В 1883 году кузен Чарльза Дарвина придумал термин «евгеника». Еще никто не использовал слово «гены» и не понимал, что их структура представляет собой двойную спираль – «евгеника» означала просто «хорошее происхождение» или «хорошую породу». Этого кузена звали Фрэнсис Гальтон. У него были пышные (даже слишком) бакенбарды и множество интересов, одни причудливее других. Гальтон родился в 1822 году и умер в 1911, в том же году, что и Пауль Шребер.
Гальтон происходил из состоятельной семьи, которая хотела, чтобы он стал врачом, но он бросил Кембридж, а затем и занятия медициной. Терпения учиться ему не хватало, поэтому получал знания Гальтон в основном самостоятельно. Он написал девять книг и опубликовал уйму статей, посвященных самым разнообразным темам: от дактилоскопии до метеорологии. Горячий приверженец количественных измерений, Гальтон опубликовал в 1872 году работу под названием «Статистические исследования эффективности молитвы». Его изыскание показало, что молитва совершенно точно не помогает исцелению от болезней – вскоре его кузен Чарльз оспорил концепцию божественного замысла, продвигая идею эволюции. Не сказать, чтобы к кому-то из этого семейства выстраивалась очередь с приглашением на ужин.
Страстью Гальтона стала евгеника. Он считал целенаправленное размножение неизбежным ответом на учение его кузена о выживании сильнейших. Хорошую «зародышевую плазму» в популяции нужно было увеличивать, поощряя браки и размножение наиболее приспособленных и подавляя плодовитость менее приспособленных. Увеличение «хорошего» называется позитивной евгеникой, в то время как негативная – это устранение или изоляция «дефективного».
Психически больные представляли очевидную проблему для евгенистов. Лечебницы были переполнены, число обитателей росло на протяжении всего XIX века. Одной из причин тому стал усиливавшийся фокус на нуклеарной, а не расширенной семье – все меньше людей, нуждающихся в особом уходе, оставались с родственниками. Население переместилось в тесные города, и, вероятно, свою роль сыграла и большая распространенность нейросифилиса.
К концу жизни Гальтон написал роман об утопическом обществе, которое воспринимало евгенику как религию. Эта книга под названием Kantsaywhere («Нескажугдения») так и не была опубликована.
Впервые рассуждения Гальтона о связи между наследственностью и качеством индивидуума появились на страницах популярного журнала Macmillan’s в 1865 году. Странность истории евгеники заключается в том, что это общественное движение в первой половине XX века смогло стать не просто публичным, а крайне популярным, модным и считавшимся прогрессивным. Американские газеты нейтрально сообщали о кампании массовых стерилизаций. Евгеника, обесчеловечивая, одновременно «осверхчеловечивает». Schutzstaffel, или СС, – крупная нацистская военизированная структура, включавшая боевые формирования и подразделения «Мертвая голова», осуществлявшие администрирование концлагерей. Члены СС верили, что несут элитные гены и их размножение поможет создать новое доминирующее население мира. Даже без такого обусловливания люди, кажется, предполагали, что, участвуя в обсуждении евгеники, они сами и их близкие не станут мишенями этой программы.
Если представить себе поле битвы, усеянное тысячами мертвых молодых людей, или шахту, где взрывами рудничного газа были погребены сотни трудолюбивых рабочих, и если одновременно сопоставить этот образ с нашими психиатрическими лечебницами, с их заботой о живых обитателях, то глубоко потрясает шокирующий диссонанс между жертвой лучших образцов человечества в огромных масштабах, с одной стороны, и величайшей заботой, которая посвящается жизням не только абсолютно бесполезным, но даже имеющим отрицательную ценность.
