На седьмое утро структура вселенной следовала тому же ритму прогрессирующего развития и порядка: единство/целостность – растяжение/расширение газов – притяжение и сжатие к более крупным единицам галактик – расширение этих систем во вселенной, сравнимое с ярусными цветочными головками. Звездные системы галактик, которые вращаются вокруг центра, созданные меньшими единицами, планетарные системы, которые кружат вокруг своего солнца, вращаясь в еще меньших единицах, сферы отдельных планет казались мне символом нашей цели развития: великое центральное кружащееся «МЫ», в котором «Я» индивидуальной сферы остается полностью нетронутым.

В 1936 году, через двадцать пять лет после смерти Шребера, Доротея Бук увидела, как две звезды поднимаются с горизонта в ночное небо – восхождение, непохожее на любые светила, которые она когда‐либо видела, стремительное, блистательное. Это был Страстной четверг и ее девятнадцатый день рождения, Бук провела ночь, лежа на дюне. «Я решила, – писала она позже, – позволить себе быть ведомой», – импульсами и видениями, с недавних пор определявшими ее жизнь.

На рассвете Бук поднялась с песка и увидела звезду, все еще горящую в небе. Она шла, или была ведома, «точно по сверкающему следу, который звезда отбрасывала на мокрый песок». Бук пришла к приливному руслу близ илистых отмелей на ее острове, протоке, где всегда струилась вода. Она соскользнула в грязь – в том месте воды почти не было – и потеряла сознание. Бук очнулась в собственной постели, куда ее принесли местные рабочие.

Доротея настаивала, что воды вообще не было в тот день, хотя в небезумном мире приливное русло никогда не пересыхало и она переплыла его незадолго до падения в его илистое, но безводное ложе. Я видела эти протоки на острове Вангероге – мощные, словно настоящие реки. Только сильная засуха могла бы полностью высушить их. За несколько часов такое просто невозможно.

Очнувшись дома, Бук обнаружила, что ее колени изрезаны морскими ракушками – свидетельство того, что она ползла, а не плыла.

Переживание в илистых отмелях Бук прочувствовала как перерождение, и, едва проснувшись, попросила кусок пирога. Ее сестра побежала в пекарню, но «праздник» длился недолго: семья Бук отправила ее в близлежащую больницу, а затем – в психиатрическое учреждение Бетель. Отец был пастором, и ее семья знала директора Бетеля – пастора Фридриха фон Бодельшвинга. В детстве Бук и ее братьев и сестер держали на черством хлебе и воде, а сэкономленные пенни отправляли фон Бодельшвингу. Родители Доротеи считали, что это научит детей благочестию. Выходит, Бук отчасти вложилась в постройку собственной будущей тюрьмы.

В Бетеле Доротею Бук часами держали запертой в ванне в тисках холщового покрывала. Она лежала, обездвиженная ледяными простынями, глядя на стену, на которой была высечена евангельская цитата: «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас». Однажды Бук выползла из постели и вымазала эти слова собственными фекалиями. Это было не безумием – необходимостью, актом, рожденным психической потребностью изменить то, что Бук позже называла «адом среди библейских цитат». В Бетеле ее держали девять месяцев, накачивали наркотиками и иногда, как Шребера, силком кормили.

Однажды Бук сказали, что ей нужна операция – «небольшая обязательная процедура».

Медсестра сбрила ее лобковые волосы. Подобно Шреберу, когда того переправляли из учреждения Флехзига в Зонненштайн, в больнице Бук чувствовала только облегчение.

Это было «такое счастье» по сравнению с пребыванием в Бетеле: в палате было окно, и она могла смотреть на чудесное солнечное небо – редкость после перерождения в осушенном русле.

Когда Бук очнулась, врачи сказали, что провели ей аппендэктомию – объяснение, слабо выдерживавшее критику: послеоперационный разрез проходил по лобковой области. Соседка по палате позже сказала Бук, что на самом деле ее стерилизовали. Процедура была проведена в рамках нацистского Закона о предотвращении наследственных болезней, принятого тремя годами ранее. Решение о проведении процедуры подписал наследственный «суд» здоровья из трех врачей‐гастролеров. По возвращении в Бетель у молодой девушки, соседки Бук по палате, началось кровотечение из прямой кишки. Почему это произошло, сама Бук так никогда не узнала. Позже она напишет, что все в больнице, казалось, шло против природы. Менструальная кровь вдруг шла из кишечника, а аппендикс почему‐то оказывался над лобковой костью.

Статус больной шизофренией прочно закрепился за Бук – ее семье даже приходилось переезжать несколько раз туда, где никто не знал о ее болезни и о том, где ей пришлось лечиться.

Волосы Доротеи всегда были коротко острижены, их кончики дугой ниспадали к щекам, а в юности у Бук была ровная челка, которая закрывала лоб, будто шторка. С возрастом волосы стали виться, а к старости побелели. Можно было назвать ее черты лица эльфийскими, но это описание слабо вяжется с падением в вязкий речной ил, неведомый ни мне, ни вам. Но легкая улыбка никогда не сходила с ее губ – она была на всех фотографиях и видео, которые мне попадались. Ее друг Ханс Кригер в нашей с ним переписке сказал, что в ней чувствовалось что‐то буддистское.

