В 1965 году под суд отдали четверых врачей. Доктора Шторма вытащили прямо из кабинета, буквально оторвали от постели больного. Доктор Бат воскликнул: «Я не могу отмечаться в полиции каждую неделю! Я врач!» В зале суда Шторм размахивал письмами: «Смотрите, как меня любят! – кричал он. – Бургомистр! Весь спортивный клуб! Даже человек из банка благоволит ко мне! Все они пишут вам, что я – человек высокочтимый, уважаемый и достойный».

Судья произнес: «Невиновен». Зрители вскочили и захлопали, раздались восторженные крики.

Это не отрывок из пьесы Бук. Вышеописанное – плод моего воображения. Шутка в том, что я, как и Бук, веду летопись. Но выше приведено вовсе не шутовство, а точный ход событий. В 1965 году за убийства были привлечены к суду врачи Зонненштайна: доктор Курт Борм (в пьесе – «доктор Шторм») и доктор Клаус Эндрувайт (он же «доктор Бадер» или «доктор Бат»), а вместе с ними еще двое врачей «Т-4»: Аквилин Ульрих из Бранденбурга и Хайнрих Бунке из Графенека.

Именно эти процессы директор мемориала Зонненштайна Хаген назвал – в духе великого недосказанного – «неудовлетворительными». Слова его объяснялись скорее несовершенством английского, чем холодностью сердца. Томас Шильтер, школьное сочинение которого когда‐то стало отправной точкой признания преступлений в Зонненштайне, говорил, что дела Борма и Эндрувайта оказались самыми «скандальными» из всех судов над врачами программы эвтаназии. Эти процессы привели к одной смерти, но то была смерть прокурора, а не подсудимых.

Когда против них выдвинули обвинения, все четверо по‐прежнему занимались врачебной практикой: Эндрувайт и Борм – в сфере общей медицины, Ульрих и Бунке – гинекологии. Судили их в рамках одного процесса, однако Борму предъявили больше пунктов обвинения. Он не только снабжал лечебницы медикаментами и участвовал в газовых операциях, но и убивал узников после завершения «Т-4», помогал в программе Брандта. А прежде, еще до «Т-4», Борм служил военным врачом в разных частях нацистской армии и сопровождал эсэсовское подразделение «Totenkopf» – «Мертвая голова».

После войны сменивший Ниче директор Зонненштайна Хорст Шуман говорил: «Доктора Эндрувайта можно описать как человека замкнутого, сдержанного, робкого и неуверенного. Борм же произвел на меня впечатление солдафона». Снимки Борма из архивов лечебницы словно подтверждают это впечатление: поджатые губы, напряженная челюсть, даже круглые черные очки выглядели по‐солдатски. Хайнрих Бунке некогда служил в Бернбурге, где играл в гандбол против команды Зонненштайна. Один из сотрудников крематория вспоминал, как сильно тот сердился, если ему плохо подавали мяч.

Прокуроры добивались того, чтобы судить Борма вместе с остальными тремя, добавив к делу и его обвинения. Но суд отказал: предварительные показания Борма исчезли из его досье, как и доказательства, представленные на первом слушании.

Так Эндрувайта, Ульриха и Бунке судили отдельно, в 1967 году, спустя два года после ареста. Они были давними друзьями, и – странное совпадение – все трое оказались сыновьями учителей. В Зонненштайне Клаус Эндрувайт и Курт Борм особенно сблизились, любили подолгу гулять. Отец Клауса руководил школой для глухонемых. Ирония, которая, полагаю, осталась для сына незамеченной. Хотя большинство жертв были психиатрическими пациентами, центры умерщвления принимали и физически неполноценных. Эндрувайт мог запросто оказаться убийцей того, с кем в детстве играл. Все трое подсудимых пытались оправдаться, ссылаясь на трактат Биндинга и Хохе «Разрешение на уничтожение жизни, недостойной жизни».

