Программа «Т-4» была, по сути, «медицински контролируемым убийством», и большинство врачей, участвовавших в программе и набравшихся на ней «опыта», затем стали кураторами печально известного «Окончательного решения» – плана уничтожения всех европейских евреев.

Это были не эсэсовцы; они пришли из проекта «эвтаназии», привыкли убивать; их держали вместе зимой 1941/42 года, чтобы затем перебросить в лагеря уничтожения. Таков был долгосрочный план нацистского режима. И именно в этом кругу людей привычка убивать сложилась в рамках проекта «эвтаназии».

В конце 1960‐х, когда Доротея Бук уже не могла полностью отдавать себя визуальному искусству, она стала писать. На машинке «Олимпия» она писала письма, которые адресовала, среди прочих, федеральному канцлеру и парламенту Германии.

Ее машинки не успевали стареть: она их ломала.

«Даже не знаю, сколько я их перебила», – сказала она режиссеру Александре Польмайер. Большая часть ярости, обращенной на несчастные машинки, шла из Зонненштайна – Замка Дьявола, насквозь пропахшего трупами. Никто за всю историю этого места не сказал о нем точнее. Ломая машинки, Бук одновременно писала пьесу.

Официальная программа эвтаназии началась с распоряжения Адольфа Гитлера, также известного как Führer order, единственного приказа о геноциде, который он подписал лично. Краткая записка, составленная в октябре 1939 года, была задним числом датирована сентябрем, чтобы связать ее с началом войны. Многие учреждения уже практиковали стихийную эвтаназию. Формулировки Гитлера мало говорили о том, что нацисты собирались делать, и о том, что уже делали. Приказ об эвтаназии был адресован выездному врачу фюрера Карлу Брандту и Филиппу Боулеру – руководителю его личной канцелярии.

Гитлер поручил Брандту и Боулеру «расширить полномочия некоторых врачей в той мере, чтобы лица, страдающие признанными неизлечимыми заболеваниями, могли – после гуманной, максимально тщательной оценки их состояния – обрести милосердную смерть».

Ключевые слова здесь – «врачи» и «смерть». «Гуманно», «тщательная оценка» и «милосердие» – пустая отделка, вязь на свидетельстве о смерти. В 1935 году Гитлер сказал рейхсляйтеру[23] здравоохранения, что намерен воспользоваться войной как прикрытием, чтобы избавить Германию от психически больных. Он подумывал включить эвтаназию при психических заболеваниях в один из прежних законов, но отказался, решив, что это вызовет «слишком большой резонанс». К моменту, когда Гитлер отдал приказ, в Польше уже убивали пациентов психиатрических лечебниц – в основном выстрелами, но кое‐где и кустарными методами, газом. Особенно Гитлер хотел избавиться от таких, как Бук и Шребер, а в какой‐то момент – и от таких, как я, кому ставили диагноз «шизофрения».

Распоряжение Гитлера сохранилось: несколько строк расплывчатой машинописи на личном бланке – только его имя со свастикой и нацистским орлом.

Акции эвтаназии унесли жизни около двухсот тысяч человек в пределах рейха и примерно трехсот тысяч с учетом оккупированных территорий. В эту цифру входят от пяти до десяти тысяч детей. Эвтаназия убивала в основном не евреев, но именно она запустила и нормализовала практику целенаправленного уничтожения представителей этой национальности. По крайней мере один ребенок был умерщвлен уже после освобождения Германии от нацистов.

Как выразился один историк, до «окончательного решения[24]» «Гиммлер отдал массовые убийства «на аутсорс» отделу эвтаназии».

Я зафиксирую здесь мысль, которую впервые сформулировал для меня историк Кэмерон Манро, руководитель берлинской ассоциации «Тиргартенштрассе 4»: не существует условий, которые в полной мере ограничивали бы все более расширяющееся поле для нацистской эвтаназии. Она началась с детей, затем переросла во много более обширную, «взрослую» «Т‐4». Этот термин в первую очередь относится к убийствам в психиатрических заведениях. После «Т‐4» последовала «дикая эвтаназия», а посреди всего этого – подакция 14f13, которая привела врачей «Т‐4» в концлагеря. В оккупированных странах продолжались убийства психиатрических пациентов карательными мобильными формированиями Einsatzgruppen, «айнзацгруппами» или «оперативными отрядами». В 1944 году началась акция Брандта, жертвами которой, среди прочих, стали немецкие женщины, находившиеся в состоянии контузии после бомбардировок. Эта акция стала вторым разом, когда нацистская эвтаназия могла забрать жизнь Бук.

