Своего дядюшку и леди Одли Роберт застал в гостиной. Миледи сидела перед фортепиано и разбирала по нотам какую-то новую пьесу. Когда слуга сообщил о приходе мистера Одли, она быстро повернулась на своей вращающейся табуретке и встала, шурша шелковым платьем, навстречу племяннику, приветствуя его нарочито церемонно.

– Благодарю вас за прекрасных соболей! – воскликнула она, протягивая к нему свои изящные ручки, сплошь унизанные кольцами с драгоценными камнями. – Как это мило с вашей стороны – купить для меня такую прелесть!

Роберт уже почти совсем забыл об этой покупке, сделанной во время их путешествия в Россию. Он был настолько поглощен мыслями о Джордже, что лишь кивнул в ответ на благодарные слова хозяйки дома.

– Вы только представьте себе, сэр Майкл, – начал он, – нелепость моего положения: мой несносный приятель отправился в Лондон, даже не уведомив меня об этом!

– Так, значит, мистер Толбойз возвратился в город? – удивленно подняла брови леди Одли.

– Ах, какой ужас! – саркастически усмехнулась Алисия. – Ведь Пифей, то есть наш дорогой Роберт, не в силах вынести даже получасовую разлуку со своим Дамоном, роль которого обычно исполняет Джордж Толбойз!

– Он очень славный малый, – упрямо возразил ей Роберт и укоризненно прибавил: – А если честно, то я весьма беспокоюсь из-за его внезапного исчезновения.

И он действительно был полон беспокойства. Миледи, разумеется, тут же пожелала узнать, в чем дело.

– А дело вот в чем, миледи, – отвечал Роберт. – Чуть более года назад Джордж испытал тяжкий удар судьбы – смерть любимой жены. И до сих пор не сумел справиться со своим горем. Вообще-то он весьма спокойно относится к жизни – почти так же спокойно, как и я сам, – однако порой говорит странные вещи, и тогда я начинаю опасаться, как бы душевный недуг не охватил его здоровую натуру и он не выкинул что-нибудь несуразное.

Роберт говорил полунамеками, однако все прекрасно поняли, что под словом «несуразное» подразумевалось одно из самых страшных деяний, какое только может совершить в отношении себя человек.

Воцарилась тишина. Леди Одли, воспользовавшись паузой в разговоре, поспешила к висевшему напротив зеркалу и начала поправлять свои чуть растрепавшиеся золотистые кудри.

– Боже мой, – произнесла она наконец, – до чего же все это странно! Я и не предполагала, что мужчины способны так долго предаваться горю и испытывать столь сильные чувства. Мне всегда казалось, что они легко могут заменить одно хорошенькое личико другим – ну, например, умрет возлюбленная номер один, голубоглазая блондинка, и тотчас же ей на смену подыскивается другая, темноглазая брюнетка, исключительно в целях разнообразия.

– Вы ошибаетесь, Джордж Толбойз совсем не такой человек. Мне доподлинно известно, что внезапная смерть жены разбила его сердце.

– Ах, как это печально! – пробормотала леди Одли. – Со стороны миссис Толбойз было почти жестоко умереть внезапно и заставить своего бедного супруга так сильно горевать. Во всяком случае, мне так кажется.

«Да, Алисия права, – подумал Роберт. – Она чудовищно ребячлива и не слишком-то умна».

Однако за столом миледи была просто обворожительна, особенно когда с очаровательной непосредственностью продемонстрировала свою полную неспособность справиться с тушкой фазана и призвала на помощь Роберта.

– Видите ли, я вполне прилично научилась разделывать баранью ногу, когда служила у доктора Доусона, – со смехом сообщила она, – но это было гораздо легче, и, кроме того, это приходилось делать стоя.

Сэр Майкл добродушно смотрел на все эти фокусы своей молоденькой жены, от души наслаждаясь ее красотой и обворожительностью. Он не сомневался, что его племянник тоже оценил леди Одли по заслугам.

