Я распахнула окно, чтобы проветрить комнату. Холодный ветер принес солоноватый запах моря.
– Так много опавших листьев.
Я взяла высокую бамбуковую метлу и вышла во двор. Это был день, когда ко мне в гости приехал Дукхон-младший, который только недавно начал есть размоченный корм. Он еще не научился контролировать свои четыре лапы, поэтому, разбежавшись, скатился прямо в груду листьев. Даже не пискнув, Дукхон-младший невозмутимо поднялся и отряхнулся. Он заметно располнел и вырос, но его лапы, кажется, остались той же длины, что и при рождении.
– Хаго!
– Я здесь, Ёнчхун.
– Вот тебе подарок. Собиралась сначала сделать гроб, но вместо него решила вырезать вот это.
Бабушка поставила у входа на первый этаж тяжелую деревянную статую. Пока Дукхон-младший, у которого резались зубы, играл, покусывая нижнюю часть изваяния, Ёнчхун принялась объяснять:
– Это дух-хранитель, сделанный из дерева, твердого как железо. Теперь он будет тебя защищать.
Деревянный дух-хранитель, который должен меня защищать? Я невольно улыбнулась, представив, как Ёнчхун сидит на корточках, мышцы перекатываются под кожей, и терпеливо вырезает эту кривую рожицу. Дом, мебель, сельскохозяйственные инструменты… Нет ничего деревянного, что она бы не могла создать, но уж скульптуры требовали изрядной фантазии.
– Раз, два, три. У него три глаза.
– Он ведь защитник. Имеющие два глаза люди видят только прошлое и настоящее. Поэтому им на помощь приходит трехглазый дух, чтобы все в мире возвращалось на свои места.
Я подняла Дукхона-младшего, который продолжал бороться со статуей.
– Начало в 10, верно?
– Да! Грандиозное событие. Я уже в предвкушении. Слышишь, как сердце колотится?
В 10 утра по корейскому времени в США начнется прямое вещание крупного турнира по смешанным единоборствам. Бабушки из Кучжольчхори не пропускали ни Олимпиаду, ни чемпионаты мира, ни Азиатские игры, но именно ММА вызывало у них чистый восторг. Особенно если в программе были бои спортсменок мирового класса. Тогда они все собирались именно здесь.
В кладовой я нашла тяжелый 70-дюймовый телевизор. Одной двигать его было трудно, но, сделав пару перерывов, я смогла поставить его точно туда, куда хотела. Хотя я никогда не ощущала радости или гордости от физического труда, почему-то, перетащив один лишь телевизор, почувствовала странное удовлетворение.
Я посмотрела на свое отражение в полный рост, разглядывала заметно окрепшие руки и плечи. Раньше мне казалось, что сильные и выносливые бабушки Кучжольчхори станут моей опорой и поддержкой в жизни. Но на деле оказалось наоборот. Здесь я становилась человеком, который сам может стоять, ходить и даже бегать. Меня переполняла надежда, что завтра я буду сильнее и лучше, чем сегодня.
Дзынь, дзынь, дзынь.
В 10 часов бабушки толпой хлынули в Комнату встреч. До начала боя они устроили настоящий круглый стол, обсуждая сильные и слабые стороны участников и разогревая атмосферу до предела.
– В предварительном бое выступает корейская спортсменка Ли Даин. Слежу за ней с последнего матча. Очень мне нравится. И талант, и отличная физическая форма. У нее большое будущее.
– Не уверена, что она победит. Против нее выходит россиянка, которая предпочитает приемы из дзюдо. А Ли Даин – ударница.
– Да что ты? Конечно же она победит!
– Что значит «конечно же». Победа достигается мастерством.
Я поставила перед ними безымянный чай и именные напитки. Глядя то на экран телевизора, то на бабушек, я вдруг задумалась. Жительницы Кучжольчхори казались куда сильнее профессиональных бойцов.