Когда Эндрувайт, Ульрих и Бунке присоединились к программе «Т-4», им было чуть за двадцать. Борму был тридцать один год. Именно Ульрих ввел своего друга Эндрувайта в эту систему, порекомендовав его Вернеру Хайде – тому самому врачу, который вскоре отошел от дел и передал руководство Ниче. Хайде направил Эндрувайта в Зонненштайн на место Эвальда Вортмана – врача, которого программа довела до отвращения и отставки. Директор Хорст Шуман в то время уехал, и Борм, исполнявший при нем обязанности заместителя, ввел Эндрувайта в курс дела. Тот позже утверждал, будто колебался, но, видимо, сумел заглушить сомнения: в Зонненштайне он оставался вплоть до конца осени 1941 года.

Фотография 1967 года запечатлела троих обвиняемых с женами у дверей суда. Перед объективом – «плоть от плоти» Видмана: бюрократы в темных костюмах, с редеющими волосами, с тусклыми и раздраженными лицами. Такие фигуры ввели бы в замешательство даже Дугласа Келли в Нюрнберге.

Эти непопулярные процессы по эвтаназии инициировал столь же непопулярный еврейский адвокат Фриц Бауэр. Бауэр вернулся в Германию после бегства из двух стран, в каждой из которых успел побывать в лагере для интернированных. Большинство евреев, покинувших Рейх, не возвращались. А он, закоренелый курильщик, слегка похожий на разочарованного Эйнштейна, вернулся, чтобы судить нацистов. Бауэра назначили генеральным прокурором земли Гессен, он работал в ее главном городе Франкфурте‐на-Майне.

Бауэр – из тех необычных фигур, для которых все, что я могу сделать как писатель, – это просто рассказать его историю, ничего не примешивая. До войны он был выдающимся юристом, и антинацистские убеждения проложили ему путь в концлагерь Хойберг. Как политзаключенного его подвергали зверским издевательствам: часами заставляли сидеть на корточках, били головой о стену. Чтобы выйти на свободу, он отрекся от своих политических взглядов – поступок, который потом преследовал его всю жизнь. В 1936 году Бауэр бежал из Германии в Данию. Когда туда пришли нацисты, его снова интернировали и переместили на островной лагерный пункт. Его отпустили, и, когда немцы начали депортировать датских евреев, какой‐то рыбак помог ему перебраться в Швецию.

В 1949 году, когда Бауэр вернулся в Германию, почти никто из нацистов из каких бы то ни было программ не понес наказания. Еще меньше получили сколь‐нибудь существенные сроки. Послевоенный канцлер ФРГ Конрад Аденауэр провел амнистии и обозначил сроки давности, которые защитили большинство виновных от суда. Он смягчил множество приговоров, вынесенных союзниками и Советским Союзом, включая Нюрнбергские. По оценке историка Мэри Фулбрук, к массовым убийствам в разное время были причастны сотни тысяч немцев, возможно – до миллиона. Между 1946 и 2005 годами немецкие прокуроры возбудили дела по нацистским преступлениям лишь против ста сорока тысяч человек и менее семи тысяч были осуждены. Приговоры за убийство получили меньше двухсот. Даже мягкие сроки немецкие суды нередко заменяли еще более снисходительными мерами.

Канцлер Аденауэр выбрал статс‐секретарем канцелярии Ганса Глобке. Юрист по образованию, тот участвовал в разработке антисемитского расового законодательства, включая нюрнбергские законы. Фриц Бауэр начал проверку в отношении Глобке, но она по большей части оказалась показной: Аденауэр прикрыл Глобке от преследования. Он же вернул на скамью многих судей с нацистскими наклонностями. Аденауэр как‐то сказал: «Грязную воду не выливают, пока нет достаточно чистой».

Чтобы рассказать об этих «неудовлетворительных» процессах над врачами «Т-4» – Бормом, Эндрувайтом, Ульрихом и Бунке, – мне придется сперва вспомнить и другие суды. Первая крупная победа Фрица Бауэра, столь значительная, что ради нее тысяче людей можно было бы вручить венки и медали, – это суд над нацистом Адольфом Эйхманом в 1960 году и его арест. В нацистском правительстве Эйхман был ответственным за «еврейский вопрос» и главным исполнителем «окончательного решения», человеком, который выявлял евреев и направлял их в лагеря. Он ускользнул от союзников и, как многие нацисты, бежал в Аргентину. Эта страна заняла странную позицию: принимала и нацистов, спасавшихся от правосудия, и множество евреев, спасавшихся от нацистов. Первых прикрывала от экстрадиции, вторым разрешала свободную иммиграцию.

