забыла, какое именно, – которая потом всю жизнь прожила, пользуясь безграничной властью и могуществом, и весь Париж каждый вечер поднимал бокалы за ее здоровье, и зеваки на улицах отворачивались от королевского кортежа, чтобы подойти поближе к ее карете и хоть одним глазком взглянуть на нее? Помнишь, как она хранила тайну своего преступления, которое совершила почти полвека назад, и в итоге доживала свой век в фамильном замке, окруженная всеобщей любовью и почитанием, считаясь почти святой и всегда покровительствуя бедным; и как, когда волосы ее побелели как снег, а глаза почти совсем ослепли, тайна ее была раскрыта в результате случайного происшествия – одного из тех, благодаря которым в романах и раскрываются все тайны, и бывшая красавица была отдана под суд, признана виновной и отправлена на костер? Король, который когда-то покровительствовал ей и украшал себя лентами ее любимых цветов, к тому времени умер; двор, где она блистала как звезда, давно стал иным; могущественные вельможи и суровые судьи, которые некогда могли бы оказать ей любую поддержку, давно гнили в своих могилах, а те бравые юные кавалеры, которые в былые времена отдали бы за нее жизнь, сложили свои головы на полях сражений в далеких краях; она прожила слишком длинную жизнь и в итоге стала свидетельницей того, как вся та эпоха, к которой принадлежала и она, погрузилась в небытие. И несчастная взошла на костер в окружении кучки невежественных крестьян, которые позабыли все ее благодеяния и теперь проклинали ее как гнусную колдунью.

– Не очень-то мне нравятся такие истории, миледи, – вздрогнув, сказала Фиби Маркс, – уж больно они печальные. Не стоит читать книжки, где пишут о таких ужасных вещах, да еще здесь, в нашем мрачном доме.

Леди Одли лишь пожала плечами да посмеялась над искренностью и прямотой такого ответа.

– Да, дом у нас действительно ужасно мрачный, Фиби, – сказала она. – Только не вздумай упоминать об этом при милом стареньком сэре Майкле! По правде говоря, хоть я и стала женой одного из самых влиятельных людей в графстве, мне вовсе не кажется, что здесь лучше и веселее, чем в доме у доктора Доусона. Впрочем, носить соболя за шестьдесят гиней и тратить тысячи фунтов на отделку своего будуара – это кое-что значит!

Итак, леди Одли относилась к Фиби Маркс как к подруге, платила ей весьма высокое жалованье и предоставляла такие привилегии, каких не имела, пожалуй, ни одна другая горничная; поэтому очень странным казалось то, что Фиби намеревалась свое нынешнее место оставить и выйти замуж за своего кузена. И тем не менее, всем это было известно: она в любой момент готова была поменять несомненные преимущества службы в Одли-Корт на сомнительную перспективу брака с Люком.

Впрочем, и тот уже каким-то образом ухитрился использовать исключительное положение своей невесты в усадьбе Одли. Во всяком случае, Фиби – с помощью миледи, разумеется, – добилась для него должности младшего грума.

Люк никогда не сопровождал ни Алисию, ни сэра Майкла, но несколько раз, когда миледи приказывала оседлать свою собственную великолепную серую чистокровную кобылу, он умудрился не только прислуживать ей, но и сопровождать ее во время верховой прогулки. И в первые же полчаса заметил, что, как бы прелестно ни выглядела леди Одли в своей длинной синей амазонке, наездница она неважная и едва умеет держать поводья.

Миледи, впрочем, всячески возражала против желания своей горничной выйти замуж за неотесанного грума.

Как-то обе они сидели у камина в гостиной миледи. За окном темнело октябрьское небо, а от черных узоров плюща за стеклом в комнате казалось еще мрачнее.

– Но ведь ты же не любишь этого неуклюжего, ужасного грума? Ведь правда, Фиби? – неожиданно громко спросила миледи.

Девушка сидела на низенькой скамеечке у ее ног. Она не сразу ответила на вопрос хозяйки и некоторое время задумчиво смотрела на пляшущие в камине языки пламени.

Потом наконец заговорила, но так, словно размышляла вслух, а не отвечала на заданный ей вопрос:

– Я не думаю, что так уж люблю его. Просто мы росли вместе, и я ему пообещала – мне тогда было чуть больше пятнадцати, – что стану его женой. А теперь я не могу нарушить свое обещание. Я уже пробовала, даже наизусть заучивала то, что должна ему сказать: не могу, мол, сдержать данное ему слово, – но ничего не получалось, я и звука выдавить из себя не могла, да так и сидела, глядя на него с комком в горле. Я просто не имею права отказаться. И потом я часто наблюдала за ним – например, когда он строгал стойку для ограды своим огромным ножом, – и мне всегда казалось: такие-то вот и заманивают девушек в глухой уголок да там и убивают за то, что не сдержали свое слово. Он и в детстве всегда был ужасно мстительным и жестоким. Я сама видела однажды, как он этот свой нож выхватил – когда поругался с матерью! Говорю вам, миледи, я должна выйти за него. Непременно должна!