Эта цитата – отрывок из книги, которая стала путеводителем нацистской программы эвтаназии: «Разрешение на уничтожение жизни, недостойной жизни» юриста Карла Биндинга и психиатра Альфреда Хохе. Первый занимался уголовным правом, а второй работал с психиатрическими пациентами в университетской больнице. Никто из них не стал национал‐социалистом и не участвовал в программе эвтаназии. Но книга, опубликованная в Германии в 1920 году, помогла радикализировать евгеническое мышление по всему Западу. Многих нацистских врачей вербовали обсуждениями Биндинга и Хохе. Некоторые потом будут ссылаться на них, выступая в свою защиту на суде. Книга разворачивается как юридический аргумент: если самоубийство законно, то законна и помощь в его совершении; если законна такая помощь, то законно убивать тех, кто не может просить о самоубийстве, но хотел бы; следовательно, должно быть законно убивать тех, кто не хочет умирать, но чей разум можно определить как «уже мертвый». Последнее оказалось удобным способом устранять реальных жертв.
Хотя было много обсуждений умерщвления психиатрических пациентов, ничто не произвело такого эффекта, как два «эксперта» из медицины и права, написавшие точно сформулированный аргумент в пользу этого. К тому же, в ходу была отсылка к Первой мировой войне и десяти миллионам бессмысленных военных жертв, многие из которых были еще мальчишками.
Das Dasein ohne Leben, или существование без жизни; geistig tot, или духовно мертвые. Биндинг и Хохе внесли множество фраз, которые Германия использовала во время Второй мировой войны и которые международное сообщество приняло еще до нее. Они указали путь к концепциям вроде нацистского nutzlose Esser, или «бесполезного иждивенца». Образы жертв войны и деньги, необходимые для поддержания жизни неполноценных, стали основными элементами евгенической пропаганды.
Наследственная теория Гальтона делает социальную поддержку в лучшем случае проблематичной – тема, которую Крепелин подхватил несколько десятилетий спустя и которая до сих пор повторяется в американской политике. «Разрешение на уничтожение» Биндинга и Хохе продвинуло смерть как лекарство и аргумент, неопровержимый, если принять его посыл: «уже мертвые» умереть не могут.
Закрытая камера для убийства газом была впервые создана для животных: Лондон XIX века был ими переполнен, даже бродячими лошадьми. Один врач сконструировал большую герметичную камеру, наполнив ее угарным газом, – после того как попытка отравить собаку с помощью распыления газа провалилась.
Евгенисты быстро ухватились за перспективу развития газовых технологий для «дефектных» людей. Это решало повторяющуюся проблему с продажей публике идеи эвтаназии. Для многих ее аморальность заключалась не в самом убийстве.
Скорее, публика хотела, чтобы смерти невинных были безболезненными и незаметными. Призывы к евгеническому убийству изобилуют словами вроде «гуманный», «мягкий» и «мирный». Призывы к причинению «тихой, безболезненной смерти» «дефектным» возникли в США до XX века. Концептуальным решением часто становился именно газ.
В 1911 году, когда мир потерял Шребера и Гальтона, Институт Карнеги в США спонсировал документ с витиеватым названием «Предварительный доклад Комитета евгенического отделения Американской ассоциации селекционеров по изучению и отчету о наилучших практиках пресечения дефектной зародышевой плазмы в человеческой популяции». Смысл всей жизни Гальтона воспроизвелся и эволюционировал, если можно так сказать, в отличие от смысла Шребера. Отчет включил в себя восемнадцать решений для пресечения этой «дефектной зародышевой плазмы». Восьмую строчку списка занимала эвтаназия газом.
Американец Пол Попено стал соавтором «Прикладной евгеники», книги 1918 года, которая разделяла гальтоновскую одержимость идеей ускорить размножение «превосходящего» населения и сдержать противоположное. Гитлер прочитал эту книгу, сидя в тюрьме после неудавшегося Пивного путча[14], и она произвела на него такое впечатление, что он написал Попено восторженное письмо, назвав себя поклонником его суждений.