Как и у многих нацистов, послевоенная история Эйхмана звучит, словно дешевый бульварный роман. Его сын Клаус начал встречаться с дочерью еврейского беженца и похвалялся ей своим отцом‐нацистом. Отец той девушки знал о Бауэре и выдал ему местонахождение Эйхмана и его псевдоним – Рикардо Клемент. Бауэр передал сведения израильтянам, а не Германии: он не верил, что немецкие власти вообще хоть что‐то предпримут. Даже израильтяне тянули: молодому государству были нужны крепкие международные связи, а не разозленные державы. В конце концов агенты израильской разведки «Моссад» похитили Эйхмана и, замаскировав его под заболевшего бортпроводника, вывезли на борту «Эль Аль» на суд в Иерусалим. Дипломаты сгладили конфликт с уязвленной Аргентиной. Роль Бауэра в поимке Эйхмана, как и его настойчивость, долго оставались неизвестными. Однако так и должно было быть: обойдя собственное правительство, Бауэр формально совершил государственную измену.

Процесс над Эйхманом 1961 года транслировали по телевидению – новшество для того времени, – и за ним следили по всему миру. Во многом он стал вторым Нюрнбергом: значительную часть того, что сегодня известно о преступлениях нацистов, мир узнал именно благодаря этому процессу. Так много ключевых нацистов покончили с собой или исчезли, столь много документов были уничтожены. Обвинение сформулировало широкий круг пунктов, выходя за пределы отдельных эпизодов: на скамье подсудимых оказался сам Холокост. Целью прокуроров было вскрыть всю машину нацистского убийства целиком.

Эйхмана допрашивали месяцами, остались сотни часов записей его допросов. Маленький человек в толстых очках, утонувший в слишком просторном костюме, на скамье подсудимых охотно говорил о таких вещах, как расписания поездов.

Один из следователей не мог поверить, что жизни миллионов оказались в руках такого «ботаника». Эйхман не признал вину и настаивал, что лишь добросовестно исполнял обязанности чиновника, вдохновив Ханну Арендт на выражение «банальность зла». В ходе процесса выступили более ста свидетелей, большинство – выжившие. В показаниях Эйхмана всплывало и имя Ганса Глобке, соратника канцлера Аденауэра, в связи с депортацией греческих евреев. До этого суда большинство англоговорящих людей не знали и не употребляли слово «Холокост». После – разве что немногие. Рассматривая эволюцию «окончательного решения», Эйхман говорил и о других нацистских программах уничтожения, в том числе об эвтаназии. О «Т-4» и прочих программах Бук узнала именно благодаря эйхмановскому процессу.

В 1963 году, спустя два года после процесса над Эйхманом, Бауэр начал в Германии свое первое крупное дело о Холокосте – франкфуртские процессы по делу Освенцима. Первые же слушания прошли в 1947 году в Польше. Из сорока одного подсудимого двадцати четырем вынесли смертный приговор, в том числе коменданту Рудольфу Гессу. Все, кроме одного, получили значительные сроки. Наказание было формой признания жертв. Военнопленным немцам велели строить виселицу у газовой камеры № 1 на территории Освенцима. Те, кто руководил работой этой камеры, включая Гесса, кончили там же – на виселице.

Не знаю, ожидал ли Бауэр, что процесс над Эйхманом вдохновит Германию на подобные суды. Я ожидала бы, но я не «разочарованный Эйнштейн». Примерно две трети жителей земли Гессен[43] выступали против франкфуртских процессов по делу Освенцима, которые привлекли к суду видных функционеров лагеря, не представших перед польским судом. Так же была настроена и вся страна. Бауэр стал «самым ненавидимым прокурором» в ФРГ: по ночам ему звонили и кричали в трубку: «Сдохни, еврейская свинья», – а выходя из подъезда, он не раз видел измазанные свастиками стены. Двух молодых фашистов арестовали за подготовку его убийства. «Выходя из своего кабинета, я оказываюсь на вражеской территории», – говорил Бауэр.