– Глупая, и вовсе это не обязательно! – ответила Люси. – Ты считаешь, что он убьет тебя, если ты ему откажешь, так? Но ведь это значит, что в нем заложена склонность к убийству, а стало быть, ты не сможешь чувствовать себя в безопасности, даже став его женой! Он ведь может убить тебя, если ты, к примеру, станешь ему перечить, или дашь повод к ревности, или ему самому приглянется другая, или захочется отнять у тебя твои сбережения… Уверяю тебя, Фиби, не следует выходить за такого человека! Во-первых, он ужасно противный, а во-вторых, мне было бы очень жаль расстаться с тобой. Ему можно дать некоторую сумму и отделаться от него навсегда. Пусть себе идет своей дорожкой.

Фиби Маркс схватила руки миледи и судорожно сжала их.

– Миледи! Милая и добрая моя хозяйка! – воскликнула она с чувством. – Пожалуйста, не отговаривайте меня! Не заставляйте меня отказать ему! Я же сказала, что ДОЛЖНА за него выйти. Вы не знаете, какой он! Если я нарушу свое слово, мне конец. И другим тоже не поздоровится. Я должна выйти за него замуж – и точка!

– Ну что ж, хорошо, – отвечала миледи. – Я не стану тебя отговаривать. Здесь, видимо, есть какая-то тайна.

– Да, миледи, есть, – сказала девушка и отвернулась.

– Мне очень жаль расставаться с тобой, но я обещала быть твоим другом до конца. А как твой жених собирается обеспечивать свою семью?

– Он хотел бы открыть паб, миледи.

– Вот и прекрасно! Чем раньше он сопьется до смерти, тем лучше. Кстати, сегодня сэр Майкл уезжает на холостяцкую пирушку к майору Маргрейву, а моя падчерица, как обычно, отправилась к своим друзьям в Грейндж. Так что можешь после ужина привести своего жениха в гостиную: я сообщу ему, что намерена для него сделать.

– Вы так добры, миледи! – со вздохом произнесла Фиби.

Вечером миледи сидела в своей роскошной гостиной, освещаемой лишь пламенем камина да восковыми свечами в тяжелых подсвечниках; софа, обитая янтарного цвета камкой, красиво, хотя и резковато оттеняла ее темно-фиолетовое бархатное платье, разметавшееся по подушкам; пышные вьющиеся волосы Люси золотистым облаком обрамляли лицо и падали на плечи. И ее фигура, и все вокруг нее свидетельствовало об изысканности, роскоши и богатстве; на этом фоне особенно резко выделялся неуклюжий грум, что стоял напротив нее, почесывая в затылке, пока миледи объясняла, что именно собирается сделать по случаю свадьбы своей верной служанки. Обещания были весьма щедрыми, и Люси, естественно, рассчитывала, что, несмотря на свою неотесанность, этот грубиян и невежа все же сумеет как-то выразить ей свою благодарность.

Но, к ее удивлению, он все так же стоял, уставившись в пол и не произнеся ни слова в ответ. Фиби, стоявшая с ним рядом, казалось, была очень огорчена подобной невежливостью.

– Скажи же наконец, как ты благодарен миледи, Люк! – не выдержала она.

– А чего тут так уж благодарить-то, – проворчал тот. – Пятьдесят фунтов – маловато будет, чтоб паб открыть. Пусть будет сто, миледи.

– Ничего подобного не будет! – И ясные синие глаза миледи сверкнули гневом. – Меня просто поражает ваша наглость!

– Да нет же, миледи, вы все равно дадите нам сто фунтов, – заявил Люк так нагло и спокойно, словно был абсолютно в этом уверен.

Леди Одли вскочила и смотрела груму прямо в глаза, пока тот первым не отвернулся. Затем миледи подошла к Фиби и высоким, пронзительным голосом, свойственным ей в минуты сильного возбуждения, воскликнула:

– Так, значит, ты все ему рассказала?

Девушка упала к ее ногам.

– О, простите меня, миледи, простите! – вскричала она. – Он заставил меня, силой заставил, иначе бы я ни за что ему ни словечка не сказала!