Я снова дома, мышонок мой! Первый рабочий день в Бухенвальде позади. Сначала оставалось заполнить около 40 анкет из первой партии арийцев, над которыми двое других коллег уже поработали вчера. В 12:00 у нас был перерыв на обед, ели в столовой для руководства (первоклассный суп, отварная говядина, красная капуста, картофель, тушеные яблоки). Потом продолжили осмотры примерно до четырех. Я справился со 105 пациентами, Мюллер – с 78, так что в итоге у нас получилась первая партия из 183 анкет. Второй группой шли евреи – всего 1200 человек, их мы даже не осматривали. В пять мы закончили рабочий день и пошли ужинать: холодное мясо (девять больших кусков), масло, хлеб, кофе!
Так что, дорогая моя мамусечка, целую тебя! Целую много‐много раз!
Этот отрывок будто сошел со страниц пьесы Бук, но нет – перед нами письмо одного из исполнителей программы «Т-4» Фридриха Меннеке – продуктивного и убежденного евгениста и к тому же страстного, словоохотливого романтика. На фотографиях Меннеке широколицый, серьезный, в нацистской форме, с фуражкой, увенчанной орлом. А на бумаге – ну просто подросток, которого накрыл пубертат и которому отчаянно не хватает эмодзи (уж кто‐кто, а он в наше время точно ставил бы их везде). Чтобы выдумать такого персонажа, потребовалось бы воображение самой Доротеи Бук, но ничего этого делать не пришлось. Мы знаем Меннеке, потому что он написал своей жене Еве сотни писем, порой писал по нескольку в день, находясь в разъездах в качестве «отборщика» по программе 14f13. Объем этих писем нередко достигал десятков страниц. Тот фрагмент, что приведен выше, – лишь выдержка из одного такого послания, правда, с небольшими сокращениями.
Помимо слащавой сентиментальности, в письмах Меннеке мы можем найти, пожалуй, самые точные описания повседневной жизни врача из программы «Т-4». А может, не будь он так сентиментален, мы ничего бы и не узнали. Как программа сумела вместить его, а он – ужиться в ней, остается одной из сложнейших загадок этой войны. Тон, которым Меннеке излагает свой быт, являет собой зло в банальность. Это зло – искусство смотреть, но не замечать. Заключения Меннеке приводили к уничтожению тысяч живых людей из плоти и крови, а он звал их между делом «формами» и «телами». Он говорит о том, как «справился» с ними, так же буднично, как сообщает жене, что поел и поспал. В то же время ее телом он был одержим: ему нужно было знать, когда Ева проснулась, когда уснула, что ела, когда у нее началась менструация.
Меннеке возглавлял лечебницу Айхберг – ту самую, откуда увезли Эмилию Рау. Кроме того, он выполнял задачи разъездного «отборщика», участвовал в первых программах в Заксенхаузене. Почерк у Меннеке был резкий, с наклоном вправо. Лишенный возможности всюду расставлять эмодзи, он с упоением подчеркивал важные фразы и сыпал восклицательными знаками. Тон у него был странный, но еще более странным казалось то, что многие письма написаны на оборотах пустых анкет – тех самых регистрационных форм Meldebogen. Похоже, к 1941 году нацисты стали экономнее и прижимистее, даже бумагу стали беречь.
В письмах свою жену Меннеке называл «мамочкой» и «мамусечкой», иногда «Евочкой», чаще – «мышонком». Себя он называл ее «Фриц‐па». Ева была на восемь лет младше Фрица, темноволосая, строгая, но красивая – по крайней мере, если судить по лучшей фотографии, которая до нас дошла.
Как и многие участники «Т-4», Меннеке совмещал разные роли. Айхберг служил транзитным пунктом к газовой площадке Хадамара и являлся местом «детской эвтаназии». Управляя лечебницей, Меннеке попутно разбирал анкеты. По программе 14f13 он объездил множество лагерей: Заксенхаузен, Бухенвальд, Дахау, Освенцим и другие.
Хочу целовать тебя всюду. Хочу чувствовать тебя всюду. Хочу обнимать тебя и кусать. И, как всегда, целую! Целую тебя!
Все письма Меннеке неизменно заканчиваются «поцелуйчиками», «мамусечками» и восклицательными знаками. Когда Ева прислала клубнику, Меннеке посыпал ягоды сахаром и поставил миску рядом с ее фотографией, а потом глядел то на ягоды, то на снимок – как он пишет, – «словно мальчишка».
А теперь подойди ко мне близко‐близко, дорогая моя, милая мамусечка, и получи столько же папиных поцелуйчиков, сколько клубничек ты мне прислала, – и даже больше!! Я жадничать не стану!!
Он пишет Еве, что может «обрабатывать» до сотни человек в день. Чаще всего он просто переносит в анкеты пометки эсэсовцев о «пациенте» и ставит подпись. Порой Меннеке признает, что действует не как врач. Однажды он написал жене: «твой па – самый обыкновенный писарь». И не похоже, чтобы его это тяготило. Одному своему коллеге Фридрих сказал, что должен быть «прежде всего нацистом, а уж потом врачом».