Бауэр вел процессы по делу Освенцима в зрительном зале большого театра. Ему нужна была публичность в том числе, чтобы суд рассматривал соучастие каждого, кто оказался вовлечен в работу смертельного механизма. Он говорил: «Беда для жертв начиналась не в самом Освенциме – их ведь сначала надо было туда доставить». Но чтобы добиться приговоров, Бауэру требовалось доказывать конкретные преступные эпизоды. Та же связанная по рукам логика затем помешала и процессам по делу об эвтаназии. Из двадцати двух фигурантов процесса по делу Освенцима осудили лишь восемнадцать, большинству назначили мягкие сроки – от пяти до десяти лет.

Бауэр просил израильтян привезти Эйхмана в Германию, чтобы судить его на родине, где сам он выступил бы в роли обвинителя. Израиль ответил отказом. Но через дело Эйхмана Бауэр нащупал другой ужас нацизма. Он верил, что на этот раз удастся создать немецкий эквивалент эйхмановского процесса: максимально публичный суд с документами и фотографиями, свидетельскими показаниями и часами допросов, чтобы взломать обширную и несомненно существовавшую сеть нацистских преступлений. Ими была эвтаназия, прежде всего по программе «Т-4» – сама по себе чудовищная и при этом ключевая часть общей истории массовых убийств. Прокуратура Бауэра вела изнурительное следствие, почти не получая помощи извне. Нашли архивы и свидетелей, подняли письма и списки этапов из пыльных ящиков, где ими в последний раз пользовались. В итоге Бауэр собрал восемьдесят четыре тысячи страниц материалов по операциям эвтаназии.

Бауэр нацелился на легко обнаружимую фигуру – бывшего руководителя «Т-4», скрытного психиатра Вернера Хайде. Он предъявил ему обвинение в убийстве ста тысяч человек.

После войны Хайде продолжал врачебную практику под именем Фрица Заваде в Шлезвиг-Гольштейне. Для многих его личность не была секретом. Преследователи расклеивали по округе листовки с его фотографией и подписью: «Вероятно, прикидывается врачом». Вряд ли его покой оказался бы нарушен, не случись профессиональной ссоры. Хайде-Заваде, тот самый человек, который поставил «вменяемость» основателю лагерной системы, давал психиатрические заключения по судебным делам. Один врач не согласился с ним, рассердился – и разоблачил. К тому моменту Хайде успел дать более шести тысяч судебно‐психиатрических заключений.

Обвинительное заключение Бауэра само по себе заняло свыше восьмисот страниц. Оно лежит у меня на столе, толщиной соперничая с толковым словарем. Суд над Хайде назначили в зале суда Лимбурга, всего в пяти милях от Хадамара, где располагался один из центров убийств. Была зима 1964 года. «Битлз» (еще одно свидетельство силы телевидения) только что выступили у Эда Салливана и отправились в свой первый мировой тур. Der Spiegel писал, что процесс Хайде может оказаться «самым впечатляющим… в истории германского правосудия».

Главным подсудимым значился Хайде, но Бауэр посадил с ним на скамью и других: Фридриха Тиллмана, ведавшего канцелярией на Тиргартенштрассе, 4; доктора Герхарда Боне, недолго возглавлявшего программу до Хайде; и наименее значимого – Ганса Хефельмана, руководившего отделом канцелярии Гитлера.

Вероятно, Бауэр даже благодарил судьбу за то, что израильтяне оставили Эйхмана у себя. Хайде покончил с собой в тюрьме за несколько дней до начала процесса. Он повесился на ремне, который ему оставили якобы по причине «отсутствия подтяжек». Тиллман умер несколькими днями ранее, выпав из окна на восьмом этаже; его пиджак нашли затолканным в унитаз. Боне за несколько месяцев до суда внезапно отбыл в Южную Америку. Позже его экстрадировали, но признали слишком больным для суда. В живых оставался лишь Хефельман, который знал о программе не так много и напрямую к ней был причастен минимально. Бауэр говорил, что между многими участниками существовало «молчаливое соглашение» никогда не допустить этих процессов. Разочарование звучало и в статьях Der Spiegel: «Из‐за смерти Хайде, вероятно, так и не будет доказано перед германским судом, что гитлеровская “эвтаназия” являлась преступным массовым убийством». Как отмечал Андреас Хехлер, внук одной из жертв, большинство немцев все еще не считали приверженцев эвтаназии виновными.

