Преступления, за которые мы намерены осудить и покарать, были столь продуманными, столь зловещими и столь разрушительными, что цивилизация не может допустить их замалчивания, потому что не сможет выжить, если кто‐то повторит нечто подобное.

Есть один процесс, название которого знакомо почти каждому, – Нюрнбергский. Однако то, что обычно имеют в виду под словосочетанием «Нюрнбергский процесс», было лишь первым из тринадцати процессов. Для этого первого суда четыре союзные державы – США, Великобритания, Франция и Советский Союз – создали Международный военный трибунал. В его составе было четыре главных судьи, у каждого имелся заместитель. Выбор пал на город Нюрнберг, потому что там сохранился уцелевший Дворец правосудия: в нем нашлось место и для камер, и для зала суда, и даже для помещения, где можно привести в исполнение смертный приговор через повешение. Это было первое достоинство Нюрнберга. Второе заключалось в том, что именно там проходили нацистские съезды и были приняты самые зловещие расовые законы. Международному военному трибуналу нужен был не только суд, но и символ. Выбор казни через повешение сам по себе был заявлением: почетной смертью солдата считался расстрел.

После казни тела осужденных отвезли в Мюнхен, где их кремировали. Прах был развеян над рекой Изар – местом, никак не связанным с Нюрнбергом, но выбранным союзниками именно для того, чтобы исключить возможность появления какого‐либо культа вокруг этих людей.

На кадрах видеозаписей виден огромный и шумный зал суда: адвокаты, солдаты, стенографисты, ряды переводчиков в наушниках, говорящих каждый на своем языке одновременно. Подсудимые (21 человек) сидели вместе, многие все еще в нацистской форме. Глава гестапо, Эрнст Кальтенбруннер, со шрамами от дуэлей на лице, сохранял невозмутимость. Рудольф Гесс то всматривался в пустоту, то клевал носом. Геринг то кричал свидетелям, что они «свиньи», то засыпал. Роберт Лей покончил с собой в камере за несколько дней до начала процесса. Мартин Борман был судим и приговорен к смерти заочно, хотя к тому времени он уже отравил себя ядом.

Одни только Соединенные Штаты провели двенадцать дополнительных процессов, получивших название Последующие, или Малые Нюрнбергские процессы. Каждый из них охватывал отдельную сферу нацистской деятельности: суд над врачами, процесс против немецких компаний, сотрудничавших с режимом и использовавших принудительный труд, и другие. Первым стал процесс над врачами, официально он назывался «США против Карла Брандта и других». Виктор Брак и Карл Брандт были осуждены за убийства, ставшие следствием программы эвтаназии и преступлений в лагерях, и казнены через повешение. Филипп Боулер к тому времени уже покончил с собой, приняв яд.

Среди подсудимых на процессе были чудовища вроде Германа Геринга, рейхсмаршала, отдавшего приказ о начале реализации «окончательного решения». И если бы Гиммлер, Гитлер, Геббельс или кто‐либо еще из их круга остались в живых, они бы тоже заняли свои места на Нюрнбергском процессе. Но многие фигуранты вовсе не принадлежали к числу самых страшных преступников, и трое были оправданы. Британская газета The Guardian писала, что радиоведущий Ганс Фриче «едва ли заслуживал сидеть на скамье подсудимых».

Обвинение стремилось рассматривать не только нацистские зверства как таковые, но и сам государственный аппарат, породивший эти злодеяния. Некоторые подсудимые были причастны к ним напрямую, другие же, как, например, глава военно‐морских сил Карл Дениц, – лишь косвенно.

Нюрнбергские процессы ставили своей целью сделать невозможным возрождение новой нацистской Германии, и потому обвинения были сформулированы преднамеренно широко: сюда вошли заговор с целью развязывания агрессивной войны (или преступления против мира), военные преступления (уже существовавшая категория, включавшая злоупотребления в отношении военнослужащих) и преступления против человечности (новая категория, введенная специально для охвата массовых убийств, проявлений жестокости и порабощения гражданского населения).

Организация Объединенных Наций признала термин «геноцид» в 1948 году, после того как нюрнбергские юристы впервые сослались на сам факт этого явления.