Эти программы часто наслаивались друг на друга – и по времени, и по тому, как историки распределяют между ними убитых. Английское определение euthanasia, означающее «добрую смерть», – ложь. В немецких документах значилось Euthanasie, но куда чаще, чем это принято у англоязычных историков – Desinfektion («дезинфекция») и просто Tod («смерть»). Центры убийств в психиатрических учреждениях по‐немецки назывались Tötungsanstalt – буквально «учреждение для убийства». На английский это обычно передают как euthanasia center (центр эвтаназии). Деликатность, которой не было в оригинале.

Пациентов лечебниц морили голодом и избавлялись от них иными способами задолго до «Т-4». Директор Зонненштайна Пауль Ниче энергично «вычищал» более слабых пациентов еще до того, как возглавил программу в Берлине. Во время всеобщего дефицита времен Первой мировой в немецких медицинских учреждениях многие умирали, и врачам приходилось решать, кому достанутся важные ресурсы вроде еды. В 1938‐м, за год до приказа Гитлера, руководитель государственных лечебниц в Гессен‐Нассау Фриц Бернотат дал совет директорам учреждений, жалующимся на их переполненность: «Если у вас слишком много пациентов, просто забейте их насмерть – и место появится».

Бук назвала свою пьесу «Трагедия эвтаназии». Это и трагедия, и фарс. Она написала ее в 1969‐м, к тридцатой годовщине начала медицинских убийств. Занавес открывается: на сцене конферансье в немецком карнавальном колпаке, с большим колоколом в руках. Колпак, как у шута, – цветные тканые пики с кисточками. В колокол когда‐то звонили на немецких карнавалах, чтобы отгонять злых духов.

«Видите мой карнавальный колпак? Вот зачем я его надел!» Конферансье достает из кармана листок. «Как весело убивали избранных, – читает он, – как автобусы везли их чередой, почти без пауз, с пестрыми карнавальными колпаками на головах и под аккомпанемент оркестра – на истребление в саксонский Зонненштайн».

Детская «программа» началась с младенца, вошедшего в историю как Малыш К. Он родился слепым, без одной ноги и с недостающей частью руки. Родители называли его «уродом». И они были не из тех, кто стыдливо отводит глаза, как родители из опроса добродушного Эвальда Мельцера, желавшие, чтобы врачи избавили их от детей‐инвалидов, лишь бы самим об этом не знать. В 1939 году родители К. подали ходатайство Гитлеру с просьбой позволить им умертвить ребенка. Тот послал к мальчику своего врача Карла Брандта. С благословения Брандта ребенок скончался в возрасте пяти месяцев от смертельной передозировки.

Смерть Малыша К. положила начало программе убийств детей, рожденных с физическими пороками. Под удар попали «имбецилы», право на жизнь которых отвергал Фостер Кеннеди в споре с Каннером; слепые; младенцы вроде Малыша К.; эпилептики. К августу 1939 года врачей и акушерок обязали сообщать об «уродствах» у младенцев, а самих информаторов нередко поощряли. Большинство умирало так же, как Малыш К., в больнице. Применялись сильнодействующие препараты и голод. Вовлеченные в программу больницы создавали убойные подразделения, прикрывая их эвфемизмами вроде «специальных палат» или «детских отделений». Слово «специальный» преследует нацистские программы убийств: Sonderbehandlung – «особое обращение» – означало смерть, Sonderkost – «особое питание» – голод. Нередко лекарства вводили медсестры, порой из религиозных орденов. Часто врачи применяли медленное введение успокоительных, чтобы причиной смерти значилась пневмония, которая развивается при угнетении дыхания.

Нацистское государство официально держало эти программы в секрете. Но население забрасывали пропагандой о «неполноценных» и о пользе их умерщвления. Фильмы, плакаты и газетные материалы заостряли внимание на дороговизне содержания в больницах и даже на якобы желании самих инвалидов умереть. Учреждения устраивали экскурсии. Один из фильмов‐агиток, Dasein ohne Leben, или «Существование без жизни», снимали в Зонненштайне, но так и не выпустили: вскоре программу перевели в лагеря. Закадровый текст читал, среди прочих, Пауль Ниче. Фильм завершался словами: «Лицо несчастного существа, искаженное и измученное неизлечимой душевной болезнью и нечеловеческим существованием, сглаживает мир покойной смерти, которая наконец принесла помощь, избавление».