– Почему вы не выступаете? Возрастных ограничений же вроде нет. Мне кажется, победа вам обеспечена.
Ёнчхун махнула рукой, а остальные энергично замотали головами.
– Не люблю быть в центре внимания. Предложи они хоть миллион долларов, в нашем возрасте не хочется лишний раз становиться посмешищем.
– Мир изменился. Сильных женщин стали уважать.
В комнате воцарилась тишина. Некоторые кивнули, другие тихо поставили чашки.
С началом первого предварительного боя в доме вновь стало шумно. Бабушки ликовали, подбадривали спортсменов, словно находились с ними в одном пространстве, иногда выкрикивали советы, представляя себя на месте тренера. Когда в голову бойцу прилетел неожиданный удар ногой, бабушки синхронно вскинули руки, защищаясь, и ахнули.
– Даже если устала, руку вперед, вперед тяни!
– Так ее, так ее.
– Да! Нокаут!
– Лучшая часть матча – это, безусловно, нокаут. Я буду болеть за нее до конца жизни.
– Кому ты нужна, старая клуша? Смерть-то не за горами.
– Да? А-ха-ха-ха!
Во время рекламы перед главным боем я решила размять затекшее тело. Бабушки разошлись: кто в туалет, кто за чаем. Я сметала обрывки салфеток и крошки сабле, когда Ёнчхун позвала меня.
– Кан Хаго! Встань-ка сюда.
Не успела моргнуть, как она выхватила у меня веник, и я осталась с пустыми руками. Ёнчхун принялась показывать прием:
– Сожми оба кулака. Левую руку поставь между ухом и подбородком. Правой бей снизу вверх. Это апперкот.
– Апперкот.
Неужели мое ощущение, что я стала сильнее, было лишь иллюзией? Я повторила движение, но каждый сустав болтался, словно раскрученный механизм. Удар вышел неловким и слабым, похожим скорее на ласковое поглаживание, чем атаку. Курам на смех.
– Бабушка, может, лучше сразу просто извиниться, а не лезть в драку? Так шанс выжить выше…
– Глупости. Извиняется тот, кто виноват, а бьют того, кто заслужил! Сегодня ты выучишь это движение. Так. Локоть под углом 90 градусов, и просто поднимай. Апперкотом ты без особых усилий можешь выбить мне челюсть. Твердо стой на ногах, поверни корпус – вот так…
За проявленную слабость Ёнчхун держала меня в углу кофейни до конца боя, заставляя снова и снова делать апперкот. Каждый раз, когда я пыталась халтурить, она будто это чувствовала и оборачивалась, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как тренироваться, размахивая рукой до тех пор, пока она не отвалится. Отражение в зеркале походило на безвкусный болтающийся воздушный рекламный манекен у входа в новый магазин. Я все время косилась на дверь – вдруг придет Сокчэ.
Наконец главный бой завершился. Две спортсменки – одна с распухшим правым веком, другая с лопнувшей на скуле кожей – обнялись. Даже толстокожие старушки Кучжольчхори, увидев это, принялись вытирать слезы. Я тоже чуть не заплакала. От боли, продолжая делать бесконечные апперкоты.
Затем бабушки, само собой, устроили посиделки. В этот момент Вончжу, которая вышла во двор поговорить по телефону, распахнула дверь Комнаты встреч с крайне встревоженным видом.
– Кильчжа! Мне нужен твой грузовик.
– Зачем? Что ты опять заказала?
Я, разминая руки, занемевшие от тренировки, вмешалась:
– Если нужно доставить, я могу привезти.
Вончжу оглядела меня с ног до головы и покачала головой:
– Не на твоем мотоцикле и не с твоими силенками. Камера тяжеленная.
Кильчжа нахмурилась:
– Какого она размера, что для нее целый грузовик нужен?
– Дашь или нет?
– Так скажи Сокчэ, пусть пригонит его сюда.