Обвинитель от США Роберт Джексон хотел, чтобы наследием Нюрнбергского процесса стал постоянно действующий международный суд, способный привлекать к ответственности государства за агрессию и жестокость. Джексон был судьей Верховного суда, назначенным Рузвельтом, и специально взял отпуск на основной работе, чтобы представлять обвинение в Нюрнберге. Свою позицию против нацистов он строил на обширнейшей документации. По его стратегии, важно было доказать, что государства могут быть преступными субъектами. Джексон был блистательным оратором и тонким юридическим мыслителем, однако перекрестные допросы не были его сильной стороной. Его мечта о постоянной твердыне международного правосудия так и не осуществилась, и, если бы она воплотилась, Соединенные Штаты сами могли бы не раз оказаться на скамье подсудимых. Концепция преступлений против человечности стала краеугольной в международном праве. Решения Нюрнбергского процесса, касавшиеся человеческого достоинства в медицине и согласия на медицинские вмешательства, сыграли значительную роль в американской судебной практике против принудительной психиатрии во второй половине ХХ века.

Двенадцать подсудимых на процессе в Международном военном трибунале были приговорены к смертной казни. Геринг покончил с собой в тюрьме после окончания суда, но до исполнения приговора. Трое были оправданы, прочие получили тюремные сроки от десяти лет (Дениц) до пожизненного.

Нюрнбергский процесс опирался на свидетельства выживших, фотографии, письменные документы. В распоряжении обвинения были и обширные киноматериалы из лагерей, снятые, когда войска входили и освобождали выживших. Хотя Роберт Джексон упоминал в своей вступительной речи «киноленты», едва ли кто‐то из подсудимых мог вообразить, что им предстоит увидеть. Раньше ни один суд не использовал кино как доказательство преступлений, тем более военную хронику, снятую в реальном времени и на профессиональном уровне. Примо Леви, итальянец еврейского происхождения, переживший Освенцим, приводил слова охранников, дразнивших узников: «Даже если останутся какие‐то доказательства и кто‐то из вас выживет, люди скажут, что описываемое вами слишком чудовищно, чтобы в это поверить. Они назовут это преувеличениями союзнической пропаганды и поверят нам, которые будут отрицать все, а не вам».

Сюжеты из лагерной хроники теперь уже видел почти каждый: истощенные узники, груды трупов, скелетообразные фигуры на земле, в которых трудно различить живых и мертвых.

Когда показали первые кадры, рейхсминистр экономики Вальтер Функ закрыл глаза и сдерживал слезы, радиоведущий Ганс Фриче, казалось, корчился от муки, адмирал Дениц уткнулся лицом в ладони. Один из свидетелей слышал, как адвокаты защиты бормотали: «Ради Бога… какой ужас». Геринг, вошедший в процесс с привычной самоуверенностью, позже сказал: «Потом они показали этот ужасный фильм, и он все испортил».

Благодарить за то, что в наших руках все‐таки оказалась лагерная кинохроника, следует Дуайта Эйзенхауэра, главнокомандующего союзными силами. Он трезво предвидел: пройдет время, и в правду о нацистских лагерях перестанут верить. Эйзенхауэр распорядился, чтобы каждый военнослужащий, не занятый на передовой, прошел через один из лагерей. Съемку он поручил Кинослужбе армии и привлек голливудских профессионалов, например режиссера Джорджа Стивенса, который позже снимет «Гиганта» и «Место под солнцем». Стивенс и другие участники под присягой подписали письменные показания, подтверждающие подлинность съемок.

Эйзенхауэр лично приехал на освобождение Ордруфа, одного из лагерей комплекса Бухенвальда, вместе со съемочной группой. Позже он писал: «То, что я увидел, не поддается описанию… Я совершил этот визит сознательно, чтобы иметь возможность свидетельствовать как непосредственный очевидец, если когда‐нибудь в будущем возникнет соблазн списать эти свидетельства лишь на пропаганду».

Не думаю, что мне нужно описывать Ордруф: груды мертвых и иссушенных тел, почти столь же истощенные выжившие. Там с Эйзенхауэром встретился генерал Джордж Паттон. После биографического фильма 1970 года и слов про «заставлять других бедных тупых людей умирать за свою страну», Паттон превратился в олицетворение солдафона. Но при встрече он так плохо себя почувствовал, что не смог войти во многие помещения лагеря. Эйзенхауэр заставил местных лидеров нацистов пройти по лагерю вместе с ним, такую практику он предложил применить и в других лагерях. Хроника из Ордруфа дала старт масштабной просветительской кампании о немецких зверствах: кадры освобождения транслировали в новостях США, фотографии попадали в газеты и журналы. Сводки с этими фильмами показывали в общественных кинотеатрах.