В школьных учебниках детям предлагали задачи вроде таких: «На строительство психиатрической лечебницы потребовалось 6 миллионов рейхсмарок. Сколько жилых домов по 15 000 рейхсмарок каждый можно было бы построить на эти деньги?» Или: «Содержание душевнобольного стоит 4 рейхсмарки в день, инвалида – 5,5 рейхсмарки, преступника – 3,5 рейхсмарки. В скольких случаях жалованье чиновника едва достигает 4 рейхсмарок в день? Представьте эти цифры».

Один из инспектирующих СС‐офицеров в Эгльфинге сказал, что у входа в учреждение следовало бы поставить пулемет – шутка, которая позабавила директора Германа Пфанмюллера. Он был психиатром и неврологом, «отстраненным» человеком в круглых очках с толстой оправой. Если бы я показала вам его фотографию и сказала, что это один из первых немецких психиатров XX века, вы легко приняли бы его за последователя Фрейда. На деле это был фанатичный национал‐социалист и убежденный сторонник детской эвтаназии. Учитель по имени Людвиг Ленер посетил учреждение Эгльфинг-Хаар и позже показал в суде: Пфанмюллер хвастался «естественными» методами умерщвления голодом, поднимал костлявого ребенка «как зайца» и предсказывал, что тот умрет через два‐три дня. Ленер описал свое отвращение к «этому толстому самодовольному субъекту с хнычущим скелетом в мясистой руке». Позднее, услышав это на процессе, Герман ответил, что «никогда не ухмылялся» в такие моменты и что у него «никогда не было мясистых рук».

Жертвами действий Пфанмюллера стали несколько сотен детей, а свыше двух тысяч пациентов он предал убийству в центры смерти. Его судили в 1951 году, он отсидел четыре года. В итоге суд согласился с логикой врача, объявив, что, поскольку применялось голодание, он не является убийцей «в классическом смысле».

Практика эвтаназии быстро расширилась до Программы «Т-4» в отношении взрослых. Ее руководители поставили цель: прекратить семьдесят тысяч жизней людей с инвалидностью, преимущественно с психиатрическими диагнозами, в пределах границ Германии. Вероятно, это было приблизительной оценкой числа госпитализированных. Для такой цели уже было недостаточно неприметных больничных отделений. Программа «Т-4» открыла штаб по адресу Тиргартенштрассе, 4 – в доме, отнятом у еврейской семьи Либерманов – городской вилле в респектабельном берлинском квартале. Дома номер 4 на Тиргартенштрассе больше не существует. На фотографиях он выглядит немного жутко, похожим на мой викторианский дом: прямой силуэт, эркеры, обилие декоративных наличников.

Евгеническая эвтаназия пользовалась международной поддержкой – той, которой будущие нацистские программы уничтожения уже не имели. Но отделять немецкую эвтаназию от Холокоста неверно. Последний оказался не сменой курса, а следствием поступательной чудовищной эволюции. «Т-4» стала первой нацистской программой, нацеленной на конкретную «нежелательную» группу. Даже в рамках небрежной процедуры отбора евреи имели особый статус – их не спасала трудоспособность, их часто вовсе не обследовали. К лету 1940 года все психиатрические пациенты-евреи были убиты. Их смерти не сопровождались даже фиктивными письмами соболезнования, кои направляли семьям жертв.

Сценарии и обоснования Холокоста вышли из этой первой волны механизированных убийств. Она же стала источником и технологий, и персонала. Большинство врачей, покинув программу «Т‐4», перешли к Холокосту.

Осенью 1941 года «Т-4» была прекращена как официальная программа, и власти развернули Холокост. В январе 1942 года состоялась Ванзейская конференция, на которой утвердили «окончательное решение еврейского вопроса». Затем стартовала программа «Рейнхард», запустившая лагеря смерти – первые лагеря, построенные исключительно для убийства. Первые три из них – Белжец, Собибор и Треблинка, – были возведены в Польше. В этих лагерях погибли полтора миллиона человек. Больше всего жертв было в Треблинке: от восьмисот тысяч до миллиона. По числу убитых она уступает только Освенциму.

Программа «Т-4» предоставляла персонал для лагерей смерти: врачей, строителей, служащих, руководителей. Всем этим людям предстояло принять лагеря как терпимое, а нередко даже более чем терпимое место работы. Разумеется, чем крупнее становилось предприятие, тем больше требовалось работников.

Значительная часть лагерных дел велась через нацистскую организацию СС. Но именно программа «Т-4» внесла медицинские знания, опыт в обращении с газовыми камерами и значительную часть управленческого звена. Многие врачи «Т-4» затем были переведены в лагеря вроде Освенцима – концентрационные лагеря, постепенно превратившиеся в лагеря смерти.