Бук, родившаяся в 1917 году, росла, как и Шребер, в семье с пятью детьми: у ее родителей, Германа и Анны Лахузен Бук, было четыре дочери и сын. Семья жила в саксонском Наумбурге, откуда в 1934 году переехала на остров Вангероге. К тому времени, как родилась Доротея, ее отец уже прошел Первую мировую войну. Оба родителя Бук были людьми совести. Герман присоединился к другим пасторам, которые выступили против Карла Ревера, их регионального лидера и национал‐социалиста, который пытался запретить проповедовать темнокожему священнику. Пасторы победили, но сам факт подобного противостояния побудил Германа переехать на север. Сестра Доротеи, Анна, рассказала Александре Польмайер, что около 1942 года ее отец оказался «единственным не нацистом в округе». Герман Бук передавал информацию британцам, и когда Доротея однажды пропала, их службы одолжили ему машину с водителем для поисков.

Несмотря на свое отношение к национал‐социализму, фрау Бук спустя несколько дней после стерилизации Доротеи написала ей: «Новый государственный строй требует вещей, которые являются большим личным жертвоприношением». И добавила, что Германии нужны и такие женщины, которые, не будучи матерями, тоже любят детей – женщины, которые «все еще имеют материнское сердце».

Мать, вероятно, пыталась помочь дочери принять то, что та не могла изменить. По словам Томаса Бока, родителям Бук сказали, что без операции они могли бы никогда больше не увидеть Доротею.

В странном риторическом обороте Анна Бук говорит своей стерильной, но еще не бесполезной дочери: «Материнская любовь к своим детям так быстро истощается».

В книге Auf der Spur des Morgensterns («По следу Утренней звезды») Бук писала, что отец в их отчужденности винил свою службу. Когда он вернулся с Первой мировой войны, девочке было всего полтора года. Он был старше дочери на сорок пять лет, хотя, судя по всему, обожал ее младшую сестру. Бук сблизилась с матерью – женщиной любящей, как бы ни противоречило этому то письмо. Она описывает семейную иерархию среди детей как четко определенную: отец именовал старшую сестру умной, а вторую – красивой. Младшая дочь, появившаяся после его возвращения, стала любимицей. Герман Бук считал Доротею самой бесхитростной из всех своих детей, но в остальном находил мало поводов для похвалы. Он считал, что ее поступки и суждения лишены логики, поэтому в его присутствии девочка старалась побольше молчать.

В детстве она погружалась в игры, часто фантазийные, которые разыгрывала с любимыми куклами. К четырнадцати годам она их переросла, но испытывала потребность в том полете творчества, который они давали. Мечтая о преподавании, Бук создала импровизированный детский сад с играми и рукоделием для местных ребятишек.

В мемуарах Шребер почти ничего не сообщает о своих ранних годах. Бук же оставила подробное повествование о своих. К четырнадцати годам, согласно записям, ее могло «захватывать» что‐то, например дерево, мерцающее каплями дождя в свете фонаря. Не знаю, чем мог восхищаться подросток Шребер, хотя представляю себе нечто подобное.

Войдя в Бетель, Бук верила, что она невеста Христа. Медсестры издевались над ней, говоря, что, в таком случае, ей предстоит первая брачная ночь. Образ невесты Христа впервые явился Бук в марте 1936 года, за пять месяцев до звезд и илистых отмелей, при обстоятельствах гораздо более прозаичных. Во время стирки она услышала три фразы, сказанные голосом столь тяжелым, что ее словно пригвоздило к земле: война Гитлера начнется и будет чудовищной; она невеста Христа; однажды ей явится важное послание и в этот момент слова придут сами. Она рассказала эти три утверждения отцу, который успокаивал дочь, говоря, что такой войны не будет, а быть невестой Христа означает просто принадлежность к верующему сообществу.

Вернувшись в комнату, Бук размышляла над образом. Вот что она писала в своей книге: «И я поняла, что идея быть “невестой Христа” не бессмыслица. Это связано с развитием моей личной природы. Я представляла, что в реальности могло бы означать быть предназначенной Иисусу. Я ужасно наскучила бы ему, пытаясь копировать его и то, кем он изначально был, преодолевая собственную природу… Это принесло облегчение. Мне просто нужно было стать собой, все утомительные усилия последних недель стать чем‐то иным, чем я сама, оказались совершенно ненужными».

В жизни Бук подобное случалось неоднократно: «проигрывая» образ, она дала волю творческому потоку. Доротея начала представлять сложные игры, которые могла бы создать для детей. Это был опыт, писала она позже, который научил ее: проработать психоз – проиграть его, не позволяя ему «затвердеть» в результате подавления агрессивным лечением. Создание игр приносило радость. Но страх перед грядущей войной продолжал ее преследовать.

Тот день, когда во время стирки она услышала таинственный голос, Бук воспринимала как момент своего фундаментального изменения, называя произошедшее «освобождением» инстинкта. Она связывала эту веру в бессознательное с тем, что позволила себе быть ведомой на илистых отмелях. Освобождение инстинкта или импульса как раз и характеризовало ее срывы: даже во время лепки она следовала за движением руки, не задумываясь глубоко о том, что именно сейчас делает. Нередко ее посещали вполне разумные страхи о будущем. В 1936 году результат ее инстинктивных решений был более прозаичен: помимо детских игр, Бук научилась гораздо лучше готовить.