Доротея Бук начала громить свои печатные машинки.

Чтобы справедливость вообще стала возможной, немцам предстояло признать вину врачей из программ эвтаназии. Союзники решили: преступления немцев против немцев должны рассматриваться внутри страны, в местных судах. Не всем прокурорам это нравилось, но ни одно государство не хотело создавать прецедент, когда оккупационная власть судит за внутренние преступления. В годы оккупации, с 1945 по 1952, лишь около 5 % процессов в ФРГ были связаны с эвтаназией.

И те немногие дела касались главным образом иностранцев – изнуренных наемных рабочих и заключенных, которых из Восточной Европы отправляли на умерщвление в специальные центры.

По немецкому праву, вина за убийство во многом связывается с личной злобой и заранее продуманным умыслом, поэтому большинству подсудимых приходилось вменять не убийство, а непредумышленное лишение жизни либо пособничество и соучастие. Амнистии и сроки давности эпохи Аденауэра урезали и эти составы. К закону Дрейера 1968 года о регулятивных нормах добавили оговорку сродни американской целевой поправке: соучастнику убийства нельзя назначать наказание строже, чем стоявшему выше него по иерархии. А если прокуроры не могли рассчитывать на сколько‐нибудь существенный срок, им и вовсе запрещалось возбуждать дело.

По мере того как Германия входила в послевоенную пору, многих нацистских судей тихо вернули на скамью правосудия. Адвокатам приходилось становиться самим себе сыщиками. Бауэр говорил прокурору из своей франкфуртской команды, что полагаться на помощь полиции нельзя, у него был лишь один тайный «доверенный» внутри управления. Собирая свои восемьдесят тысяч страниц по делу Хайде, Бауэр вывел на свет таких врачей, как Ульрих и Бунке, а также Борма и Эндрувайта. Многих докторов, живших открыто и продолжавших работать, привлекли к суду. Ни один из этих процессов не приблизился к тому, на что Бауэр рассчитывал в деле Хайде. Но его прокуратура продолжала выносить обвинения.

Что такое «судебный фарс» наоборот? «Судебный фарс» – это внеправовой процесс, сколоченный ради вынесения обвинительного приговора. Эти же настоящие суды с настоящими судьями выглядели так, будто их сколачивали ради оправдания. Адвокаты раз за разом выкатывали одни и те же линии защиты, и те работали. Защита, ссылаясь на «коллизию обязанностей[44]», утверждала, что подсудимые оставались на своих местах лишь для того, чтобы уменьшить масштаб преступления. Когда защитники показывали, что их подопечные пощадили крохотную долю тех, кого везли в центры умерщвления, приговор был оправдательным. И все шло именно так, хотя обвинение ясно указывало: во всех центрах убийства всегда оставляли крошечный процент отобранных, например, потому, что пациент все‐таки оказывался способен работать. Или выяснялось, что дезориентированный человек просто потерял очки.

Защита утверждала, будто убийства были совершены «из сострадания», хотя свидетельские показания это опровергали. Один из сотрудников лечебницы рассказал, что по мере расширения программы в тесную камеру могли вталкивать сотню и более человек (некоторые камеры были больше, чем в Зонненштайне, но ни одна – действительно просторной).

Эти люди умирали лишь после долгих мучений. Согласно показаниям другого свидетеля, одного взгляда через смотровое окно хватило, чтобы его вырвало – и кошмары преследуют его до сих пор. К 1960‐м подсудимые достигали уже зрелого, а то и пожилого возраста. Ссылка на плохое здоровье тоже раз за разом приводила к оправдательным приговорам, хотя почти все подсудимые затем жили обычной жизнью и возвращались к врачебной практике.

Выше я уже приводила довод гамбургского суда: «Даже в античные времена устранение жизни, недостойной жизни, считалось совершенно естественным делом». Другие судьи ссылались на похожие источники, упоминая, например, Платона. Это был обход реальных норм немецкого законодательства об убийстве, в которых никакое убийство не может считаться «естественным делом». Один из судов написал: «Переход от одной совокупности “неполноценных” к другой настолько очевиден, что невольно приходится напомнить о доктрине разрешенного умерщвления “уродств”».