Пол консультировал семейные пары и во многих источниках назван отцом американской семейной терапии – возвышение, почти столь же бессмысленное, как и в случае Крепелина (по крайней мере, движения «нео‐попеноанцев» не возникло). Попено действительно продвигал семейное консультирование, так как считал, что «приспособленные» пары, следуя морали, будут размножаться только в браке, в то время как неприспособленные размножаются безрассудно. Он также стал соучредителем журнала Ladies’ Home Journal и писал для него колонку «Можно ли спасти этот брак?» – культовое чтиво 1950‐х и 1960‐х годов, хотя рвение Попено к спасению браков проистекало из его стремления увеличить численность белого неинвалидного нейротипичного среднего и высшего классов. Я вспоминаю, как в приступе скуки дома у какой‐то тети и дяди читала эту колонку ребенком, со стопкой старых номеров на коленях. Как и национал‐социалисты, Попено возлагал на женщин ответственность за поддержание домашнего уюта и семьи. В его колонке даже избиваемые женщины сами винили себя в семейных проблемах, пренебрегая, по его мнению, потребностями мужской психики. Помню, как я задумалась: что это за потребности и почему только один пол может иметь их?
Гитлер также написал восторженное письмо американскому евгенисту Мэдисону Гранту – юристу, зоологу и страстному любителю животных. Рейхсканцлер назвал его книгу «Исчезновение великой расы» «своей Библией» и поблагодарил Гранта за ее написание. Книга утверждает, что нордические народы превосходят другие расы, но также находятся в опасности исчезновения – два утверждения, которые, казалось бы, противоречат друг другу. Попено писал в 1918 году, что «ценность казни в поддержании стандарта расы не должна недооцениваться» и предложил использовать газ. Алексис Каррель, работавший в ориентированном на евгенику Рокфеллеровском институте, писал в книге 1935 года, что безумных «следует гуманно и экономично утилизировать в небольших учреждениях эвтаназии, снабженных подходящими газами». Каррель, который разработал дезинфицирующий раствор в сотрудничестве с Генри Дэкином, стал лауреатом Нобелевской премии.
Международные евгенические конгрессы собирали участников из разных стран. Те делились идеями, пили шампанское, отмечали на картах места, в которых обитали их наиболее выродившиеся сограждане. Первый конгресс состоялся в 1911 году, в год смерти Гальтона. Сотни участников прибыли из США, семи европейских стран, включая Германию, и Японии. Второй съезд прошел в Нью‐Йорке в 1921 году в Музее естественной истории, на нем президентом стал Александр Грэм Белл. Третий конгресс прошел там же в 1932 году.
«Будь Иисус среди нас, он стал бы президентом Первого евгенического конгресса», – писал американский евгенист Альберт Уиггем в 1913 году.
В 1936 году американец Гарри Лафлин отправился в Германию за почетной степенью Гейдельбергского университета – его работа принесла ему звание «пионера науки очищения расы». Эрнст Рюдин все еще трудился в гейдельбергской клинике, и эти двое, несомненно, знали друг друга: Рюдин возглавлял международную федерацию евгенических организаций, а Лафлин редактировал журнал Eugenical News, который посвятил целый номер достоинствам германской программы евгеники. Он помогал организовывать евгенические конгрессы, а в 1920‐е годы служил в Конгрессе в качестве эксперта.
Сын священника, Лафлин некогда преподавал в однокомнатной школе в Миссури. В молодости он мечтал о глобальном государстве с шестью юрисдикциями, власть в котором принадлежала бы «генетически превосходящим» нациям – таким как США и Великобритания. Лафлин писал подробные планы своей утопии и рассылал их всем мировым или общественным лидерам, до которых мог дотянуться. Он жаждал внимания. Рассылка своих работ – статей, докладов, размышлений – влиятельным людям была одержимостью, которую Лафлин сохранял всю жизнь. Любой ответ, даже механическое односложное подтверждение на бланке, попадал в особую папку.