В отличие от Шребера, Бук сохранила связь с христианством, воспитанная в его традициях, хотя требовала от Бога человечности, в которой ей отказала медицина. В письме она рассуждала, что ее Бог, «создатель этого мира с непостижимой изобретательностью и воображением» выражает себя через своего рода нейроотличное «брожение», которое жило в ней. Бог был, писала она в том же письме, «живой движущей силой». Бук представляла его одновременно матерью и отцом, поскольку одно божество рождает все созданное. Она также видела Бога ребенком. Как у Шребера, божество Бук не вмешивалось в мир напрямую. В ее теологии только воплощенные могут физически изменять вещи. Бог дает людям импульс творить благо, который они могут принять или отвергнуть.

Бук также писала: «Вы спрашивали об источниках моей силы – они именно в этом. И в уверенности, что более проницательная и гуманная психиатрия – не только наша забота, но и Его. Так должно быть, иначе я отказалась бы от верности Ему. Я полагаю, что мы призваны быть соратниками Бога в том, чтобы сделать наш мир более человечным».

Бук планировала написать свою книгу On the Trail of the Morning Star («По следу утренней звезды») как репортаж, сосредоточенный на реформе психиатрии. Включить в текст собственные психотические переживания подсказал ей друг Ганс Кригер – журналист, с которым я переписывалась в течение трех лет вплоть до его кончины. Ганс поделился, что, когда Бук решила написать собственную историю, «из страха социальных издержек первое издание книги (она) выпустила под псевдонимом Софи Церхин». Это имя отражало женщину, всегда непокорную и к тому же забавную: Софи Церхин (Sophie Zerchin) – анаграмма немецкого слова schizophrenie, то есть шизофрения.

Финальное издание вышло под авторством Доротеи Софи Бук-Церхин. Так, по словам Ганса Кригера, она устранила «спайку ее идентичностей». Но на семинарах, сцене и в письмах она оставалась Доротеей Бук – этим именем и я называю ее здесь.

Есть ли нужда перечислять других последователей звезд? Волхвы, следовавшие за тремя звездами к Иисусу. От ацтеков до древних греков Млечный путь считался тропой Богов или дорогой, по которой люди могли перемещаться в иные миры. Поверья южной Африки приписывают создание Млечного пути молодой девушке, которая подбросила в небо угли от костра. Позволю себе важное замечание: в любой компании постарайтесь не заводить первым разговоры о подобных историях.

После голосов в прачечной Бук написала любимому хоровому дирижеру по имени Мольт, умоляя его пойти с ней к Гитлеру. Ей нужно было отговорить фюрера от начала ужасной войны.

«Так часто мы верим, что нам уготована великая миссия, – ответил Мольт. – Но величайшее – оставаться верным мелочам… А значит, заниматься своими делами, дома убраться или что‐то еще». С верностью таким мелочам, вспоминала Бук, остановить войну было нельзя.

Позже, беспокоясь из‐за видений дочери, мать отвела Бук к врачу. Доротея и врача просила пойти с ней к Гитлеру. Он ответил, что не может оставить практику. Два года спустя британский премьер Невилл Чемберлен полетел в Мюнхен и встретился с Гитлером, подписав договор, отдавший диктатору большие куски Чехословакии. Чемберлен пришел к убеждению, что это предотвратит чудовищную войну.

Вернувшись домой после прогулки по дюнам, Бук размышляла: «А что, если чудеса всегда окружали меня, а я их просто не замечала?» А еще она спрашивала людей вокруг, не ангелы ли они. В противоположность этому, Шребер, оказавшись в Зонненштайне, писал: «К тому времени я устал от всех чудес». По счастью, Бук не довелось побывать в цепких руках Флехзига, ее видения только начинались.

Как и Шребер, Бук переживала окружающее так, что психотические реальности как бы прорывались в мир типичной «нормальности». Она переродилась, плетеные носилки, несущие ее в больницу, превратились в детскую кроватку. Когда медсестра саркастически велела Бук наслаждаться первой брачной ночью, та беспокоилась, что, учитывая отсутствие свадьбы, могла оказаться в борделе. Вскоре ее начали принудительно кормить, заматывать в ледяные простыни, которые тут же становились горячими от тепла ее тела.

В лечебнице Бетель Бук однажды легла на обязательный полуденный сон, и медсестра коснулась ее одеяла. В этом месте оно светилось и тлело огнем. Оно обожгло кожу девушки так сильно, что рану пришлось в самом деле лечить, хотя все вокруг видели, что пациентка лежала под обычным одеялом. Доротея отказалась впадать в «голую материальность», которой боялся Пауль Шребер. Она верила, что психоз мог быть одновременно психическим состоянием и реальностью, кровоточащей в физический мир. Бук спала напротив библейского отрывка: «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас». И это место стало для нее «адом среди библейских цитат». Оно сожгло ее.

Доротея Бук следует за утренней звездой и перерождается из топкой грязи. Хотя в нейротипичной реальности эта грязь – текущая река. Бук оставалась непоколебимой в этой истине. Психиатрия XVIII и XIX веков использовала инструмент, который назывался «ванной неожиданности» – люк‐ловушка открывался, сбрасывая пациента в ледяную воду. Бук упала в такую ванну и поднялась живой, в отличие от тех, кого там едва не утопили. Когда она была там, вода не текла.