– Все равно ты мне не откажешь, зачем я спрашиваю. Пусть он поторопится!
Вскоре к Комнате встреч подъехал грузовик. Сокчэ посигналил, и Вончжу, проворчав, выскочила наружу. Она рывком открыла водительскую дверь, легко вытащила мужчину, сама села за руль и, мощно газанув, умчала прочь, оставив во дворе глубокие следы шин. Растерянный Сокчэ спросил:
– Что она купила на этот раз?
– Сказала, что камеру.
Примерно через час грузовик Кильчжи с Вончжу за рулем снова въехал во двор.
– Что же это за чудо-камера такая, которую на грузовике перевозить нужно?
Бабушки, наслаждавшиеся вечеринкой после просмотра соревнований по ММА, одна за другой вышли наружу. Хмурая Вончжу спрыгнула с грузовика и с грохотом захлопнула дверь. В кузове стояла кабина с занавеской, в которую с легкостью поместились бы два взрослых человека. Развязав туго затянутые ремни, Вончжу подняла ее и легко опустила на землю. Ветер подхватил занавеску.
– «Две фотографии жизни»? – я вслух прочитала крупную надпись на боку. Вончжу тут же резко ответила:
– Ты же вроде в городе жила, а глядишь как баран на новые ворота. Хотя все вы меня раздражаете одинаково.
Я прекрасно знала, что если зайти в кабинку под названием «Две фотографии жизни», то через пару минут можно получить пару моментальных снимков. Они заполонили все оживленные улицы, как грибы после дождя, и быстро стали популярны среди молодежи. Я, конечно же, видела их, развозя заказы, но ни разу не пользовалась. Зачем платить деньги, если можно просто сфотографироваться на телефон? К тому же меня раздражала акция «1 + 1» – купи один снимок и второй получишь бесплатно. Кому мне его отдать?
– Говорят, в городе эта штука настолько популярна, что люди спускают на ветер все свои сбережения, делая фотографии. Но не могу же я одна получать удовольствие!
– Она же, наверное, стоит целое состояние. Ты купила ее?
– Почему людей, выросших в бедности, беспокоит то, как я трачу свои деньги? Мне их что, копить, чтобы в могилу с собой забрать? Пустяковый аппарат, а столько разговоров. Мои деньги – пока жива, потрачу все до последней копейки.
Как заправский технарь, Вончжу подключила кабинку к сети и настроила. Потом зашла внутрь и первой сфотографировалась. Остальные бабушки столпились вокруг, разглядывая снимки:
– Чудеса.
– Не чудеса, а технологии. Сейчас искусственный интеллект автоматически распознает лица и превращает молодых в стариков, а стариков в молодых. Плевое дело.
– Чей же это интеллект?
– Ничей! Он искусственный!
– А…
Вончжу обреченно вздохнула.
Я тоже подошла взглянуть на ее проявленную фотографию. Со снимка размером с ладонь на меня смотрела девушка с гладкой кожей, раскосыми глазами и черными волосами. Такая же суровая, как Вончжу, но на 50 лет моложе.
– Настоящее волшебство. Точь-в-точь твоя злющая морда в молодости. Глядя на это лицо, вспоминаю, как ты, ради мести своему городскому ухажеру, купила дом, где он снимал комнату, и выселила его!
– Не было такого!
Пока бабушки шумели, Окпун, в низко надвинутой широкополой шляпе, воспользовавшись суматохой, втиснулась в кабинку.
Щелк, щелк.
И вот она уже вышла, держа в руках два снимка. Двадцатилетняя Окпун выглядела нежно и мило. Бабушка наклонилась ко мне и шепнула:
– Немного постарше получилась, жаль… но в целом хорошо. Только вот… почему две одинаковые?
Вончжу, у которой был отличный слух, сразу же заорала:
– Да это ж подарок! Еще и жалуется!
Следом вышла, восторженно размахивая своими фото, Ёнчхун:
– Чудо! Даже розы снова засияли.