По мере того как открывалась правда о войне, росло и стремление постичь непостижимое – психику тех, кто совершал эти злодеяния. До Второй мировой войны Германии принадлежало мировое лидерство по числу нобелевских лауреатов. Кроме того, у них был Эрнст Пиниц и совершенно «другой» Зонненштайн – тот, что превращал «реку крови» в «ясное широкое море милосердия». Эти слова были сказаны Плини Эрлом о Зонненштайне меньше чем за столетие до «Т-4» и газовой камеры – срок жизни одного человека. Историки называли эту лечебницу начала XIX века вершиной и надеждой Центральной Европы. Как все это можно было растерять, да еще и столь стремительно?

Когда фашистские вожди умирали – кого казнили, кто «добровольно» уходил из жизни, – врачи оккупационных властей изымали их мозг, надеясь найти в самом органе ключ к содеянному. Союзные медики отвергали нацистские методы, но не саму предпосылку нейроанатомии: будто структуры мозга могут таить видимые следы «расстроенной психики». Мозги Гиммлера, Муссолини и Роберта Лея[35] были сохранены. В суматохе конца войны мозг Гиммлера затерялся. Мозг Лея переходил из рук в руки и исследовался разными врачами. У Муссолини подозревали позднюю стадию сифилиса. Но его мозг, как и Лея, оказался вполне обычным, нормальным.

Стремление объяснить, как в человеке может жить чудовище, несет в себе особую боль: мы размахиваем орудиями разума перед непостижимым и невыразимым и обнаруживаем, что они тупятся.

Так притупилась и моя попытка – о психиатра по имени Дуглас М. Келли, закрепленного за процессом в военном трибунале. Первой его обязанностью было определить, способен ли каждый из подсудимых предстать перед судом, и да, все были способны. Это заняло немного времени. А вот сами процессы шли почти год, и остаток времени Келли пытался придать психологический смысл личностям обвиняемых. Дело шло медленно, если вообще как-то продвигалось. Келли измерял коэффициент интеллекта, использовал пятна Роршаха, выслушивал семейные истории, сидел рядом с мужчинами, пока те читали письма своих жен. Подсудимые полюбили Келли и даже стали от него зависеть. Он был круглолицым, с глубокой ямочкой на подбородке. Со многими он виделся каждый день.

По результатам проверок большинство подсудимых демонстрировали нормальные реакции и интеллект выше среднего, в том числе Геринг. Лишь вменяемость Рудольфа Гесса и Роберта Лея вызывала вопросы. Последний, находясь в состоянии алкогольной абстиненции, вел себя нестабильно и непредсказуемо. Психическое состояние Гесса оценить было сложнее. Прежде заместитель фюрера, он впал в немилость у Гитлера и, по‐видимому, считал, что в одиночку, договорившись с Великобританией о перемирии, сможет все исправить (справедливости ради, если бы у него получилось, это многое изменило бы). В 1941 году он на небольшом военном самолете прилетел в Шотландию, надеясь оказаться на землях герцога, сочувствовавшего Германии. Бывший британский король далеко не единственный аристократ, симпатизировавший нацистам. Вместо этого Гесс рухнул на поле мелкого фермера, чья мать тотчас же заварила ему чай.

Почти всю войну Гесс провел в британской тюрьме, а Гитлер объявил его сумасшедшим. Одни историки считают, что он был просто неуравновешен, другие полагают, будто он надеялся вернуть благоволение своего фюрера. Есть и версия, что Гитлер тайно одобрил миссию, но предупредил Гесса: если ничего не выйдет, он от нее открестится. Как бы то ни было, накануне процесса Рудольф Гесс заявлял о почти полной амнезии. Врач Нюрнбергского трибунала сказал ему, что признание невменяемости может означать пожизненное заключение. Вскоре Гесс зачитал в суде заявление, признав, что амнезия была игрой. Уолтер Кронкайт, присутствовавший на процессе, называл его явно безумным. Большинство специалистов, его обследовавших, так не считали.