После первого психотического эпизода у Бук было еще четыре. Первый и подготовка к нему занимают почти половину «Утренней звезды». Неудивительно: тот случай поставил ее на путь понимания внутренних импульсов, знаков и образов, которые создадут ее мир. Он поставил духовные вопросы, которые Бук решала всю жизнь. Дочь пастора в стенах Бетеля позволяла себе задумываться, не был ли «Иисус шарлатаном». И во время первого психотического эпизода была проведена ее стерилизация – потеря, изменившая всю ее жизнь.

По нацистскому закону Бук не могла посещать колледж, работать учителем и выйти замуж за того, кто не был стерилизован. Большинство возможностей, важных для нее, оказались утрачены навсегда.

Она не могла представить, писала она, как ей прожить следующие шестьдесят лет. Поэтому сразу после освобождения из Бетеля после девяти месяцев пребывания в лечебнице она составила план. Чтобы пощадить семью, она решила инсценировать несчастный случай (как вариант, будто бы она просто замерзла в лесу) – идею, которую она взяла из книги. Ее план был больше о жизни, чем о смерти. Бук выразилась так: «Когда вместо шестидесяти лет, которые казались бесконечностью, я смотрела только на год, или два, или пять вперед, отчаяние слегка отпускало меня». Жизнь короткими отрезками становилась терпимой.

На одном из киносеансов Бук увидела короткий фильм о гончарном деле. Оно заинтриговало ее и было юридически приемлемой областью изучения. В близлежащей студии Доротея научилась обжигу керамики и открыла для себя лепку, которая стала ее истинной художественной страстью. Бук работала в бронзе, в грубом, но потрясающем экспрессионизме – стиле, запрещенном нацистами как «вырожденческий». Бук часто путешествовала, чтобы увидеть шедевры художников, которыми восхищалась: Родена, Паула Модерзон-Бекера и Поля Клее. В своих работах она снова и снова возвращалась к теме матери и ребенка – в разных позах, но всегда с руками матери, словно перетекающими в ее малыша.

Бук была одаренной художницей, у нее было много заказов, публичных и частных, которые могли ее прокормить. Но в 1960‐х она оставила карьеру скульптора. В те годы вскрылись подробности нацистской программы эвтаназии, частью которой была и ее собственная стерилизация. Это потрясло Бук настолько, что она утратила возможность продолжать художественную работу. Сколько таких же, как она, умерли непризнанными, неоплаканными?

После Бетеля Бук продолжала видеться с Мольтом, и они переписывались. Ее сестра Анна сказала, что Доротея была влюблена, хотя Мольт был женат и, вероятно, взаимностью ей так и не ответил. Никто из наших с Бук общих знакомых не мог сказать о Мольте больше, чем написано в ее книге.

Бук брала уроки пения у учителя, которого рекомендовал Мольт. Однажды вечером в 1938 году она почувствовала сильнейший импульс пойти к этому учителю, хотя знала, что он, вероятно, уехал. По пути к его дому Доротея выбросила часы: когда она чувствовала импульс, время для нее теряло всякий смысл. Потом выбросила куртку. Она бродила по холодным улицам и в итоге пошла домой к мужчине, который пообещал напоить ее горячим кофе. У нее было видение, будто бы она посетит маленький скалистый архипелаг Гельголанд. Войдя в дом, она увидела на стене большую картину с изображением Гельголанда. Мужчина приготовил кофе и напоил им Доротею, но, когда, уходя, она замешкалась на ступенях, он вызвал полицию. Та доставила ее в психиатрический госпиталь в Ильтене.

Там было полегче, чем в Бетеле: никаких обертываний мокрыми простынями, пут, наркотиков или библейских цитат. Это было частное учреждение, и пребывание в нем оплатила тетя Доротеи. Самым травмирующим опытом в этом месте стал препарат, который использовали для той же цели, что и электрошок, – стимуляции судорог. Бук описывала инъекции как «мучительные». В целом в Ильтене Бук было проще, чем у фон Бодельшвинга, хотя на деле разница состояла только в том, что к местным обитателям относились скорее как к клиентам, чем как к пациентам. Через три месяца Доротею выпустили из лечебницы. Спустя годы Бук с ужасом узнала, что больница в Ильтене была транзитным учреждением для тех, кого отправляли на эвтаназию.

Бук писала в «Утренней звезде», что ее первые два психоза «вырвались вслед за духовным бременем»: «Оба раза эти прорывы оказывались освобождением от предыдущего бремени. В обоих срывах символы приобретали доминирующее значение». Одним бременем было «пятно» стыда, в которое ее вгонял статус шизофреника. Стигма сильна и сегодня, но в то время такой диагноз мог положить конец учебе и любым источникам средств к существованию. Ей могли отказать в работе даже там, где по закону о стерилизации отказывать не должны. Бук была одной из тех, кого обрекли на искоренение и смерть с согласия многих людей, с которыми она жила и работала. И доказательство ее принадлежности к этой группе осталось с ней навсегда – на самой интимной части тела.

В 1942 году Бук подала заявление во Франкфуртскую академию искусств. После двух недель вступительных экзаменов – рисования с натуры, лепки, портрета, архитектуры – она столкнулась с медицинским осмотром. Девушка прекрасно справилась с академическими испытаниями. Единственный экзамен, которого она боялась, был медицинским. Врач мог найти шрам от стерилизации, который в то время и в ее возрасте означал приговор Суда наследственного здоровья. К счастью, осмотр закончился на уровне талии.