Обычно темно-красная татуировка у нее на предплечье на снимке выглядела ярко-алой.
– Еще раз повторяю: это никакие не чудеса!
Перед кабиной выстроилась длинная очередь. Покча сфотографировалась с коробкой своего любимого печенья сабле, а Кильчжа принесла фиолетовый водонепроницаемый фартук. Получив снимки, бабушки собирались небольшими группами и вспоминали молодость.
– Раз у нас две одинаковые фотографии, пусть одна останется здесь, – Кильчжа протянула мне один из своих снимков, и остальные тут же последовали ее примеру. Словно осенние листья, фото стопкой громоздились на моей руке.
– Сейчас дождь пойдет!
Небо затянуло темными тучами, и вскоре упали первые капли. Ёнчхун поспешила домой включать осушитель, за ней потянулись и остальные – переживали за оставленных во дворе кальмаров, перцы и грибы на крыше, да незакрытые окна.
И вот хлынул ливень. Во дворе не осталось никого. Я зашла в кабину «Две фотографии жизни», села на складной стул и посмотрела на дождь. Всего в нескольких шагах Дукхон-младший яростно тявкал, сражаясь со стихией. Все вокруг вдруг показалось мне странно далеким, будто я дух-хранитель с тремя глазами.
«Выберите фильтр. В каком возрасте вы хотите себя увидеть?»
От 10 до 100 лет. Я задумалась. А дождь усиливался. Осторожно протянула руку к экрану.
«Приготовьтесь! Съемка начинается. Смотрите в камеру. Улыбнитесь. Начали. Три, два, один. Щелк!»
Я изо всех сил приподняла уголки губ.
Тук.
В лоток упали готовые фотографии.
Шестьдесят. Начало старости. Лицо Ким Мёнхи. Мое лицо.
Тук-тук, тук-тук.
Пришел летний муссон. Поздней ночью Комната встреч гудела от грохота тяжелых струй дождя, барабанящих по крыше, окнам и входной двери.
– Кажется, будто кто-то стучится.
Я рассматривала фотографии, которые оставили бабушки. Ёнчхун, Кильчжа, Вончжу, Покча… Юные лица, пути, по которым им пришлось пройти, чтобы однажды состариться. Казалось ли им когда-нибудь будущее ужасно далеким и туманным? Хотелось ли все бросить? Я встала, взяла толстую разбухшую от бумаги папку на кольцах с рецептами и рисунками всех безымянных чаев, что создала, и приклеила фотографию того, в чью честь он был назван.
Тук-тук… бум-бум-бум!
Дукхон и Дукхон-младший бросились к входной двери и залаяли. Дождь все еще лил как из ведра, но вряд ли мог бить настолько яростно. Значит, кто-то действительно стоял во дворе. У меня по спине пробежал холодок. В Кучжольчхори хватало людей, способных за секунду снести высоченную стену, возводившуюся годами. Но никто из них никогда не стучал. Следовательно, за дверью меня ждал не местный. Мысль о том, что по ту сторону находится нечто незнакомое и чужое, пугала. Хотелось немедленно запереть дверь и подтащить к ней тяжелые столы и диваны. Раньше я бы так и сделала. Но теперь не могла игнорировать проливной дождь за большими стеклянными окнами и яростные волны, накатывающие на берег. Медленно и осторожно я открыла дверь.
– Чона?
– Кан Хогу! Почему так долго открываешь? И что это вообще за место? Я по дороге чуть не умерла.
Передо мной возникла промокшая насквозь Чона, постоянно стирающая с лица рукавом то ли слезы, то ли капли. Она дрожала, а ее губы посинели.
– Почему не предупредила, что приедешь?
– Ты же сама пригласила меня!