Преподавание не вписывалось в амбиции Лафлина. В 1907 году он написал в Колд-Спринг-Харбор – научно‐исследовательское учреждение при евгеническом институте Карнеги, прося разрешения пройти летний курс. После того лета он снова встретил главу Колд-Спринг Чарльза Дэвенпорта, теперь уже на конференции. Каким‐то образом он смог втереться к нему в доверие. В 1910 году Дэвенпорт предложил Лафлину место руководителя недавно созданного местного Бюро евгенических записей.
Институт Карнеги финансировался миллионерами – не только семьей Карнеги, но и Харриманами, Рокфеллерами и другими богачами из их круга. Особенно активная Мэри Харриман сотрудничала с Лафлином на евгенических конгрессах и пожертвовала Колд-Спринг небольшое состояние. Келлог, изобретатель кукурузных хлопьев, имел собственный институт, основанный для «создания расы человеческих чистокровных». Ко времени, когда Лафлин полетел в Германию, германский евгенический институт кайзера Вильгельма поддерживался деньгами Рокфеллера. Там «ангел смерти» Йозеф Менгеле начал свои исследования близнецов под руководством наставника Отмара фон Фершуэра. Щедрость Рокфеллеров по отношению к институту не иссякала и во время войны.
Поклонниками евгеники в Америке были не только богачи, но и врачи, пасторы, члены Верховного суда, Маргарет Сэнгер – родоначальница Американской федерации планирования семьи, президент Теодор Рузвельт, Грэм Белл, множество представителей общественности и Конгресса.
В Британии романист Д. Г. Лоуренс писал, что мечтал о смертельной камере «размером с хрустальный дворец» для «больных и калек». Герберт Уэллс и Бернард Шоу также приняли евгенику. Ее, как и эвтаназию, поддерживали не только богачи и интеллигенция – обсуждения подобных идей происходили на всех социальных уровнях, даже в поп‐культуре.
В 1935 году вышел очередной том бестселлера о приключениях инспектора Родерика Аллейна авторства Найо Марш. По сюжету романа, убийца следует собственным фанатичным евгеническим убеждениям. Его первой жертвой стал человек, один из родителей которого был помещен в лечебницу для умалишенных. Инспектор Аллейн считает убийство перебором, но поддерживает саму идею, называя евгеническое размножение просто «рациональным». Би‐би‐си запустила успешный сериал в 1990‐х годах, основанный на расследованиях Аллейна. В одной из серий показали и того самого убийцу‐евгениста, но о взглядах инспектора умолчали.
Первый американский закон о стерилизации, принятый в Индиане в 1907 году, делал процедуру обязательной для любых «преступников, слабоумных, идиотов и насильников», взятых под государственную опеку. Еще тридцать штатов последовали этому примеру. Последующие законы расширили целевую группу. Калифорния вывела подобную практику за рамки тюрем, и администрация госучреждений могла проводить стерилизацию на основе любого «физического, умственного или морального расстройства». Айова разрешила стерилизацию «преступников, идиотов, слабоумных, имбецилов, пьяниц, наркоманов, эпилептиков» и «моральных или сексуальных извращенцев».
Как и в Германии, в США стерилизация в основном била по «психиатрическим» пациентам: с начала века и до 1970‐х процедуру принудительно прошли примерно 70 000 «умственно больных» и «интеллектуально неполноценных» – я настаиваю на кавычках. Официально последняя волна принудительной стерилизации в Америке прошла в 1981 году. На практике же в местах вроде лагерей для мигрантов проведение процедур продолжалось. Непропорционально большую долю жертв составляли малообеспеченные представительницы коренных народов и цветные женщины. В своей книге Гитлер писал, что «с интересом изучал» принятие американских законов о стерилизации.