Бук рисовала с натуры и опиралась на этот опыт в скульптуре. Она примкнула к дружному сообществу и жертвовала временем занятий, чтобы вместе с товарищами помогать местным семьям с детьми, на чью долю выпала война. Как художница она процветала. Но война никого не обошла стороной. Бомбы сыпались на города, и кровопролитные столкновения вроде Сталинградской битвы забирали жизни все большего количества мужчин. Многие немцы остались без крова. Сверстник и бывший солдат сказал Бук, что Иисус был неправ, умерев в тридцать три – Ему нужно было показать нам, людям, что может вынести более долгую жизнь. Была и смерть, которая глубоко потрясла Доротею: композитор, которым она восхищалась, Йохен Клеппер, покончил с собой. Он ушел из жизни вместе с женой‐еврейкой, чтобы избежать депортации в лагеря.

В 1943 году близкая подруга Бук объявила о предстоящем замужестве, спровоцировав третий срыв. Кризис оказался и духовным, и личным: стерилизация, по ощущениям самой Доротеи, лишила ее шанса на физическую близость. Она подвергала сомнению Иисуса и суд – в мире, где судят так плохо. Психоз, центральный опыт ее жизни, оставался табу даже в семейном кругу.

«И снова, – писала Бук, – психоз освободил меня от изоляции. Снова вырвалось чувство тайных, непостижимых связей, которые я не испытывала в нормальном состоянии».

Вспомнив о прежнем намерении, Доротея брела и, на ходу решившись, прыгнула в реку Майн. Она тут же вынырнула из воды и с трудом добралась до берега. Кто‐то заметил ее, и скорая помощь сразу увезла девушку в психиатрическое отделение университета Гете.

Клиникой управлял необыкновенный врач Карл Клейст, но Бук редко с ним сталкивалась. Клейст больше тяготел к неврологии, отдавая предпочтение физикальному подходу Вебера и Флексига[16]. Но душа у него была совершенно иной. Он отказывался от антисемитизма и медицинского убийства, продолжая лечить пациентов‐евреев и работать с еврейскими коллегами на протяжении всего пребывания нацистов у власти. Клейст открыто критиковал программы эвтаназии и, чтобы спасти пациентов, не ставил им диагноз шизофрении – как на удивление затем стали делать и Бодельшвинг со своим главным врачом. Другие психиатры тоже отказывались участвовать в эвтаназии – и им, и Карлу все сошло с рук.

Я должна благодарить Клейста за уточнение моего официального статуса. Крепелин назвал расстройство маниакально‐депрессивным, но Клейст пересмотрел синдром и переименовал его в биполярный – zweipolig. Изучая расстройство, он уделял больше внимания, чем Крепелин, его циклической природе: переопределение психоза означало спасение пациентов от смертного приговора, который следовал за словом «шизофрения». Биполярные пациенты были приоритетной мишенью для стерилизации, но все же не для эвтаназии. Я не могу не верить, что такое спасение было для Клейста движущей силой. Диагноз Бук исправили на «биполярное расстройство», но она с этим решением так и не согласилась, не приняла его. Странно думать, что без нацистской эвтаназии этот диагноз не существовал бы, и в моих медицинских картах такого слова могло просто не быть.

Дикая или децентрализованная эвтаназия в 1943 году была в полном разгаре, поэтому прыжок Доротеи в Майн легко мог бы закончить ее жизнь и совсем не так, как она планировала. С Клейстом она почти не пересекалась, но местные медсестры казались ей дружелюбными. Пациентов ставили набивать тюфяки конским волосом – занятие скорее про ликвидацию дефицита, чем про трудотерапию.

Месяц спустя Бук начала инсулиновую коматозную терапию, тогда считавшуюся перспективным лечением. В течение четырех недель ей каждое утро делали инсулиновые инъекции: «На несколько часов мы слабели, покрывались потом и становились беспокойными. Я была так слаба, что могла лишь мотать головой с одной стороны подушки на другую, пока, наконец, не впадала в кому. Каждый раз – будто медленная смерть». В психиатрии инсулин больше не используется, хотя поэт Сильвия Плат проходила подобную терапию в 1950‐х. Его изнуряющее действие, верила Бук, делало невозможным исцеление от кризисов, которые привели к ее госпитализации:

«Вся “нормальность” уходила из головы вместе с “психотикой”. Но я не хотела забывать свои переживания ни при каких обстоятельствах. Ежедневная бессознательность все больше затрудняла этот процесс. Инстинкт, однажды высвободившийся, становился все слабее. А ведь в этом и был смысл процедуры. Но это не имеет ничего общего с исцелением. Чтобы исцелиться, нужно понять и обработать то, что ты испытал».

Следующий эпизод у Бук произошел только через три года, этот интервал она приписывала именно подавлению, вызванному инсулином. И снова видела в этом неспособность медицины услышать, что ей было нужно. «Я едва ли могла считать себя дилетантом, – писала она. – Я слишком осознанно проживала предыдущие свои психозы. И знала их духовные предыстории».