Я сначала опешила, а потом вспомнила, что рассказала Чоне и Тхэсу в сообщении о Комнате встреч. Тогда любые мысли о них причиняли мне боль, и все же, когда случалось что-то хорошее, они были первыми, о ком я думала. Странно, но, может быть, поэтому я без особого умысла и отправила им адрес – дом у въезда в туннель.
– Могла хотя бы предупредить! Этого места даже на карте нет. Найти дорогу – целый квест.
– Вот именно! Не могла заранее предупредить? Я сюрприз устроить хотела. Откуда мне было знать, что так получится?
– Сюрприз? Нашла, чем удивлять.
– У меня в такси разрядился телефон. Водитель сказал, что дороги дальше нет, и высадил прямо в горах, в кромешной темноте! А еще дождь льет! Впереди один единственный туннель, по которому я бродила несколько часов. Что это за деревня такая? Как думаешь, нормально, что я пришла с тобой увидеться и чуть не умерла? – дерзко парировала Чона, делая вид, что все в порядке, хотя сама дрожала.
– Садись куда хочешь.
– Без тебя разобралась бы.
Я вытащила из кладовки керосиновую печку. Когда огонь разгорелся, воздух наполнился масляным запахом и начал медленно нагреваться. За стеклом на берег угрожающим валом накатывали волны. Чона сидела, сгорбившись, словно до сих пор стояла под дождем. Завывание ветра в оконных щелях походило на зловещий смех.
– Что это? Мокрый бумажный пакет?
– Дорогой подарок тебе в честь открытия. Открывай.
Пакет без ручек готов был порваться прямо у меня в руках. Неужели она действительно принесла мне что-то в подарок? Внутри оказалось шесть размокших небольших коробок. Между ними – пакетики с чем-то, похожим на травяные настои, по десять штук в связке.
– «Запатентованный фермент бодрости»? Тот самый, из-за которого у тебя начались проблемы и ты соврала, что я умерла, чтобы отмазаться?
Я вытащила один из пакетиков. Срок годности истек в прошлом месяце.
– Не нравится – не бери. Но можно как-то помягче? Ты постоянно говоришь мне гадости, Кан Хогу.
– Как и ты.
– Смешно.
Она глянула на свои грязные, мокрые вещи, затем достала из сумки помаду. Одной рукой убрала с лица мокрые пряди и, даже не глядя в зеркало, накрасилась. Ее посиневшие от холода губы вдруг стали ярко-красными.
– Ты предательница, – сказала Чона, вытирая кончики волос полотенцем, которое я ей принесла. Я усмехнулась, а она сердито сверкнула глазами.
– Это ты предательница. Я ничего такого не делала.
– Подумай сама. Что хуже: что мужчина, который тебе нравился, полюбил меня или что ты, выросшая так же, как и я, без родителей, сначала клянешься всегда быть рядом, быть семьей, а потом сбегаешь?
Чона снова достала из сумочки помаду и снова накрасила губы, продолжая говорить четко и отчетливо. Быть рядом, быть семьей. Всякий раз, когда ей что-то было нужно, Чона небрежно разбрасывалась этими словами: «Мы же семья». Казалось, она верила, что этим оправдывает свое право на все. И я не могла возразить, что ее вера была ложной. Ведь сама тоже когда-то жаждала силы, которую дает слово «семья». Хотела, чтобы идеальная, яркая, непоколебимая Чона стала моей семьей.
– Ладно, я тебя уже простила. Поэтому и пришла. Так что давай больше не будем поднимать эту тему. Если в прошлом между нами были какие-то недопонимания – забудем. Мы же семья.
– Кто кого простил? И что забудем? С каких это пор мы стали семьей?
– Раз у тебя теперь есть мама, значит, я тебе больше не семья? Хогу, ты ужасна.
– У меня нет мамы.
– Ты же сказала, что продолжаешь ее дело.
– Да, потому что она умерла.
– Ну ты и завернула. Откуда мне было знать. Она могла тебе его передать и не умирая. Ладно, хватит. Хогу, мне очень холодно. Дай во что-нибудь переодеться?