Предвоенная нацистская медицина могла бы показаться грубой и примитивной, если судить по тому, куда она привела. Но это было не так. В 1920‐е и 1930‐е годы Германия имела наибольшее в мире число нобелевских лауреатов и занимала ведущие позиции во многих областях науки и медицины: в исследованиях рака, в технике, в авиации – и это лишь часть длинного списка. Немецкие врачи первыми указали на опасность таких веществ, как асбест, и пытались предотвратить их использование. Медицина в Германии шагнула в сферы, которые звучат современно и сегодня: употребление цельнозерновой пищи, использование растительных препаратов. Дахау был местом расположения концентрационного лагеря, но в то же время служил и полем для выращивания лекарственных растений. В Германии было необычно много женщин‐врачей, и одна из них впоследствии окажется на скамье подсудимых в Нюрнберге.

В чем‐то немецкие достижения сами подготовили почву для злодеяний и злоупотреблений. Общественное внимание к таким проблемам, как рак или отравление асбестом, ввело в язык понятия о невидимых ядах, проникающих в тело, и этот язык стал пугать. Евреев, а также рома и синти (крупные этнические группы цыган) представляли в образе вируса, бациллы, яда в организме. Перефразируя историка Роберта Джея Лифтена, в основе эвтаназии и Холокоста лежала идея, что убийство может означать не разрушение, а высшую форму исцеления: убивая отдельного человека, врачи будто бы очищали государство. Крайние формы были новыми и невыразимыми. Но в самих идеях ничего нового не было.

В Германии существовали законы, регулирующие медицинскую этику, в медицинских школах преподавали курсы по этике, этические проблемы обсуждались в учебниках. Немецкие нормы считались одними из самых строгих на Западе. Закон 1900 года запрещал медицинские эксперименты над несовершеннолетними без согласия или над теми, кто не мог такого согласия дать. Закон 1931 года, принятый за два года до Закона о предотвращении наследственных заболеваний, еще больше ужесточил ответственность за опыты на детях. В некоторых своих положениях эти законы опережали нормы Нюрнбергского кодекса. И за все время изучения нацистской медицины я не встречала свидетельств того, чтобы в годы эвтаназии кто‐то открыто заявил: правила должны быть отменены. Их попросту раздавили колеса честолюбия, жадности и убеждения, что служение государству выше всего. Многие врачи, подобно Крепелину, вкладывали душу в «остро выраженное чувство расы и крови».

Влияние программы «Т-4» было и психологическим. Немецкий историк Гец Али пишет: «Я убежден, что даже ограниченные протесты против убийств в рамках эвтаназии в 1940 году затормозили бы развитие систематического геноцида в 1941‐м. Если люди не протестовали даже тогда, когда убивали их собственных родственников, трудно было ожидать, что они возмутятся убийствам евреев, цыган, русских или поляков».

Альфред Шпис, главный прокурор на процессах по делу Треблинки, провел месяцы рядом с людьми, управлявшими вторым по масштабам лагерем смерти в Германии. Он был убежден: программа эвтаназии была задумана не только для уничтожения «больных», но и для того, чтобы приучить врачей и прочий персонал к массовым убийствам. Курт Франц, начавший поваром в Зонненштайне и дослужившийся до заместителя начальника Треблинки, выразился еще прямее в своем письме: «“Т-4” показала, что обычных людей можно склонить к ужасным делам “без всяких угрызений совести у них”».

Большинство врачей, участвовавших в программе эвтаназии, поднимались по партийной линии, вступая в НСДАП (Национал‐социалистическую немецкую рабочую партию, официальное название нацистов), а нередко и в СС. Медицина оказалась самой «нацифицированной» профессией в Германии: половина всех немецких врачей вступила в НСДАП еще в 1920‐е годы. Врачи в семь раз чаще, чем представители других профессий, становились членами СС. Как я уже писала выше, Третий рейх заговорил языком болезни, а Гитлера называли «врачом нации». Нацистская пропаганда также наделила психиатрию особой миссией, связав евреев с психическими расстройствами и взяв за основу теории таких людей, как Крепелин, утверждавших, что евреи психически неустойчивы и склонны к психопатии.

До прихода НСДАП к власти в Берлине была самая высокая в Германии концентрация врачей-евреев – примерно половина всех практикующих там докторов. Но врачи‐евреи работали и по всей стране. Глубоко нацифицированная немецкая медицинская ассоциация и расовые законы нацистов вытеснили их из практики. Процесс был масштабным, хотя и не мгновенным. В начале 1930‐х Гитлер завел отношения со своей возлюбленной Евой Браун, а к 1936 году стал жить с ней в горной резиденции Бергхофе. Сестра Браун, Ильза, работала у мюнхенского врача-еврея по фамилии Маркс до 1938 года. Ильзе нравился ее начальник, и она оставалась в его практике до тех пор, пока ему не пришлось бежать. Вакуум, возникший в медицине, открыл дорогу карьерному росту для «арийских» врачей и приносил им более высокие зарплаты. Многие врачи, состоявшие в правящей партии, по крайней мере в городских практиках, открыто или пассивно вытесняли с работы своих прежних коллег и даже бывших учителей.