Другие психиатры и психологи тоже осматривали подсудимых и пришли примерно к тем же выводам. Согласно им, ответчики были людьми умными, хорошо начитанными, «примерными семьянинами». Свободно ориентировались, скажем, в философии. Геринг расплакался, когда Дуглас Келли покидал Нюрнберг. Он бережно хранил письма жены и просил психиатра усыновить его любимую дочь Эдду, если с ее матерью что‐нибудь случится. Любил животных, хотя был охотником. При поддержке Гитлера он фактически запретил вивисекцию, опыты на живых животных. На одном из плакатов времен расцвета его карьеры Геринг шагает мимо поля с мультяшными зверями под лозунгом «Vivisection Verboten» («Вивисекция запрещена»). Птицы, кошки, кролики, завидев рейхсмаршала, поднимают лапки в нацистском приветствии. Геринг, ласково глядя на них, отвечает тем же.

Эта любовь к животным роднила Геринга с американским евгенистом Мэдисоном Грантом, автором «библии» Гитлера – книги «Конец великой расы». Грант активно занимался сохранением дикой природы, его именем назван один из видов оленей.

Келли позже писал, что те, кого он узнал во время Нюрнбергского процесса, не были ни извращенцами, ни гениями, а «скорее, походили на любого энергичного, умного, честолюбивого и безжалостного предпринимателя, просто их делом было строительство мирового правительства». Этот вывод пугал Келли – и должен пугать всякого. Перед смертью он ездил с лекциями, повторяя, что случившееся в нацистской Германии может случиться и в Америке, скорее всего, на почве расизма.

Дуглас Келли покончил с собой в сорок пять лет, приняв яд, – тем же способом, каким в тюрьме свел счеты с жизнью Геринг. Не исключено, что психиатр сохранил одну из капсул рейхсмаршала. Геринг же убил себя после суда, но до приведения приговора в исполнение. В записке он утверждал, что все время держал яд при себе. Никто не знает, так это или цианид ему передал кто‐то из сочувствовавших.

В 1946 году США привлекли к суду двадцать трех нацистских медицинских специалистов на Нюрнбергском процессе по делу врачей – одном из последующих слушаний. Худший из них, Йозеф Менгеле, бежал в Южную Америку и так и не был пойман. Четверым подсудимым, включая Карла Брандта и Виктора Брака, были предъявлены обвинения в эвтаназии, сформулированные в обвинительном акте как убийство «сотен тысяч людей». Ни одного из них не судили только за эвтаназию, все они также работали в лагерях. Основной акцент процесса был сделан на лагерные медицинские эксперименты, которые выделили в категории «переохлаждение», «высотные испытания», «стерилизация» и другие. Адвокаты защиты настаивали, что США – неподходящая сторона обвинения, напоминая об истории американских медицинских опытов, в том числе об эксперименте в Таскиги, где у чернокожих мужчин наблюдали и фиксировали течение излечимого сифилиса, не назначая лечения.

Эти подсудимые и их сообщники превратили Германию в адскую смесь «дома умалишенных» и склепа.

Это фрагмент из вступительной речи на процессе врачей, произнесенной главным обвинителем Телфордом Тейлором. Этот процесс тоже тянулся месяцами. До того как возглавить последующие процессы, Тейлор был заместителем Роберта Джексона. Позже он выступал против «охоты на ведьм» в Конгрессе – слушаний Маккарти[36], – а также против войны во Вьетнаме. Тейлор знал детали организации и обустройства газовых камер в психбольницах и показания свидетелей. Возможно, он еще и посещал некоторые объекты «Т-4». Он кропотливо собирал данные об эвтаназии и включил их в обвинения против Карла Брандта и Виктора Брака, а также других врачей, участвовавших в программе.

Но Тейлор ничего не понял о тех врачах, о которых я пишу, и от его слов мне очень больно. Нацисты превратили страну в «дом умалишенных» и склеп не метафорически. Они в самые настоящие склепы превратили лечебницы. Делать из того, что нацисты сотворили с безумными, метафору о «безумных» нацистах – значит выхолащивать сами факты. Работая с подсудимыми, Тейлор невольно мыслил так же, как они. Безумие – это зло, а зло – это безумие. Хотя, по правде, если бы сбылось желание Фрейда и Шреберы управляли бы психбольницами, никаких склепов не было бы. И уж если бы страна и вправду превратилась в «дом умалишенных», эти врачи не сидели бы живыми на скамье подсудимых.