Одна молодая женщина, получившая инсулин в Ильтене, плохо отреагировала и стала сильно дезориентированной. Врач заметил, что «ей стало слишком плохо». Его комментарий удивил Доротею: прежде она не слышала, чтобы врачи хоть как‐то проявляли заботу или беспокоились о состоянии их подопечных. Пожилая пациентка шепнула ей по секрету, что ту девушку отправят в Айхберг и там уморят голодом. Бук не хотела этому верить, но два десятилетия спустя узнала, что ровно так все и случилось. Как подобные вещи могли происходить под руководством Клейста, чье сопротивление было буквально задокументировано, не знаю. Однако известно, что его часто не было в клинике, а инспекторы регулярно приходили с проверками. Возможно, та женщина просто видела схожие ситуации в других местах и решила, что здесь будет так же.

К моменту четвертого срыва Бук в 1946 году жизнь большинства немцев уже напоминала выживание. В 1944 году Доротея осталась жива после бомбардировки.

Когда она сидела за столом в убежище вместе с матерью и тетей, ее подруга внезапно попросила поменяться с ней местами. Бомба попала ровно в то место, где сидела подруга. Пробираясь среди обломков в полной темноте, Доротея с трудом смогла выбраться наружу. Германия голодала. Семья Бук отчаянно пыталась найти в земле остатки картофеля, а обедать часто приходилось собранной крапивой. Страну наводнили беженцы – пятнадцать миллионов немцев остались без крова. Бук распускала свитера, чтобы вязать детские пальто и штаны из шерсти. Однажды ночью у нее было видение Мольта, серого и несчастного. Позже оказалось, что его взяли в плен солдаты.

Искусство по‐прежнему занимало Бук больше всего остального, и в 1946 году она оказалась на выставке «освобожденного искусства»: там были работы художников, названных «вырожденцами» и запрещенных нацистским режимом. Среди них оказались акварели Эмиля Нольде, которые так любила Доротея. На выставке присутствовало много молодежи, и Бук позже писала: «Мы часами сидели перед картинами на полу и никак не могли наглядеться». Но повседневная жизнь была далека от искусства. Бук жила, стараясь ничем не выдавать себя: страна была полна соучастников медицинских убийств. Непосредственным толчком к четвертому психотическому эпизоду стала, казалось бы, будничная ситуация – мать Доротеи попросила ее выйти из кабинета дантиста, с которым хотела обсудить безопасность предстоящей операции: во время лечения зубов Бук могло стать плохо. Девушка почувствовала, как напряжение всех этих лет переполняет ее, и унизительные рассуждения матери стали для нее последней каплей.

Как и прежде, Бук ощутила, будто инстинкты рвутся изнутри, импульсы берут верх над разумом. Сначала она неустанно вязала детскую одежду, бездумно следуя за движениями рук – так же, по наитию, она когда‐то готовила.

Затем, оставив рукоделие, Бук села на поезд в город Минден, хотя ничего конкретного она там не искала. Чувствуя силу мифа и «старой магии», она схватила ветки вербы и бежала через лес, распевая песни. После Бук прошла много миль до города, где когда‐то жил Мольт. Она спала на железнодорожной станции, переполненной беженцами, а перед сном делала наброски их портретов. Вскоре Доротея оказалась в больнице города Гютерсло.

Психиатр по имени Герман Симон основал в Гютерсло отделение для душевнобольных, но к 1946 году ушел оттуда. Симон был пионером активной терапии. Наряду с отсутствием диалога между врачом и пациентом Бук часто критиковала навязанный психиатрическими больницами оцепенелый покой. В своей книге она поделилась, что терапия Симона могла бы привести к успеху и отвела бы от нее угрозу эвтаназии. «Если бы трудовую терапию Германа Симона приняли за правило во всех учреждениях, вопрос об “иждивенцах” не стоял бы вовсе», – писала она. Бук не знала, что, несмотря на некоторые просвещенные идеи, Симон горячо поддерживал «расовую гигиену». Как и один из его поклонников, директор Программы «Т-4» Пауль Ниче.

В Гютерсло новой блестящей терапией для пациентов был шоковый метод. На третьей процедуре Бук сильно прикусила язык и истязания прекратили. Но они успели повлиять на ее память. В остальном медикаменты использовали щадящие, а атмосфера была «жизнерадостной». Кормили по‐прежнему плохо, а тот редкий случай, когда пациентов угостили несколькими ягодками клубники, даже удостоился записи в мемуарах Бук. В Гютерсло по‐прежнему придерживались активной терапии Симона, границы которой незаметно растворялись в мире хронической нужды и скудных ресурсов. Доротея занималась тем, что разрезала старые бумажные конверты и склеивала их в большие листы. Потом гладила белье. Пациентам даже выплачивали долю заработанных ими денег. Но общее позитивное впечатление снова омрачилось тем, что Бук узнала позже. Более тысячи обитателей Гютерсло попали в программу эвтаназии. Директор к тому времени уже сменился, но кто‐то из «жизнерадостных» медсестер, работавших там во время пребывания Доротеи, наверняка участвовал в подготовке и сборах обреченных пациентов.

У истории этой лечебницы есть послесловие: в 1986 году журналисты Уве Хайткамп и Михаэль Херль проникли в учреждение, замаскировавшись под пациентов. Условия, как оказалось, были как в больницах, которые с разгромом освободил Филипп Пинель в начале XVIII века. Из записей Хайткампа: «Лежу в восстановительной палате, где, помимо моей, стоит еще пятнадцать коек. Все обитатели этого огромного стеклянного вольера дремлют под действием психотропных препаратов… Насилие здесь – обычное дело. Например, тебя могут привязать голым к кровати. Из тридцати двух пациентов из моей палаты двоих наказывали подобным образом ежедневно».