– А где твои вещи?
У Чоны с собой были только мокрый пакет и маленькая сумочка, как будто она ехала не в глушь, а ближайшее кафе. Странно. Я поднялась с ней на второй этаж и открыла шкаф Ким Мёнхи. Хотела достать что-нибудь наугад, но по привычке стала искать ее любимые цвета и узоры. Как же глупо. Рассматривая фотографии в гостиной, Чона сказала:
– Твоя мама, в отличие от тебя, была настоящей красавицей. Вы чем-то вроде бы похожи, но вот ее элегантности и благородства в тебе совершенно нет. Хогу, не потому ли тебя бросили, что ты слишком страшная? – она рассмеялась, будто это была забавная шутка, но тут же резко посерьезнела. – Я тебе завидую. Серьезно. Женщина, которая тебя родила, оставила тебе дом и кафе. Повезло.
С 16 лет, когда нас обеих бросили родители, Чона всегда была такой: не обращала внимания на сотни вещей, которыми обладала сама, а завидовала единственной мелочи, что была у меня.
– А эти старухи кто?
– Местные, жители Кучжольчхори.
Я достала из шкафа что-то похожее на пижаму и протянула ей. Чона понизила голос почти до шепота:
– Здесь странно. Это что, какая-то секта? Знаешь, как в кино. Они модифицируют людей и используют как оружие.
– Странно – да. Эти женщины такими рождаются – их тела с возрастом становятся лишь крепче и сильней.
– Твоя мать тоже стала такой?
– Такой?
– Похожей на монстра.
– Они не монстры. И Ким Мёнхи родом не отсюда.
– Ким Мёнхи?
– Так ее звали.
– Какая бы ни была деревня, если она здесь жила, то должна была привезти и дочь. О, она, наверное, завела новую семью? Братья-сестры у тебя есть?
– Не говори о том, чего не знаешь.
– Ты ее защищаешь?
– У меня никогда не было матери, но, находясь здесь, я начинаю думать, что у Ким Мёнхи могли быть свои причины.
– Ах вот как ты заговорила, Хогу. Ты так изменилась. Кстати, эти старухи… немного жуткие. Они не нападают на людей?
– С чего бы?
Я решила не упоминать, что Ёнчхун отвесила мне подзатыльник в первый день в Кучжольчхори. Чона быстро потеряла интерес к фотографиям. Сбросила мокрые вещи и переоделась. Она долго позировала перед большим зеркалом, покачивая бедрами, возможно, ей понравилась одежда или то, как она в ней выглядит. Даже попыталась улыбнуться, слегка приподняв уголки ярко накрашенных губ.
– Учжольчхори или Кучжольчхори, местные или монстры. Кто их разберет. В любом случае здесь не так уж и плохо. А одежда твоей матери просто класс. Почти люкс. Мне нравится. Интересно, где моя мама. Хотелось бы, чтобы она умерла и оставила мне что-нибудь в наследство. Вот это было бы справедливо.
– Ты надолго приехала?
– Уже выгоняешь? Обидно.
– У тебя были проблемы? Зачем ты сюда приехала?
– Какие проблемы? Ты сама позвала меня. Кто бы не обрадовался, узнав, что человек, которого он считал мертвым, открывает бизнес.
– Если ты так рада, то почему не остановила, когда я сказала, что покончу с собой?
– Это же твой выбор, и я должна его уважать. Кто я такая, чтобы тебе мешать?
– Сама же сказала, что мы семья.
– Вот именно. Семья. А члены семьи поддерживают любые решения друг друга.
Чона даже не умылась, просто рухнула на единственную в доме кровать и сразу же отключилась. Будто это место по праву принадлежало только ей. Она громко храпела, словно не спала несколько дней, а ее накрашенные красной помадой губы словно парили в воздухе.