Карл Брандт, начавший карьеру с программы «Т-4» и впоследствии руководивший медицинскими экспериментами в лагерях, был исключением из общего правила врачей, поднимавшихся по партийной линии. Еще не достигнув тридцати, он привлек внимание Гитлера, оказав помощь его адъютанту Вильгельму Брюкнеру после автомобильной аварии. Некоторые источники утверждают, что на месте происшествия была и Гели Раубаль, дочь единокровной сестры Гитлера, которая была моложе его на девятнадцать лет.

Рейхсканцлер боготворил ее – столь сильного благоговения он не выказывал ни одной женщине, включая его давнюю возлюбленную Еву Браун. В 1929 году он поселил двадцатилетнюю Раубаль в своей мюнхенской квартире.

Почти наверняка их отношения перешли платоническую грань. В двадцать три года Гели погибла в той же квартире от выстрела – то ли покончив с собой, пытаясь вырваться из отношений с Гитлером (судя по всему, он был чрезмерно навязчив и настойчив), то ли став жертвой убийства, возможно потому, что он знал о ее намерении уйти. Тем временем Брандт произвел на Гитлера столь сильное впечатление, что тот пригласил доктора сопровождать его в поездках в качестве личного врача.

Брандт был красив, обходителен и весьма популярен на нацистских приемах. Хотя он был предан партии и фюреру, в своих собственных глазах он оставался врачом, действующим по медицинским соображениям, и когда назначал лечение, и когда предписывал смерть. Брандт восхищался лауреатом Нобелевской премии мира Альбертом Швейцером и в какой‐то момент подумывал присоединиться к нему в качестве врача‐миссионера. Сначала Карл возражал против газа: по его убеждению, «лечение» в рамках эвтаназии должно проводиться как медицинская манипуляция – в виде инъекции.

Филипп Боулер, второй адресат того личного распоряжения Гитлера, был не врачом, а высоким партийным функционером. В своих круглых очках он выглядел «вечным студентом» – таким, каким и бывает человек, склонный к философии, которую он, впрочем, и изучал. Он написал льстивую биографию Наполеона. Возможно, поэтому Гитлер поручил ему сочинить и собственную «агиографию» «Адольф Гитлер: краткий очерк жизни». Брошюра была рассчитана на зарубежную аудиторию и изобиловала формулировками вроде «человек широких взглядов, великодушный и справедливый».

Брандт и Боулер привлекли к делу Виктора Брака – еще одного чиновника (у немцев есть меткое слово Schreibtischtäter, которое вольно можно перевести как «убийца за письменным столом»), сотрудничавшего с Боулером в канцелярии. Карьера Брака складывалась пестро: он успел поработать и на ферме, и гонщиком за рулем автомобилей BMW, но подлинным источником его социального возвышения стало служение рейхсфюреру Генриху Гиммлеру, руководившему германскими операциями геноцида Германии. Виктор занимал должность его личного шофера. Как и многие другие, Брак «перешел» от программы «Т-4» к строительству лагерей смерти, где пригодился его опыт в создании газовых камер. Помимо этого, он занимался экспериментами со стерилизацией, предложив Гиммлеру план создания рабской рабочей силы из трех миллионов стерилизованных евреев.

Амбициозный Брак вместе с Боулером включился в ожесточенную борьбу за власть, столь характерную для гитлеровского режима, стремясь вырвать контроль над программой «Т-4» у рейхсфюрера здравоохранения Леонардо Конти. Руководство медицинской частью поручили психиатрам Вернеру Хайде и Паулю Ниче, директору Зонненштайна. На Хайде позже легло обвинение в смерти ста тысяч человек, выдвинутое крайне непопулярным прокурором-евреем. Нацисты преследовали таких людей: в лагерях подобных жертв было от десяти до пятнадцати тысяч. На фотографиях лицо Хайде кажется непроницаемым – лицо человека либо вовсе без тайн, либо наоборот, хранящего их бесчисленное множество. В остальном он мало отличался от других ревностных служителей Рейха, и один из врачей однажды охарактеризовал его как «настоящего нациста, которого ничто не стесняло». Несмотря на свое прошлое, Хайде десятилетиями после войны спокойно жил и практиковал в Германии под непрочной и донельзя условной маской псевдонима[25].