В процессе одного суда подсудимого из программы «Т-4» похвалили за то, как заботливо и тщательно тот подбирал гробы для жертв. А другого – за то, какими «человечными» были письма с соболезнованиями, которые он отправлял семьям убитых.

В журнале Kritische Justiz («Критическое правосудие») мне попалось интервью с Йоханнесом Варло – блестящим, острым на язык адвокатом из команды Бауэра. Он рассказывал, что в одном деле конфиденциальное заявление о свидетеле, переданное судье, перепечатали и отправили защите. А однажды из дела исчезли дневник и списки этапов Ирмфрида Эберля – врача, служившего в Бранденбурге и Бернбурге и ставшего первым комендантом Треблинки.

Дело Ганса Хефельмана закрыли, после того как он сослался на болезнь печени. Взбешенный Варло отнес материалы дела в немецкое управление дорожного надзора и потребовал как минимум лишить Хефельмана водительских прав.

«Если он так болен, – сказал Варло чиновникам, выдавшим права, – его нельзя “выпускать” на дорогу». Хефельман прожил еще двадцать лет и умер в семьдесят семь – примерно столько составляла средняя продолжительность жизни мужчин на тот момент. Получил ли он обратно свои права, не знаю. Скорее всего, да.

Итак, возвращаясь к отправной точке – началу этой главы и мотиву пьесы Бук, – врачи «Т-4» Эндрувайт, Ульрих, Бунке и Борм наконец предстали перед судом. У них были все основания рассчитывать на благосклонность судей. Бунке, вспыльчивый гандболист, наотрез отказывался произносить слова «газовая камера», «убийство» или даже «эвтаназия». Он называл камеру «душевой», а удушение газом – «усыплением». В этом лексическом камуфляже Бунке перещеголял собственных адвокатов.

Примечательно в этих процессах то, что защита, по сути, бездействовала: никто не оспаривал фактическую сторону обвинений. Все признавали свое участие и соглашались с числом жертв (речь шла о тысячах). Все подтверждали, что понимали нормы немецкого закона об убийстве.

Защита чаще всего сводилась к буквоедству – к разграничению «сопровождал к газовой камере» и «пускал газ», к переинтерпретациям вплоть до пересочинения мифа. Бунке и Эндрувайт называли убийство детей «спасением». Последний утверждал, что считал каждого из умерщвленных безнадежно больным. Адвокат Ульриха подавал это так, будто его подзащитный был «чрезмерно воодушевлен мыслью о долге помогать людям».

Эндрувайту помогали и вне зала суда: городская муниципальная группа пригрозила привлечь к ответственности сам суд, если пациенты подсудимого останутся без должного присмотра.

На деле работу адвокатов выполняли сами суды, то есть коллегии судей. Защита как будто просто смотрела в окно и подпиливала ногти. Если бы в то время были смартфоны, адвокаты, скорее всего, просто залипали бы в ленту. Звучали пространные рассуждения об «убийстве из милосердия». Обвинение утверждало: «Строжайшая секретность программы должна была подсказать врачам, что она незаконна». Суд отвечал: «Это всего лишь обстановка военного времени, секретность понятна и естественна». Суды признавали деяния подсудимых менее преступными, потому что жертвы «Т-4» якобы были «лишены естественной воли к жизни». Но и это опровергали свидетели, по чьим описаниям людей силком загоняли в камеры.

Что бы ни вменяло обвинение, суд делал акцент на покорности, незнании или «человечности» обвиняемых. Бунке, Эндрувайт и Ульрих стали первыми фигурантами «Т-4», по делу которых все три эти довода судьи озвучили сами – раньше, чем это сделали адвокаты.

Когда огласили оправдательные вердикты для Эндрувайта, Бунке и Ульриха, зал взорвался бурными аплодисментами и криками одобрения. На вопрос журналиста о слабой явке на одном из процессов Варло ответил: «Хотя бы хлопать было некому».