– Так приятно снова видеть вас в отличном настроении, моя дорогая, – сказал он и пояснил, повернувшись к Роберту: – Вчера леди Одли была чрезвычайно огорчена и разочарована в результате нашей поездки в Лондон.

– Разочарована?

– Да, мистер Одли, и, надо сказать, весьма жестоко, – сказала миледи. – Дело в том, что позавчера я получила срочное телеграфное сообщение от своей приятельницы, владелицы той школы, где я когда-то работала; она писала, что находится при смерти и если я хочу успеть повидаться с нею, то должна немедленно приехать. Адреса она не сообщала, и я, естественно, вообразила, что она должна проживать у себя на старой квартире, где я так часто бывала всего три года назад. Вот мы с сэром Майклом и поехали по этому адресу, однако оказалось, что в этом доме проживают какие-то совершенно незнакомые мне люди, которые не могли сообщить мне никаких сведений о моей приятельнице. Место это довольно уединенное, соседей там немного, так что узнать что-либо оказалось весьма непросто. Сэр Майкл попытался навести справки в близлежащих лавках, однако успеха не добился. Друзей в Лондоне у меня нет, так что помочь мне мог только он, мой дорогой благородный супруг! Он сделал все, что было в его силах, но, увы!..

– С ее стороны было весьма глупо послать вам письмо без обратного адреса, – заметил Роберт.

– Видите ли, мой дорогой, в ее состоянии это вполне объяснимо и простительно, – тихо сказала миледи и осуждающе глянула на него своими кроткими синими глазами.

Однако, несмотря на все обаяние леди Одли, которое не могло не воздействовать даже на нашего ленивого и равнодушного Роберта, он не мог преодолеть чувства неясной тревоги, которое все сильнее завладевало им в этот тихий сентябрьский вечер.

Даже сидя у открытого окна и беседуя с очаровательной хозяйкой дома, он не мог не думать о тенистых улицах Темпла, где, по всей вероятности, в полном одиночестве сидит в своем кресле несчастный Джордж Толбойз и курит сигару за сигарой, наслаждаясь обществом канареек и собак. Роберт уже жалел, что судьба связала его с человеком, которому жизнь нанесла такой страшный удар, оставив ему лишь одну зацепку – маленького сына. «Господи, – думал он, – хоть бы небеса вернули ему жену, и тогда он мог бы отправиться в свой Вентнор и мирно дожить оставшиеся ему годы в покое и довольстве!»

И под мелодичное журчание звонкого голоска леди Одли, подобного веселому ручейку, Роберт продолжал неотрывно думать о том, что может делать сейчас Джордж Толбойз.

Скорее всего, он спешит в Саутхемптон, чтобы повидаться с сыном, и на лице его то самое выражение, которое так хорошо знакомо Роберту: именно с таким лицом он обычно просматривал «Таймс», изучая расписание отплывающих в Австралию судов, которые могли бы навеки увезти его из ненавистной теперь Англии. Внезапно Роберт вздрогнул, ему вдруг подумалось, что его друг лежит на дне речки или ручья и его мертвые глаза смотрят в темное ночное небо.

Леди Одли заметила это и спросила, о чем он думает.

– О Джордже Толбойзе, – кратко ответил он.

По лицу ее пробежала едва заметная тень тревоги.

– Честное слово, вы кого угодно заставите нервничать – настолько сами обеспокоены исчезновением мистера Толбойза! – сказала она. – Вряд ли с ним случилось что-то из ряда вон выходящее.

– Ради бога, извините меня, миледи! Но я просто ничего не могу с собой поделать, я очень беспокоюсь.

После обеда сэр Майкл попросил жену поиграть им немного, и миледи охотно села за фортепиано. Роберт пошел было за ней следом, намереваясь переворачивать ноты, однако она стала играть по памяти и тем самым избавила его от какого бы то ни было беспокойства.

Тогда он принес поближе пару подсвечников, чтобы хорошенькой пианистке было удобнее играть. Она взяла несколько пробных аккордов, а потом с наслаждением исполнила одну из трагических сонат Бетховена. Пожалуй, это был один из наиболее ярких парадоксов ее натуры: веселая беспечность манер и поразительная любовь к печальным, меланхоличным и даже мрачноватым музыкальным произведениям.