Лафлин считал, что США должны стерилизовать десятую часть своего населения – на тот момент около десяти миллионов человек. Его стремление выходило за рамки легализации стерилизации при определенных обстоятельствах вроде заключения. Он считал, что штаты стерилизуют недостаточно агрессивно, и винил в этом плохо написанные законы. Его книга 1922 года «Евгеническая стерилизация в Соединенных Штатах» содержала образцы формулировок для более активного законодательства, которое он хотел применять к более широкой публике. Лафлин озвучил медицинские советы по стерилизации и анализ «родословных» для выбора, кто должен размножаться, а кто нет. В первый год канцлерства (1933) Гитлер принял закон о стерилизации, свободно заимствуя формулировки Лафлина. Этим законом создавались наследственные суды здоровья из примерно троих врачей, которые выносили решения о стерилизации граждан. Германия в конечном итоге стерилизует от трехсот до четырехсот тысяч человек. От трех до пяти тысяч человек умрут от процедуры.
Казалось бы, ничто не предвещало увлечение Лафлина вмешательством в человеческое воспроизводство: в рамках докторской диссертации по биологии в Принстоне предметом его изучения был… лук.
Евгеника в 1920‐х и 1930‐х годах воплотила концепцию романа Гальтона – для многих она стала системой веры, жизненной целью. Личности вроде меня, Бук и Шребера для миллионов людей оказались воплощением чего‐то мучительного и ужасного. Бюро евгенических записей нацелилось в своих файлах родословных на Пайн-Бэрренс – часть Нью-Джерси, где мои родственники провели не одно лето. IBM создала систему архивирования Лафлина и систему евгенического учета для нацистов. Я всегда задавалась вопросом, дотянулся ли Лафлин до нас; возможно, тыкая пальцем в карту на одной из евгенических конференций, он указывал точно на наши дома и их окрестности. То, что в Пайн-Бэрренс живут вырожденцы, – уже часть местного фольклора: человек‐монстр по прозвищу «Дьявол из Джерси» даже появился в одном из эпизодов сериала «Секретные материалы».
Евгенические идеи поддержали послевоенные американские движения в области лоботомии, нейролептиков и психохирургии. Местная евгеника также приняла антисемитизм. Американцы вроде Харримана, Гранта и Лафлина соглашались с куда большей частью нацистского замысла, чем лишь преследование «нейроотличных» и эпилептиков – и делали это несмотря на изобилие сообщений о том, что происходило в гитлеровской Германии. Заголовок The New York Times 1934 года гласил: «Нацисты настаивают, чтобы Рейх был расово мыслящим», с подзаголовком «Никто точно не знает, что это означает, кроме того, что их целью являются евреи». Законы о расе 1935 года в Нюрнберге, которые лишили евреев гражданства и многих других прав, широко освещались. Множество евгенистов отреагировали одобрением и/или жалобами на приток беженцев, созданный фашизмом: одна статья в Eugenical News говорила: «Нас смывает поток из немецких евреев». В 1938 году секретарь Американского евгенического общества жаловался: «Пока мы ходили на цыпочках… немцы называли вещи своими именами».
Со времен Гальтона до конца войны велись широкие, публичные и международные обсуждения предания смерти психиатрических пациентов. Ничего столь же публичного не произошло в отношении идеи уничтожения «расы», в которую нацистская Германия записала евреев. Ни одно загадочное дело Родерика Аллейна не строилось на расистском убийстве. Но за евгеникой, однако, стояла идея «высшей расы».
Все это происходило на фоне идеи – противоречащей самой логике – о том, что низшие расы могли угрожать существованию «естественно» превосходящих.
Для Лафлина угроза требовала иммиграционных квот. Мэдисон Грант, как и его поклонник Гитлер, поддерживал расовые законы. Концепция, что арийцы представляют «высшую расу», что существует явное предназначение этой расы к распространению, уходит далеко в прошлое Германии, Европы и Америки.
Другим мыслителем, оказавшим глубокое влияние на Гитлера, стал родившийся в Британии философ Хьюстон Стюарт Чемберлен. Он переехал в Германию уже во взрослом возрасте и принял германское подданство. Его привлекала одержимость превосходством тевтонских народов и музыкой Рихарда Вагнера – в этом он, к слову, совпадал с Гитлером. Чемберлен в итоге женился на дочери Вагнера Еве. Он писал, что арийские народы создали все величие западных цивилизаций, а евреи угрожали их «чистоте» и силе.