Я достала мокрую коробку с «запатентованным ферментом бодрости» и начала раскладывать содержимое. Вытащила влажные пакетики, насухо вытерла полотенцем и аккуратно положила в корзину.
Потом взяла плед, легла на диван в гостиной и зашла на страничку Чоны. Комментарии в постах о совместных закупках сплошь состояли из слов «возврат», «разоблачение» и «подозрение». Уже существовал и аккаунт с несколькими сотнями подписчиков, созданный пострадавшими покупателями, где люди собирали доказательства.
Я глубоко вздохнула и сердито посмотрела на храпящую Чону, вспомнив, что забыла ее предупредить, что в семь утра сюда после пробежки придут бабушки.
– Ай, не знаю. Подумаю об этом завтра.
Я натянула плед на голову и попыталась заснуть, но никак не получалось.
Я проснулась как в тумане. Глаза еще были закрыты, но обострившийся слух улавливал необычные звуки, доносившиеся снизу. Я открыла глаза и посмотрела на часы. Почти 7:15. Бабушки из клуба по бегу Кучжольчхори должны были уже прийти. Я резко села и посмотрела в сторону кровати. Чона исчезла. Я поспешила на первый этаж.
– Хаго, не знала, что ты ждешь гостей, – обратилась ко мне Кильчжа с ласковой улыбкой.
За столом сидели все бабушки из клуба, а между ними, заняв мое место, устроилась Чона. Когда она успела обыскать шкаф Ким Мёнхи, принять душ и накраситься, мне было непонятно, но выглядела она идеально.
– Я сначала удивилась, услышав, что вы с Хаго сестры. Совсем не похожи.
– Просто мы особенные, – тут же подхватила Чона. – Я и Хогу… ой, Хаго. С 16 лет полагаемся только друг на друга.
– Вот это и есть настоящая семья, – кивнула Кильчжа, нежно похлопав Чону по спине. – Кровное родство – не главное. Вы молодцы, детки.
Чона скорчила печальное лицо и крепко обняла бабушку. От той Чоны, что вчера рассматривала фотографии и называла жительниц Кучжольчхори монстрами или сектантками, не осталось и следа. Я знала ее давно, но каждый раз поражалась, с какой скоростью она менялась, вживаясь в роль, если ей это было нужно.
– Я так рада, что сюда приехала. Настоящий цифровой детокс в окружении прекрасных бабушек. Признаюсь, я… хотела покончить с собой. Буквально на днях собиралась прыгнуть с моста в Ханган. Висела на перилах, рыдала два часа. Пусть я и выгляжу веселой, но каждый день борюсь за выживание. Если бы Хаго не позвала меня, я бы уже лежала на дне реки в холодной воде. Семья ведь для того и нужна – чтобы поддерживать в трудные времена.
Чона бросила на меня лукавый взгляд и улыбнулась, затем плотнее прижалась к Кильчже и взяла ее за руку.
– Прямо как дочка с мамой, – сказала бабушка, которая выращивает морковь. А та, что растила финики по другую сторону горы Нынмансан, хлопнув себя по колену, добавила:
– Вот оно, как совпало! У Кильчжи уже есть зять, а теперь и дочка нашлась!
Казалось, никто не замечал, насколько мне все это неприятно. Чона уже разрезала ножницами пакетики с пищевой добавкой, которые я вчера аккуратно сложила в корзину, и угощала бабушек:
– Чтобы вы еще здоровее были, – улыбалась она. – Я в этом деле эксперт. Хотите, сделаем совместную закупку. Так выгоднее.
– Совместную закупку чего? – тут же заинтересовалась Вончжу и наклонилась вперед.
– Ты первая, кто нам здоровья желает! Ах-ха-ха! Хаго, забавные у тебя друзья, – вмешалась Ёнчхун, рассмеявшись от души.
Чона, будто только этого и ждала, начала в красках расписывать преимущество товаров, которые раньше продавала, разбрасываясь рекламными слоганами. Бабушки слушали с живым интересом.