После трех месяцев в Гютерсло Бук отправилась в открытую палату в Бетеле – нечто среднее между стационаром и пансионом. Она оказалась там как «переходный» пациент, но осталась: ей больше негде было жить. По прибытии у нее сохранялись психотические симптомы, но они «сыграли свою партию» и ушли сами, без лечения, подтверждая собственные прозрения Бук о психозе.

Позже Доротея продолжила заниматься искусством и даже выплачивала Бетелю часть своих заработков. В то время в лечебнице находились два пациента, встречи с которыми поразили Бук.

Одна из них, диаконисса, в приступе психоза начинала говорить по‐французски, хотя в жизни языка не знала. Другая женщина, медсестра, жила в нескончаемом страхе галлюцинаций. Бук писала, что эта медсестра стала одной из немногих пациенток, встретившихся на ее пути, «чьи страдания были вызваны исключительно (выделение мое) психотическими переживаниями».

Она писала далее: «У меня сложилось впечатление, что именно страх неотвратимого рока превращал ее жизнь в пытку и бесконечное мучение». Профессиональная квалификация медсестры спровоцировала «безумие страха перед безумием».

Бук продолжила лепить скульптуры матерей с детьми. В этих образах запечатлелась сила «импульсов», которые направляли ее психотические эпизоды:

Ребенок отваживается на первые шаги из ощущения безопасности, созданного матерью, которая стоит как темная пустота позади и осторожно ведет его за руки. «Этой скульптуре место в часовне», – сказал наш учитель, когда впервые увидел мою работу… То, что учитель предложил поместить эту несвященную скульптуру в священное пространство, было именно тем, что я хотела выразить. Я сама чувствовала себя ребенком, ведомой незримой рукой». Полая и согнутая мать, писала Бук, держит ребенка так же, как психотические видения держали ее.

Срыв, который привел Бук к пятому и последнему психотическому эпизоду, ознаменовал конец ее занятий живописью, особенно работы с живой моделью. В 1959 году академия отклонила ее просьбу продлить пребывание и взять больше классов, и больше всего повлияло на нее отсутствие живой модели. Бук сосредоточилась на женских фигурах и чувствовала застой в творческом процессе – той единственной возможности, что осталась после стерилизации. А также единственном способе, которым она могла говорить о центральных для нее переживаниях.

В отличие от других срывов, большую часть этого эпизода Бук провела вне больницы. Полагаю, этому способствовали ее открытость и дар переживать психоз «сознательно». Она писала: «Неустойчивая и с поколебленной уверенностью в том, кем была, я, по‐видимому, нуждалась во внутренней безопасности, которую получала через импульсы из бессознательного. Поначалу слабые, они все же вернули мне чувство целостности, и все разрешилось, казалось, само собой».

Импульсы взяли верх над искусством: руки Доротеи двигались по наитию, и она завершила трудный заказ за четыре дня. Элементарный язык «извергся» из нее. Это был не заданный раз и навсегда строй, а язык, который менялся в ответ на предмет описания: набор звуков для одного дерева отражал его уникальность и отличался от звуков для другого. Те, кто слышал, как Бук говорит на этом наречии, улавливали в нем родные языки: греческий, латышский. Сама Доротея сравнивала этот феномен со случаем диакониссы и ее психотической способностью говорить на французском. Она говорила на этом языке, который давался ей легче, чем немецкий, до самой смерти.

Элементарный язык открыл Бук иные глубины немецкой звучности. Слова пробивались сквозь смысловую оболочку и делались прозрачны на слух. Само немецкое wort, «слово», было спето тетрахордом, или четырехзвучием – динамической энергией, ведомой силой, которая звучала как «колеблющиеся волны».

В этом нейроотличном брожении, этом восприимчивом состоянии, Бук отправилась на выставку и увидела скульптуру Родена, изображающую Иоанна Крестителя. Судя по ее описанию, она никогда раньше не видела работ Родена. По возвращении домой Доротею охватила целая серия видений – «озарений», – которые длились неделю.

Признаться честно, пересказ видений Бук, как и в случае со Шребером, не способен передать их глубину и суть. Я настоятельно рекомендую вам прочитать ее книгу. Озарения раскрывали фундаментальные формы и структурные истины, от внутреннего строения цветка до языка и космоса. Первый день начался со структурных итераций листьев и растений, с прозрением их «статичных и динамичных элементов». Следующим утром Бук проснулась, чувствуя импульс нарисовать стопу. Делая наброски, она открыла итеративные паттерны тела – способ изображения, при котором стопа, повернутая на бок, содержала, например, образ торса. Так ей открылось «видение структурных законов человеческого тела», которых она не изучала в академии. Ее «импульсы» достраивали то, что не могло дать художественное образование.

По мере того, как Бук испытывала озарения, она видела всю жизнь, движущуюся в вихре статичных и динамичных элементов, как «фуга Баха». Наполненная этими прозрениями, она изучала все, что попадалось под руку: музыку Баха, сирень, скульптуру Родена, галактики. На седьмое утро у нее было видение «структуры вселенной», следующей «тому же ритму прогрессирующего развития и порядка». От самых маленьких до самых больших вещей вокруг нее; Бук находила развитие через расширение, сокращение и вращение: «великое центральное кружащееся МЫ».