Книга «Разрешение на уничтожение жизни, недостойной жизни» имела особый фокус на уничтожении детей. Немецкий врач по имени Эвальд Мельцер нашел книгу отвратительной: сам он работал с детьми‐инвалидами и верил, что они наслаждаются жизнью и приносят ценность миру. И то, и другое отрицалось Биндингом и Хохе. В 1920 году Мельцер провел опрос, полагая, что натолкнется на сопротивление немецких родителей идее лишения их ребенка жизни. Но на главный вопрос Мельцера: «Согласились бы вы на безболезненное прекращение жизни вашего ребенка, если было бы установлено, что он страдает неизлечимой идиотией?» – около трех четвертей родителей ответили утвердительно. Эти родители не хотели сами давать санкцию на убийство. Они хотели, чтобы смерть ребенка‐инвалида произошла без того, чтобы им приходилось об этом просить. Некоторые родители сказали, что никто не может ожидать от них принятия решения – врачи сами должны делать все, что по их суждению, нужно. После войны врачи, столкнувшиеся с преследованием, ссылались на опрос Мельцера, выступая в свою защиту.
Я не могу сказать, насколько евгеническое мышление просочилось в умы родителей, которых опрашивал Мельцер. Большинство из них, вероятно, были хотя бы знакомы с евгенической теорией. Послевоенная экономика Германии лежала в руинах, а дети с потребностями стоили денег. Я бы, однако, не была уверена в результатах того же опроса сегодня.
Гарри Лафлин, пионер расовой науки, страдал эпилепсией. Нацистская стерилизация и Программа «Т-4» была направлена на эпилептиков, таких как Лафлин, и коллеги в Бюро евгенических записей были свидетелями его припадков. Что бы ни сказал на это психотерапевт, Лафлин приравнивал эпилепсию к «умственной неполноценности» и добивался ее искоренения.
Он отправил диаграмму, иллюстрирующую родословную стерилизованной калифорнийской женщины, на нацистскую евгеническую конференцию, которую не мог посетить. Схема показывала ее генеалогическое древо с условными обозначениями: «Б» для «Безумных», «С» для «Слабоумных», «Д» для «Дебилов», «А» для «Алкоголиков», «Н» для «Невротиков» и «Сх» для «Сексуальных Извращенцев». Со временем исследования семей с плохой «зародышевой плазмой» не стали столь однозначными, как могли бы того желать евгенисты. Многие семьи, например Доротеи Бук, не показывали наследственных паттернов. Связи остаются слабыми и в нынешних исследованиях.
Трудно отделить – даже в семьях, где диагноз ставили нескольким членам, как в моей, – природу от воспитания или его недостатка. Евгенисты решили добавлять все больше расплывчатых категорий к чертам, указывающим на генетический дефект. Человек мог доказать, что в семье нет алкоголизма, но немногие могли определенно сказать, что у них нет невроза.
Гарри Лафлин подтолкнул Конгресс к принятию Закона об иммиграции и гражданстве 1924 года и помог составить его формулировки. Этот акт благоприятствовал иммигрантам британского происхождения, исключал большинство азиатов и резко сокращал въезд для южных и восточных европейцев, не допуская к иммиграции большинство евреев. На основании этого закона корабль «Сент-Луис» с еврейскими беженцами из Германии отказались принять в американском порту в 1939 году. Судно направилось в Британию, которая приняла только часть из девятисот пассажиров. Затем, исчерпав варианты, «Сент-Луис» отплыл обратно в Германию. Около половины оставшихся пассажиров погибли во время Холокоста.