Даже на смертном одре Виктор Брак настаивал, что смерти были гуманными и что он ничего не знал о Холокосте. Последнее утверждение повторяли многие нюрнбергские подсудимые. В своих последних словах Брак пожелал всем Божьего мира во всем мире. Карл Брандт же вошел в петлю, заявив, что вины не чувствует: процесс – «политическая месть», а он лишь служил государству, «как и многие» до него.

В 1960‐е в Бундестаге проходили слушания по вопросам реституции[37] и компенсаций, касавшиеся программы «Т-4». Среди дававших подробные описания программы были и врачи, которые сами убивали пациентов. В 1961 году правительство ФРГ приняло Федеральный закон о компенсациях, признав эвтаназию при национал‐социализме «атипичным» преступлением и не считая убитых по программе «Т-4» юридически жертвами нацизма. Стерилизованным в 1980‐е выплатили небольшие суммы без признания юридических обязательств. Лишь США признали убитых жертвами нацизма, допустив их к иску против трех швейцарских банков, сотрудничавших с нацистами. В Германии жертвы принудительного умерщвления и стерилизаций, как выразилась Бук, стали «второсортными» пострадавшими от национал‐социализма.

Нацистский Закон о наследственных заболеваниях, разрешавший принудительную стерилизацию, в Германии отменили только в 1975 году. На Тиргартенштрассе, 4, где располагалась контора программы «Т-4», до 2014 года, за исключением небольшой мемориальной таблички, не было даже памятника погибшим. Лишь за два года до того Врачебная палата Германии принесла извинения за эвтаназию и медицинские злодеяния. Как и мемориал в Зонненштайне, памятник на Тиргартенштрассе, 4, появился не по инициативе государства, а благодаря усилиям гражданских объединений и давлению активистов, таких как Доротея Бук. Берлинский мемориал – это узкая, стеклянная стена высотой по пояс, а длиной примерно двадцать четыре метра. Она стоит перед современными корпусами зданий, один из которых – театр, у аллеи имени Билли Уайлдера, и внешне сливается с архитектурой театра. Я обошла это место два или три раза, прежде чем заметила его.

«Трагедия эвтаназии» Бук снова упоминает саксонский город Родевиш – тот самый перевалочный пункт, откуда провожали шутовскими колпаками и духовым оркестром. В 1963 году там прошла конференция, на которой власти ГДР согласились привнести человечность и реальное лечение в свои психиатрические больницы. В пьесе эта конференция, состоявшаяся за годы до того, как писала Бук, приводит к следующему.

Кто сегодня без предупреждения вторгается в обыденный день учреждения, застает не инферно «змеиных ям», а гнетущую, вязкую тишину приемной. После завтрака и раздачи лекарств на общие палаты опускается удушливая пауза.

Господин Н. оказался в одной из таких приемных в то же воскресное утро и провел там недели и месяцы, рядом с тридцатью такими же страдальцами. Среди тридцати взрослых, безучастно скорчившихся на длинных деревянных скамьях, он поначалу ходил негромко, держась ближе к двери. Он не мог понять – да и как бы мог, – за что его вдруг заперли.

На четыре недели взаперти с тридцатью людьми в общей палате – разве при таких условиях может выздороветь даже здоровый?

Коррецца: Вот это мы сейчас и разыграем. (Оборачиваясь к залу:) Просим вас выдержать десять минут того, что пациенты этих учреждений терпят месяцами, годами, а то и всю жизнь. (Он исчезает за дверью, из‐за которой входит пациент, господин Н.

Все тридцать молча ждут на двух длинных деревянных скамьях, пока пациент бесшумно и неуклюже ходит взад‐вперед.)

«Ни у кого не было сомнений, что он психически нездоров», – говорили судьи по делу Пауля Шребера. Но и поводов не уважать его ни у кого тоже не было.

В большинстве своем это безымянные мертвецы. Для их убийц эти несчастные не были личностями вовсе. Их гнали оптом и обращались с ними хуже, чем с животными. Это были «200 евреев в удовлетворительном физическом состоянии», «50 цыган», «500 польских туберкулезных больных» или «1000 русских».

Это еще одна цитата из речи обвинителя на процессе врачей Телфорда Тейлора. Но это и единственное описание тех жертв, за права которых он борется, за кого он пришел спросить с обвиняемых, по кому всему миру стоить теперь лить слезы. Ни единого упоминания имен. Никаких Доротей Бук. Никаких Эмилий Рау. Они не попадают даже в категорию «безымянных мертвецов». А что может быть безымяннее «безымянных»?