У Бук также было видение человеческих действий, разрушающих климат через холод, и планеты, «озеленяющей» себя. Она писала предупреждающие письма профессору, о котором переживала, и сестре, предлагая запастись сухим пайком. Ее сестра попросила агентство здравоохранения проверить Бук. Вместо проверки к ней направили двух полицейских и врача, чтобы выдворить Доротею из ее дома.

Бук оказалась в очередном мрачном учреждении. Ее накачали седативными препаратами и оставили в одиночестве. В месте инъекции появилась сыпь, и Доротею перевели на успокоительные в форме таблеток, которые она облизывала и выбрасывала. То, что оказалось значимым во время этого заключения, не имело никакого отношения к самому учреждению. Бук и семь других пациенток начали собираться каждый день, чтобы вместе обсуждать свои психозы. Они могли свободно говорить часами напролет. Никому не было до них дела. Так же, как Шребер мог думать и писать, пока Гвидо Вебер не обращал на него никакого внимания. Опытные переживающие помогали новичкам. Женщины росли в осмыслении этих видений – для себя и друг для друга – и открывали образы, общие для их «племени». Об этом процессе речь пойдет дальше в книге, но именно эти беседы стали зерном «триалога» и семинаров Бук по психозу.

После освобождения из лечебницы, уже дома, Бук снова пережила психотическое видение. Она называла это «серией разорванных воспоминаний».

То были видения пережитого детства, фантастические, но и исцеляющие. Отец Доротеи путешествовал на другие планеты, как когда‐то уходил на войну. Время от времени он брал ее с собой и показывал «прозрачные карты» галактики. Возвращаясь из космоса, Герман Бук мастерил музыкальные шкатулки и строил карусели. Он передал своей дочери маленького ягненка, и они расстались. Когда Герман вернулся, он превратился в психотерапевта. «Теперь я знала, что все было игрой или психотерапией, – писала Бук, – но это не отменяло исцеляющего эффекта ощущения наполненного любовью детства».

О Доротее Бук не существует отдельной биографии, а ее книга лишь недавно была переведена на английский и другие языки. О Шребере, кроме его собственных мыслей, известно еще меньше. Бук теряется в чистом отсутствии. Эксперты по программе эвтаназии, с которыми я общалась, никогда о ней не слышали. На островке Вангероге площадью около восьми квадратных километров в 2022 году никто из моих собеседников о ней не знал. Свидетельство Бук – в ее книге, группах, которые она создавала, акциях протеста, ее многочисленных письмах.

Бук пишет, что под руководством ее «импульсов» символ стал доминирующим инструментом смысла. Этот вид смысла превосходит символ как ментальную концепцию и становится способом, которым человек живет в мире, постигает его, как люди обычно постигают окружение через зрение, слух и прикосновение. Миф – это не повествование из какой‐то параллельной человеческой истории, а главная история – та, в которой переживающий танцует с веточкой вербы в руке. Или отцы возвращаются из космоса.

Это мир Бук и Шребера – и мой, – и он абсолютно реален, существует ли в нем одно сознание или многие. Как Юнг, Бук связывает психоз с бессознательным и со сном: «прорывы» бессознательного, проникающие в бодрствующую мысль. В отличие от Юнга, Бук, говоря о прорыве бессознательного, учитывает телесные реалии, вплоть до опыта ожогов. Этот существующий мир не подчинен обычному языку или требованиям обычной жизни. Находить его странным значит просто не знать его. Этот мир столь же реален, как любой другой, и, добавлю от себя, он часто гораздо добрее.

У меня есть скульптура работы Доротеи Бук. Она маленькая, около восемнадцати сантиметров в высоту и ширину. Отлитая в грубой бронзе, мать склоняется над ребенком, сидящим у нее на колене. Одна рука перетекает в руку ребенка, другая поднимается в знаке, который мог бы быть предупреждением или благословением. Тело матери отклонено назад, образуя полость. Оба лица лишь намечены, но каждое из них меняется, стоит лишь покрутить фигуру в руках – то смотрит прямо на зрителя, то уходит в наклон.

Отлили скульптуру в бронзе мне в одной из немногих литейных мастерских, где еще сохранилась форма Бук. Поиски увенчались успехом лишь спустя несколько лет тупиковых переписок и хождения по бесполезным ссылкам. Как и ее история, слишком многое из творений Бук было утрачено. Моя бронзовая фигурка – восьмой отлив с этой формы, но другие могли уже и не сохраниться. Две статуи Бук выставлены в Германии, по одной – в Гамбурге и Берлине. У кого‐то из ее друзей тоже хранятся работы. Ничего больше я не нашла.

Эта бронзовая статуэтка неописуемо важна для меня. Иногда я кладу на нее белые перчатки моей бабушки или окаменелости с отпечатками листьев, которые нашла на сланцевом утесе. Мне неведомо, относится ли эта фигурка к числу тех, что Бук создавала в состоянии психоза. В ней чувствуется та же намеченная, изменчивая природа этого состояния. Я знаю, что в том нейроотличном, безумном «брожении» Бук путешествовала, чтобы найти Родена, чтобы вернуть этот образ в наш мир. Она вылепила эту выхолощенную мать, чтобы рассказать историю того «брожения». И часть из того, что оно дало ей, передалось мне.