В 1942 году The American Journal of Psychiatry опубликовал дебаты об эвтаназии, которые я упоминала в прологе. Невролог Фостер Кеннеди и психиатр Лео Каннер обсуждали план евгенического убийства тех, кого Кеннеди называл слабоумными, «идиотами и имбецилами» – детей. Кеннеди, американец ирландского происхождения, в честь которого названо заболевание глаз[15], выступал за такую меру. Среди нас «слишком много слабоумных людей», пишет он, и их нужно освободить от «агонии жизни». Что означает быть слабоумным, конечно, никто никогда точно не определял – список мог включать детей с синдромом Дауна, аутизмом или просто ребенка, который общается или реагирует по‐другому. Кеннеди утверждал, что имел основание, подобное опросу Мельцера.
Он также заявил, что, как только начал говорить об эвтаназии детей, на него обрушился шквал писем «родителей со всей страны с их печальными просьбами» о том, чтобы прекратить жизни их детей. Кеннеди завершил свое высказывание так: «Закон должен расти соразмерно амплитуде наших новых идей для более мудрого и лучшего мира <…> и после этого цивилизация продолжит свой уверенный путь к красоте».
Еврей Каннер, приехавший из Австрии и работавший в основном с аутичными детьми, был с Кеннеди не согласен. Он выдвинул аргумент, что те, кто обладает «слабоумием», необходимы обществу для выполнения работы, которую другие не стали бы делать, и сослался на людей вроде своего помощника‐мусорщика. Каннер предложил: вместо того, чтобы говорить, будто часть населения не приспособлена к нормальной жизни, мы должны постараться это исправить. Он также задал вопрос, должны ли американские психиатры действительно «брать пример с нацистского гестапо». Оба участника дебатов понимали программы смерти, происходившие в Германии. Немецкий друг, поделился Каннер, рассказал ему о программах эвтаназии и оценил количество мертвых в удивительно точные 100 000 человек.
«Я считаю цифру завышенной», – говорит Каннер, утверждая, что жертвы, конечно, исчисляются в тысячах, и это плохо. Он также заметил, что выражение Кеннеди об «освобождении от агонии жизни» неприятно перекликается с формулировками типовых писем‐соболезнований, которые пункты «Т-4» отправляли семьям убитых.
Редакционная статья журнала в основном поддерживала Кеннеди Кеннеди и беспокоилась, что семьи могут сопротивляться убийству из‐за чувства «болезненной привязанности» к своим детям. Кеннеди и журнал говорят, что «разрешающее законодательство» и четкий процесс исключат «произвольный закон», управляющий программами смерти в Германии. Немецкая эвтаназия кажется журналу и Кеннеди изначально хорошей, но плохо исполненной идеей, и, возможно, не предназначенной для применения ко взрослым. Никто в этом споре не говорит, что предавать смерти невинных людей неэтично.
Я задаюсь вопросом, чувствовал ли Каннер, который кажется моральным, что даже выдвижение этического аргумента просто не пройдет. В то время The American Journal of Psychiatry считался самым выдающимся психиатрическим изданием в стране.
В 1999 году три этика из Пенсильванского университета опубликовали статью под названием «Что аморального в евгенике?» Магнус, Каплан и Макги утверждают, что, хотя евгеника имела плохую историю, генетические манипуляции для создания «желательных» черт у детей являются как моральными, так и естественными. При условии отсутствия принуждения, пары и индивидуумы должны быть свободны в выборе «улучшить потенциал своего потомства». Авторы перечисляют физическую силу, ловкость, математические способности и хорошее зрение как примеры того, что родители могли бы пожелать. Но они не исключают никаких выборов, кроме тех, которые напрямую вредят ребенку. Родители «могут захотеть ребенка с тем или иным цветом волос или определенного пола», пишут они. Могут пожелать, чтобы у ребенка были веснушки, даже определенный их рисунок.
Под заголовком «Субъективность совершенства» те трое утверждают, что, поскольку родители прививают детям «религиозные ценности, хобби и обычаи, какие считают нужными, было бы трудно отвергнуть как нечто чрезмерно субъективное, когда дело доходит до выбора генетического наследия для их ребенка».