Бауэр, возглавлявший обвинение, успел дожить до оглашения этих вердиктов. Позже обвиняемых судили повторно, но результат был немногим лучше, да и этого Бауэр уже не увидел. В 1968 году его нашли утонувшим в собственной ванне, в крови обнаружили барбитураты. Как и история племянницы и любовницы Гитлера Гели Раубаль, его история оканчивается вопросительным знаком. Друзья говорили, что он был подавлен работой и этими приговорами, потому принимал барбитураты от бессонницы. С другой стороны, желающих его смерти было немало.

«Откуда же им, бедным, было знать, что это незаконно? Ведь они поклялись молчать и подписывались вымышленными именами». «Эти пациенты не имели воли к жизни – им подай полотенца и пообещай мягкую постель». Такая пьеса пишет сама себя.

Это из моих сочинений.

После войны бывший директор Зонненштайна Хорст Шуман, который позднее проводил опыты по стерилизации в Освенциме, целых шесть лет спокойно лечил людей в Гладбеке[45]. Его узнал выживший узник лагеря, и Шуман бежал в Африку. Многие годы его покрывал гаитянский диктатор, но, когда режим пал, Шумана выдали Германии.

Экстрадиция состоялась в 1966 году. До суда дело дошло лишь в сентябре 1970‐го. Тогда Шуман пустил в ход врачебные хитрости, повысив себе давление. Он еще и глотал собственную кровь, чтобы сымитировать кровавую рвоту. Судебные медики докладывали, что он просыпается по ночам по нескольку раз, чтобы сходить в туалет, – по такому критерию многих из нас после пятидесяти можно было бы освобождать от любой уголовной ответственности. Часть заключений для суда писали его бывшие коллеги. В июле 1972 года Шумана освободили в зале суда «по состоянию здоровья». Он прожил еще одиннадцать лет и умер, когда ему было семьдесят семь – ровно тот возраст, на который тогда и приходилась средняя мужская продолжительность жизни.

Шуману инкриминировали тридцать тысяч убийств, и большая часть этих смертей пришлась не на «Т-4», а на его стерилизационные опыты в концлагерях. Он допускал, что на его совести могут быть и еще десятки тысяч жертв. «Точно не знаю, цифр у меня нет», – сказал он.

Из четверых подсудимых остался один Курт Борм. Слушания многократно переносили и откладывали, но он все же предстал перед судом, правда, уже в 1972 году. Ему вменяли около четырех тысяч семисот смертей в Зонненштайне и Бернбурге, а также убийства в рамках его работы экспертом «Т-4». К тому времени Борм был главврачом больницы в городе Итерзен, в Шлезвиг‐Гольштейне, где после войны жили Хайде и другие врачи‐нацисты. В беспощадном интервью с местным министром юстиции Der Spiegel указывал на этот край как на рассадник «коричневого покровительства» – покровительства бывшим нацистам. Истинный солдафон, Борм явился в суд с полным набором ходатайств и похвал: от своего спортклуба, местной церкви, банка и, что поразительно, от самого бургомистра.

Der Spiegel назвал оправдательный приговор «абсурдным»: мимо Борма «шла вереница из тысяч “нагих душевнобольных”, направлявшихся в газовую камеру, замаскированную под “душевую”» – способ убийства, в котором Борм не видел ничего «коварного». Против него – хоть в итоге это и не помогло – выступил его бывший начальник. Борм уверял, что никогда не открывал кран. Шуман же заявлял, что во время его многочисленных отъездов учреждением руководил Борм, – значит, открывал. Суд описал Борма так: «Очевидно простодушный тип, не склонный вдаваться в глубокие рассуждения относительно полученных приказов и указаний и терзания совести размышлениями о том, не являются ли они незаконными». Основанием для данного суждения стала отсылка на раннюю прививку нацистской пропагандой.

Суд признал Борма невиновным «в силу отсутствия осознания вины». На что Йоханнес Варло заметил: при такой логике всех бессовестных людей придется отпускать. Группа немецких интеллектуалов опубликовала открытое письмо с протестом против приговора по делу Борма. Среди подписантов был нобелевский лауреат Гюнтер Грасс. Он значился вторым в расстрельном списке молодых фашистов, планировавших несколькими годами ранее убить Бауэра.