Дважды СС проводила расследование в отношении сексуальной ориентации Хайде. Поводом для проверки послужил донос мужчины, утверждавшего, что тот пытался его совратить. Первая проверка ни к чему не привела из‐за неумелого ведения дел и влияния могущественных покровителей психиатра. Одним из таких покровителей был офицер СС и бывший пациент Хайде по имени Теодор Эйке. Генрих Гиммлер знал Эйке, девиз которого со времен основания СС был «Терпимость – признак слабости», и хотел, чтобы тот возглавил концлагерь Дахау. В то время там содержались главным образом политические заключенные. Препятствием служила психиатрическая госпитализация Теодора Хайде. Гиммлер вступил в борьбу за власть со старшим нацистским функционером, который объявил Теодора «безумцем», и добился его заключения. Знавшие Эйке описывали его как человека жестокого и конфликтного – качества, делавшие его сумасшедшим в одном контексте и человеком государства – в другом. Единственным, кто признал вменяемость Эйке, был Хайде. Последний отблагодарил Гиммлера, сказав, что он «мог бы обнять» Эйке.

Гиммлер был настолько доволен одобрением Хайде, что прислал врачу денежное вознаграждение. До того как Дахау возглавил Эйке, этот лагерь отпускал многих заключенных: место славилось жестокостью, но это все еще был не тот ад, каким стал потом. Так называемый «дух Дахау» – жестокие наказания и смерть за малейшие проступки – так поразил Гиммлера, что он поручил Теодору Эйке руководство всей нацистской лагерной системой. Никто не способствовал ежедневной жестокости лагерей больше, чем Эйке, но и Хайде был причастен к установившимся порядкам.

Второе расследование по выяснению сексуальной ориентации Хайде СС проводило уже после того, как он возглавил медицинскую часть программы «Т-4». Это привело к тому, что в 1941 году он передал руководство программой Паулю Ниче. Больше никаких последствий это расследование не имело. Хайде остался в рядах СС, руководил клиникой и продолжал работу в лагерях.

(По обе стороны от картонного фасада на низких передвижных платформах стоят статисты. Один – в белом докторском халате, другой – в картонном сером костюме. У обоих из спины торчит большой заводной ключ с металлической головкой и надписью «НСДАП». На подставке – старинный граммофон с крупной рупорной трубой).

Таким образом, перед отверстием посередине картонного фасада сцены сидит единственный живой человек. Брак, которого везут на платформе и «поднимают» заводным партийным ключом «врача» НСДАП, через граммофонную пластинку обращается к присутствующим врачам с призывом к сотрудничеству.

Эти абзацы взяты из пьесы Бук.

Программа «Т-4» начиналась с бумаги – с гор бесконечной писанины. Централизованная система экспертизы на Тиргартенштрассе, 4, была куда сложнее, чем в «детской программе». В 1939 году анкеты уходили из Берлина в учреждения по всей Германии и Австрии и хлынули обратно, где их копировали и рассылали дальше. В распоряжении «Т-4» были все присущие бюрократии письма, служебные записки и кадровые бумаги, а также анкеты, списки этапирования, заявки на медикаменты и газовые баллоны, фотографии жертв и медицинские карты. Прокурор Фриц Бауэр собрал в поддержку обвинений в убийствах под видом эвтаназии восемьдесят тысяч страниц материалов. Трудно поверить, что после этого безостановочного вала документации в 1946 году Бук склеивала конверты, чтобы добыть несколько драгоценных чистых листов. В истории человечества не было другого такого массового преступления, на отчетность о котором ушло столько литров чернил.

На площадках «Т-4» работали секретари и стояли целые комнаты с делами. В Хартхайме[26] после войны нашли документ с подсчетами – сравнивали стоимость «эвтаназии» семидесяти тысяч человек и расходы на их десятилетнее содержание. Возможно, еще одна задачка по арифметике для детских учебников.

В анкетах, называвшихся Meldebogen (или «регистрационная форма»), медперсонал должен был сообщать о каждом, кто провел в стационаре пять лет и более, а также о больных шизофренией или иным «безнадежным» психическим расстройством, сифилитическим поражением психики, эпилепсией, «слабоумием» или деменцией. Врачи могли выходить – и выходили – за пределы этих рекомендованных категорий. Они указывали происхождение пациентов, а также отвечали «да» или «нет» на вопрос о «немецкой крови». Самой важной категорией – в духе Биндинга и Хохе – была трудоспособность. «Дармоедов» обычно уничтожали.