Правда в том, что худшее из американской евгеники не исчезло само по себе. Не было группового консенсуса, что газовые камеры – аморальная программа убийства. Эти идеи умерли в руинах нацизма. И в итоге факт существования лагерей – кадры освобождений, пережитые травмы и свидетельства войск – был неопровержим. Для людей, которые не сделали ничего плохого, больше не было «гуманной газовой камеры». После войны не было евгенических конгрессов, и этот факт мало связан с личными моральными пробуждениями.
Я боюсь проводить ложные параллели. Но не провести их, не найти связи я тоже боюсь. Подумайте о качествах, которые ваши родители попросили бы у генетика, чертах, которые вы в итоге не получили. Быть математически одаренным, спортсменом, быть музыкальным, понимать физику, соответствовать их представлениям о качествах кожи и черт лица. У меня есть подруга, которая сказала, что «не выдержала бы», если бы ее дочь не была похожа на нее. Действительно ли кто‐то попросил бы, чтобы его собственные черты оказались насильно отражены в их ребенке? Трое биоэтиков разрешили бы подобное. Уверяю вас, что по всем свидетельствам, в приватной обстановке медицинского кабинета, кто‐то уж точно изъявил бы такое желание.
И были бы вы тогда собой? Вопрос кажется глупым, но единственно возможный ответ – нет. Мы – сумма наших недостатков вместе с талантами. Мы делаем то, что делаем, потому что хороши в этом, но не так успешны во всем остальном. Я сомневаюсь, что те трое ведущих этиков справлялись бы со своей работой, если бы были улучшены в утробе – со всей их одержимостью профессиональным футболом, виртуозной игрой на скрипке, дифференциальными уравнениями и «правильными» чертами лица. Измененные, вы были бы каким‐то другим существом, а если оставить, как есть – обрывками ДНК.
Инструмент редактирования генов CRISPR, впервые созданный в 2009 году, сделал бы такие изменения полностью возможными. Он может стать нашей собственной евгенической пропастью с такими косвенными последствиями, которые никто не предвидит. Лично Лафлин не отправлял сотни людей на смерть в газовой камере, но он сделал так, что это произошло. Генетически измененные младенцы напоминают мне о цивилизации Кеннеди, которая идет по пути к «красоте». А еще они напоминают мне, что веснушки – это черта, присущая, пусть не всегда, но в основном именно белой коже.
Даже в разгар популярности евгеники и посвященных ей конференций, и вручению ученых степеней фанатикам из Миссури, изучающим лук, не существовало консенсуса о том, какие черты сохранять в людях, а какие устранять.
Лафлин в основном думал в терминах расы. Гальтон предпочитал интеллект, но имел странные теории о том, как его оценивать: он думал, что можно измерить интеллект, тестируя такие показатели, как время реакции на звук и силу хвата. Многие другие – вроде Маргарет Сэнгер, Герберта Уэллса и нобелевского лауреата Карреля – хотели, чтобы психически больных травили газом.
Фостер Кеннеди очень хотел устранить «имбецильных» детей, но в своих дебатах яростно защищает не только жизни, но и плодовитость пациентов с биполярным аффективным расстройством. Без них, предупреждает он, наша страна могла бы иметь одно или два более счастливых поколения, но затем погрузилась бы в население «посредственностей, способных толкать, но не прыгать». Слова Кеннеди звучат не просто тревожно – они полны искренней страсти. Он мог знать, что маниакально‐депрессивных больных нацисты чаще стерилизовали, чем отправляли на смерть.
Нет недостатка в людях с мнениями о том, кто еще должен существовать. И в этом заключается одно из многих трений. Думаю, Кеннеди знал и по‐настоящему сопереживал по крайней мере одному человеку с маниакально‐депрессивным расстройством. Гальтон гордился своим умом – полагаю, у него были отменные скорость реакции и сила хвата. Волос у него было очень мало – и этот физический признак он, к счастью, никогда не пытался увязать с интеллектом.
Фрэнсис Гальтон начал свою работу с «позитивной» евгеники. Тогда эта идея казалась разумной.