Роберт Одли галантно склонился над прелестной «тетушкой» и от нечего делать принялся рассматривать ее ловкие изящные руки, унизанные драгоценными перстнями – один с рубином, другой с изумрудной змейкой, третий с бриллиантами… Широкие рукава блузки открывали ее тонкие, красиво изогнутые над клавишами запястья, и взгляд Роберта упал на широкий и плоский золотой браслет, украшавший правую руку; во время одного особенно трудного и быстрого пассажа браслет чуть съехал, и, прежде чем она успела поправить его, Роберт заметил на ее нежной коже большой синяк.

– Вы где-то ударились, миледи! – воскликнул он.

Она поспешно поправила браслет.

– Ничего страшного. Просто у меня такая нежная кожа – чуть что, сразу синяк остается.

Она продолжала играть, однако сэр Майкл тут же направился к ней, чтобы выяснить, в чем дело.

– Как это случилось, Люси? – встревоженно спросил он.

– Господи, да это просто ерунда! Совершенно не стоит вашего беспокойства! – рассмеялась леди Одли. – По своей всегдашней рассеянности я слишком крепко повязала вокруг запястья ленту – вот след и остался. Это было уже несколько дней назад.

«Хм, – подумал Роберт, – зачем она так глупо лжет? Ведь совершенно очевидно, что синяк появился совсем недавно, он еще красноватый».

Сэр Майкл заботливо склонился над женой и взял ее ручку в свои ручищи.

– Поднимите-ка подсвечник повыше, Роберт, сейчас мы осмотрим нашу бедную лапку.

Синяк был не один, там было целых четыре отчетливых пятна – такие могли бы оставить четыре пальца крупной руки, если бы слишком крепко сжали это хрупкое запястье. Впрочем, лента, повязанная слишком туго, тоже могла бы оставить подобные следы, да и миледи настаивала именно на этом.

Однако поперек одного из свежих, почти багровых еще синяков проходила странная, более темная полоска, как если бы у того, кто так яростно сжал это запястье, на пальце был перстень.

«Уверен, что леди Одли рассказывает нам сказки! – подумал Роберт. – Во всяком случае, поверить в историю с ленточкой я никак не могу».

Примерно в половине одиннадцатого он пожелал хозяевам дома спокойной ночи и простился с ними, сообщив, что первым же поездом завтра отправляется в Лондон, надеясь найти Джорджа Толбойза в Темпле.

– Если я не найду его там, то поеду в Саутхемптон, – сказал он, – ну а если и там его не будет…

– Что же тогда? – спросила леди Одли.

– Тогда я буду уверен, что случилось нечто из ряда вон выходящее.

Настроение у Роберта было прескверное, когда он шагал к себе в гостиницу через темный луг, но еще хуже он почувствовал себя, оказавшись в той комнате, где они с Джорджем бывало покуривали сигары, сидя у открытого окна.

– Подумать только, – грустно пробормотал он, – до чего меня беспокоит судьба этого человека! Нет, решено, с самого утра отправляюсь в Лондон и буду искать его где угодно, хоть на краю света.

При всей его лености редкие вспышки решимости были у Роберта столь сильны, что коли уж он решался совершить что-то, то решимость его нельзя было поколебать ничем.

Он был слишком флегматичен, чтобы разбрасываться, а потому не мог думать о дюжине дел сразу, однако это давало ему и определенные преимущества: делало его особо проницательным в том вопросе, которому он в данный момент придавал наибольшее значение.

Так что, в общем-то, хоть важные старшины юридических корпораций и посмеивались над ним, а преуспевающие барристеры лишь пожимали плечами, когда кто-нибудь упоминал имя Роберта Одли, мне кажется, что, возьми он на себя труд самостоятельно вести какое-нибудь дело, он порядком удивил бы своих коллег, явно недооценивавших его способности.