В центральном офисе «Т-4» работало около тридцати экспертов‐рецензентов.

Каждую анкету оценивали трое врачей, пользуясь двусмысленной символикой: синим минусом обозначали жизнь, красным плюсом – смерть. Эти знаки наспех выводились в черной графе сбоку бланка, рядом с инициалами.

Скорость каждого рецензента имела значение: платили сдельно, за каждую форму, а не окладом. Один из рецензентов справился с полутора тысячами анкет за месяц. Главные врачи, например Пауль Ниче, тоже просматривали формы. Для вынесения смертного приговора требовалось согласие двоих из троих, хотя вся процедура рассмотрения неизменно приводила к смерти. В других местах врачи проводили оценку в рамках подработки, встраивая Meldebogen в свои длинные рабочие смены по другой службе. Герман Пфанмюллер в Эгльфинг‐Хааре порой обрабатывал свыше сотни анкет в день.

Поначалу большинство сотрудников медучреждений не знали, для чего требуются эти отчеты. Некоторые ответственные лица намеренно преувеличивали симптомы пациентов, полагая, что программа нацелена на изъятие более здоровых для военного труда.

– Может ли Криминально‐технический институт производить яд в больших количествах?

– Для чего? Убивать людей?

– Нет.

– Животных?

– Нет.

– Тогда для чего?

– Чтобы убивать животных в человеческом облике: душевнобольных, которых уже нельзя называть людьми.

Программа «Т-4» поставила себе цель – семьдесят тысяч убитых, – не имея при этом очевидного способа ее достигнуть. Карл Брандт пробовал инъекции, но смерть наступала медленно и порой требовала нескольких уколов. Гиммлер заинтересовался газом как быстрым и дешевым методом убийства, менее травматичным для солдат, которые нередко испытывали психологические срывы, расстреливая стольких людей. В 1939 году нацистские части получили приказ очистить «восточные» лечебницы, избавляясь от «иждивенцев» на оккупированных территориях. Поначалу пациентов расстреливали, ставя перед большим рвом, некоторые падали в него прямо в смирительных рубашках. До Гиммлера доходили сообщения о глубоко потрясенных стрелках. Более того, на расстрелы уходили драгоценные боеприпасы.

Поиск альтернатив Гиммлер поручил Артуру Небе, начальнику криминальной полиции («Крипо»). Небе привлек Альберта Видмана, химика, работавшего с ядами, хотя на вид – с аккуратной прической, приглаженными волосами – тот мог сойти за торговца автомобилями или страхового агента. Сам Небе был противоречивой фигурой: профессиональный полицейский, которого не покидали сомнения в отношении Гитлера и Гиммлера – сомнения, в конце концов приведшие его к Сопротивлению. И все же он командовал айнзацгруппой, уничтожившей сорок пять тысяч человек, главным образом евреев и русских. В итоге Небе стал участником операции «Валькирия» – неудавшейся попытки 1944 года убить Гитлера, отчасти вызванной его нежеланием признать поражение в войне. Нацистские власти схватили Небе и повесили его.

Тот самый диалог о «животных в человеческом облике», что я привела выше, – это беседа Видмана и Небе. Слова не принадлежат Бук, но звучат так, словно могли бы. Небе запросил яд и пояснил, что он нужен для душевнобольных, однако выражение «животные в человеческом облике» в Рейхе применяли и к евреям. Ниче и Видман отправились на Восток вырабатывать стратегию.

Небе попытался уничтожить пациентов лечебницы в Минске с помощью динамита. Это обернулось катастрофой: не все погибли с первого раза, а взрыв оставил кровавые следы внутри здания и снаружи. В белорусском Могилеве Видман и Небе заложили кирпичом окна в одной из комнат клиники, загнали туда жертв и наполнили помещение выхлопным газом из шланга, подсоединенного к легковой машине.

Самостоятельно, в ноябре 1939 года, подразделение айнзацгрупп убило пациентов угарным газом в герметично закрытом помещении в польском форте в Познани.

Видман вернулся в Германию работать в «Т-4», но его могилевское решение не стало универсальным для всей программы. Брандт по‐прежнему настаивал на инъекциях. Идея Видмана заключалась в том, чтобы нагнетать газ в отдельные больничные палаты; все согласились, что это плохо применимо в реальности. Виктор Брак выступал за использование газа, но для этого жертвы должны были без паники войти в незнакомое, герметично закрытое помещение – такое проще было провернуть на Востоке, в логике «оккупант – оккупированный». Тела нужно было извлекать и хоронить. Удушение газом для палачей было психологически легче, чем расстрел, но уносило меньше жизней за один раз. Кроме того, пункты уничтожения внутри Германии не могли справиться с массовыми захоронениями.