Отчеты о выездных «отборах» Меннеке наглядно показывают, насколько выросло число социальных и расовых поводов для убийства по приказу Гитлера об эвтаназии. В строке диагноза все чаще встречалось: «наглый», «ленивый», «противник государства» или «осквернитель расы» (имея в виду смешанный брак). Многие из жертв были евреями. И относительно них, пишет Меннеке Еве, решение принимается «чисто теоретическое»: он их даже не видит.
В пору карточек и норм Меннеке питался роскошно и в письмах куда охотнее расписывал еду, чем свои «формуляры». «Фриц‐па» получал отварную говядину, «скромные деликатесы» вроде гамбургского салата с сельдью или девяти крупных кусков салями. В теплые дни он лежал голышом на солнце. Работа бок о бок с такими важными фигурами, как Хайде и Ниче, приводила его в восторг. Ему льстило, что они его знают и ценят. По дороге во Флоссенбюрг он писал Еве: «Я и впрямь рад, что там без меня не обойтись». Поездку в Заксенхаузен он описал как «сплошь новые, захватывающие впечатления».
Писем от Евы сохранилось чуть меньше, они тоже ласковые, но без исступления. Она рассказывает мужу, что взошло в саду, какие фрукты она пустила на варенье, с кем виделась. Они обсуждают нацистские радиопередачи. Встречаются и ее обидчивые реплики, будто «Фриц‐па» вживую любил не так пылко, как на бумаге. Меннеке пишет, что наслаждается клубникой, но извиняется, что на прошлой встрече «мало наслаждался» самой Евой. В одном письме она просит следить за тем, сколько он пьет пунша накануне ее приезда: «Хочу видеть Па бодрым и свежим».
Как и многие нацисты, в том числе и Лафлин, Фриц с Евой охотно выводили себя за скобки общих правил. Ева утаивала фрукты, которые полагалось отдавать в пользу государства. Она с теплотой пишет о визите их друга семьи, который страдал рассеянным склерозом, а Меннеке в то же время отправлял взрослых инвалидов в газовые камеры Хадамара.
По мере того как программа эвтаназии набирала обороты, внутри нее сформировались два идейных лагеря. В одном оказались люди вроде Фрица Бернотата – того самого, который предлагал добивать пациентов дубинками и курировал Айхберг и другие клиники. При нем лечебницу посадили на голодный паек, а ресурсы перенаправляли в нацистские учреждения. Во втором лагере – такие, как Карл Шнайдер и Пауль Ниче, которые настаивали: в Рейхе должна развиваться настоящая психиатрия.
Это желание было скорее практическим, чем идейным: психиатры рисковали вместе с пациентами умертвить и собственную профессию. Поскольку Ниче был уже в годах, ему это могло быть безразлично, но молодого врача вроде Меннеке это не могло не волновать.
Меннеке примкнул к Шнайдеру, своему наставнику. Эти врачи не собирались прекращать убийства, но вместо опустошения учреждений хотели «прицельной» эвтаназии, сопровождаемой исследованием, например, мозга. Меннеке повздорил с Бернотатом, и его отправили на фронт. Он вернулся насквозь больным, с запущенным туберкулезом, а в 1946 году был арестован.
У обвинителей Меннеке было тайное оружие: его письма к Еве, вероятно, изъятые при обыске их дома. Сам Фридрих просил жену сжечь их, но та, скорее всего, проявила романтическую слабость. Как бы то ни было, она их не сожгла. У следствия нашлись и подписанные им отборочные анкеты. По собственному признанию, Меннеке наблюдал смерти в Хадамаре через смотровое окошко. Его признали виновным как минимум в двух с половиной тысячах убийств и приговорили к смертной казни. Суд метко назвал его убийцей, движимым не столько идеологией, сколько собственным тщеславием и чувством собственной важности. Незадолго до приведения приговора в действие Меннеке умер в камере. Вполне возможно, что у его смерти были естественные причины: здоровье сильно подкосил туберкулез. Но есть и версия, что он принял яд, который, как шептались, пронесла в камеру его «мамусечка». Ева навещала мужа за два дня до его смерти.
Перед окончанием войны у нацистских руководителей были в ходу капсулы с цианистым калием. Филипп Боулер, как и многие другие участники «Т-4», умер именно так: достаточно было раскусить стеклянную капсулу и яд начинал действовать. Мне легко представить, как Ева приносит Фридриху одну из таких капсул – будто клубнику, которую она когда‐то отправляла ему посылкой. Умереть от того, чем «угостила» его любимая «мамусечка» – это желанное облегчение или горькая ирония? Может быть, и то и другое: эти двое жили полной жизнью, под тяжким грузом собственной значимости, в окружении ничего не значащих для них тел, легких, как воздух.
«На ужин была жареная картошка с двумя большими кусками жареной телятины и зеленым салатом. На десерт – компот из абрикосов», – сообщал Меннеке Еве из Гейдельберга. И в заключении писал: «Так мы живем – так и будем жить до конца наших дней».