Немецко‐еврейский прокурор Роберт Кемпнер тоже написал письмо протеста оправданию Борма. Оно напоминает пьесу Бук – сразу и гротескную, и слишком настоящую, оттого еще более тревожную. Кемпнер помогал союзникам и Советскому Союзу на Нюрнбергском процессе, и одной из его задач было составление посмертного обвинительного заключения Гитлеру. Делая это, он продумывал и возможные линии защиты. В своем протестном письме Кемпнер дает слово самому Гитлеру, будто тот свидетельствует в собственную защиту, и пользуется логикой и лексикой, на которых было построено оправдание Борма.

«Я был и остаюсь убежденным национал‐социалистом, – свидетельствует “Гитлер”, – воспитанным на Хьюстоне Стюарте Чемберлене и пропаганде о германской расе господ. Я должен был расчистить для нее жизненное пространство, уничтожив недолюдей. У меня не было никакого чувства неправоты. Следовательно, меня следует оправдать – и даже с большим основанием, чем в случае того врача из программы эвтаназии». «Гитлер» из письма Кемпнера добавляет: «Доктор Курт Борм – вот и все объяснение».

Письмо Кемпнера заканчивается словами: «Подписавшемуся ниже прокурору теперь предстоят бессонные ночи».

Я не знаю ни одного случая, чтобы кого‐то из врачей осудили только за вынесение вердиктов по анкетам «Т-4». Между тем красный крестик на регистрационной форме Meldebogen означал фактический приказ на убийство – приказ, который, будучи однажды отдан, тут же становился для других удобной защитой: «я просто исполнял приказ». Юридически безопаснее было убивать по чужому решению, тогда как тем, кто это решение принимал, поразительным образом вообще почти ничего не грозило. Нацисты организовали саму процедуру убийства как конвейер, где большинство отвечало только за свой отрезок ленты: одни провожали людей внутрь, другие выносили тела, третьи вели бумаги, четвертые топили крематорий – «только это», и больше ничего.

Немецкие суды могут отменять решения нижестоящих инстанций и спустя время. В 1970 году верховный суд Германии вновь привлек к ответственности Эндрувайта, Бунке и Ульриха. Всех троих признали физически непригодными к участию в процессе, притом что ни у одного из них не отобрали врачебную лицензию. Еще одно показательное разбирательство состоялось в 1986 году, но уже только по Ульриху и Бунке. Первый уверял, что смертельно болен, хотя работал в клинике. Проявляя «уважение к здоровью» подсудимых, суд заседал раз в неделю по три часа. «Стоит им лишь услышать слово “убийство”, – язвительно заметил адвокат соистца, – как они тут же падают в обморок».

Курт Борм выступил свидетелем на стороне защиты. Он утверждал под присягой, что в лечебницах никто не сопротивлялся смерти: все были настолько тяжело больны, что могли лишь что‐то несвязно бормотать и вообще не осознавали происходящее вокруг. На этот раз, по крайней мере, Борм оказался перед совсем иной аудиторией: в процесс в качестве соистцов допустили нескольких граждан, чьи матери погибли в газовой камере. Журналист Эрнст Клее писал в Die Zeit, что переполненный зал (где было много людей с инвалидностью) слушал Борма «с недоверием и бессильной яростью».

Бунке и Ульриха наконец признали пособниками убийства одиннадцати тысяч и четырех тысяч пятисот человек соответственно. За это им назначили минимальный срок – четыре года. Спустя год федеральный апелляционный суд сократил число жертв: у Бунке – до чуть более девяти тысяч, у Ульриха – до немного более двух тысяч. Соответственно, и сроки уменьшили до трех лет. Бунке фактически отсидел только восемнадцать месяцев.

Эндрувайта вновь обвинили в 1986 году в соучастии двух тысяч двухсот убийств, но суда так и не случилось. Когда он умер в 1994‐м, Медицинская палата Нижней Саксонии опубликовала некролог со словами: «Мы будем чтить его и хранить о нем память». Пауль Шребер писал в начале «Мемуаров»: «Бог совершенно не способен правильно судить живого человека: Он привык иметь дело только с мертвецами».