Итак, первую газовую камеру, созданную специально для массового умерщвления, построили и испытали в январе 1940 года под Берлином. К объекту была пристроена первая печь для утилизации большого количества тел и изготовлены на заказ носилки, чтобы перевозить эти тела с минимальным количеством ручного труда. Все это разработали в канцелярии Виктора Брака.

Местом послужила старая тюрьма в Бранденбурге. Строительством руководил администратор программы «Т-4» Кристиан Вирт, сын бондаря. Затем Вирт перешел к управлению площадкой «Т-4» в Графенеке, а после возглавил лагеря смерти Собибор и Треблинку. Это был человек «по лекалу Эйке», носивший прозвище «дикий Кристиан».

Филипп Боулер предложил замаскировать помещение под душевую – вероятно, при участии Брандта и Видмана. Группы пациентов, раздетых догола и вводимых в просторную «душевую», не выказывали подозрений. Так же естественно выглядело и герметично закрытое помещение. Рабочие облицевали камеру кафелем «под ванную» и установили внутри скамьи. На входе жертвам выдавали полотенца. Неброское отверстие подавало в камеру угарный газ по трубе точно так же – от автомобильного двигателя. Для первого испытания привезли восемнадцать – двадцать пациентов из ближайшей лечебницы. Наблюдатели следили за процессом через небольшие смотровые окна. Хитрость с «душем» сработала. Люди входили без сопротивления и умирали тихо, а их тела незаметно сжигали.

Среди наблюдателей в Бранденбурге были Хайде, Видман, Брандт, Боулер, Брак и Ниче. Терзания Брандта были преодолены: он назвал результаты «серьезным шагом вперед» для медицины. Он также предсказал, что эту технологию возьмут на вооружение страны по всему миру, совсем как Эрнст Рюдин, который когда‐то предвещал: вслед за успехом нацизма мир перейдет к эвтаназии.

Большинство людей так свыклись (страшно представить подобное отупение чувств) с историей Холокоста, что трудно ощутить шаткость именно этого мгновения: мужчины у смотровых окон, ждущие, сработает ли газовая камера. Многие детали утрачены: большая часть из них погибла к концу войны или вскоре после нее. Некоторые вроде Брака уже приняли решение в пользу газа, даже если Брандт еще сомневался. И все же, если бы пациенты дали резкий отпор, если бы Боулер не придумал «душевую» или кто‐нибудь отговорил его. Если бы достаточное количество мелочей пошло наперекосяк, возможно, верх взяли бы сомнения Брандта. Ведь позднее об успехах газовых испытаний он говорил со своим фюрером.

С Бранденбурга начался подлинный перелом – момент, когда стала разворачиваться долгая‐долгая будущность, не покинувшая нас и ныне.

В Бранденбурге открылся еще один поворот, еще один вариант будущего. Чтобы «Т-4» могла развернуть места массовых умерщвлений, немцам предстояло согласиться на убийство немцев – или по меньшей мере не возражать против них слишком сильно. Хотя «Т-4» непропорционально часто убивала пациентов-евреев, в целом жертвами оставались в основном арийцы. Такое несметное количество смертей нельзя было скрывать бесконечно. «Великую сенсацию» сопротивления массовой смерти, о которой говорил Гитлер, предстояло преодолеть.

Выше я уже цитировала Геца Али: он полагал, что протест против эвтаназии мог бы предотвратить будущий геноцид. По крайней мере, ограничить.

В 2013 году, пишет Али, каждый восьмой немец и австриец состоял в прямом родстве с кем‐то, кого убили в рамках программ эвтаназии. Большинство немцев проводили резкую грань между убийством граждан и неграждан. Вряд ли можно было сказать наверняка, что стигма инвалидности и нейроотличия перевесит нравственные возражения против убийства арийских граждан. Но если публика примет и это, то возражения против убийства неарийских неграждан окажутся невелики. Под конец войны один из охранников лагеря смерти Треблинка, казалось бы, привыкший ко всему, не мог поверить, что в рамках «Программы Брандта» в самой Германии убивают взрослых немцев-арийцев. После войны Альберт Видман сказал об убийствах в Польше: «После того как Небе сообщил мне, что у него был приказ уничтожить душевнобольных на его участке, мне не о чем было думать. В конце концов, их убивали и в рейхе».

У меня есть брошюра мемориала Зонненштайн. В корявом переводе там описывают «костедробилку», которая перемалывала останки после кремации: «если бы не все человеческое обратилось в пепел».