Чона была словно крысолов из сказки: собирала вокруг себя людей, заставляя их смеяться, внимать ее словам и задавать вопросы. В Комнату встреч она никогда не возвращалась одна – всегда приводила бабушек или хотя бы игравшую на улице Таун, чтобы усадить их рядом и поболтать. Из-за этого, хотя Чона прожила в Кучжольчхори всего несколько дней, она знала деревню лучше, чем я после нескольких месяцев.
С появлением Чоны увеличилось и количество доставок. После организованных ею совместных закупок бытовых мелочей и даже техники возле дома Вончжу выросла гора коробок. Работы в Комнате встреч тоже прибавилось. Я буквально валилась с ног.
– Ты же хотела просто отдохнуть, устроить цифровой детокс. Когда обратно в город?
– Когда же, когда и ты.
– Что?
– Мы же семья. И вообще, думаю, тут можно кое-что интересное провернуть.
– Людей в деревне кот наплакал. Как ты собираешься здесь зарабатывать? Просто отдохни спокойно.
– Ты ничего не понимаешь в мире соцсетей, – фыркнула Чона, протягивая телефон. – Смотри.
Она показала мне новый аккаунт с более чем двадцатью тысячами подписчиков. Один короткий ролик, загруженный позавчера, попал в алгоритмы и стал вирусным. На видео был знакомый холм с непонятно откуда там взявшимися качелями. Когда я спросила об этом Чону, она возмутилась, что я до сих пор не видела «достопримечательность Кучжольчхори».
Оказалось, ссылаясь на необходимость разностороннего развития Таун, она уговорила Ёнчхун установить длинные деревянные качели на склоне у 180-летнего мачилуса с видом на обрыв. Девочка испугалась и в слезах убежала домой, а Чона сняла розовые шторы с окна в кабинете на втором этаже, накинула их поверх одежды как платье и, визжа от восторга, стала кататься. Люди писали, что это очень похоже на знаменитые качели на Бали и спрашивали, где было снято видео, но Чона просто ставила «лайки» на их комментарии, подогревая интерес.
– Эй, Хогу. Ты что, собираешься тут навсегда поселиться?
– Подзаработаю немного и вернусь.
– Вот! Значит, медлить нельзя. Ты не понимаешь, но эта деревня – золотая жила. Даже такой простенький ролик с качелями привлек много внимания. И если посмотреть шире, я приношу пользу местным жителям.
– И что ты собираешься делать с этими деньгами?
Чона усмехнулась:
– Мы же хотели умереть в самом красивом месте – на райском пляже в Греции, попивая коктейли. Конечно, не прямо сейчас, но… жизнь одна! И я буду делать все, что хочу, ни на кого не оглядываясь.
– Я тут подумала…
– Эй, Кан Хогу.
– Что?
– Только не вздумай снова предать.
– О чем ты?
– Члены семьи поддерживают друг друга. Я разве хоть раз критиковала твои идеи? Мы же договорились всегда быть рядом. Или только я держу свои обещания?
– Всегда?
– Конечно.
– А Тхэсу? Ты утверждала, что он твоя настоящая семья, а меня вы просто бросили.
– Тхэсу больше никто. Он меня не поддерживал, пытался манипулировать… Короче, сейчас у меня есть только ты. Понимаешь? Ты же видела, в каком состоянии я сюда приехала.
Чона прекрасно знала, когда нужно прижаться к земле и сделать вид, будто ты бездомный щенок. Когда нужно выглядеть жалкой. Когда ласковой. И если она хватала кого-то за ногу, уже не отпускала. У меня до сих пор не хватало сил прогнать ее. Но я не позволю ей возить себя за нос.
– Я так не могу.
– Хогу… то есть Хаго. У меня правда никого нет, кроме тебя.
– Ты ужасная, раздражающая… и при этом я все равно за тебя переживаю. Значит, да, ты моя семья.
– Видишь? Я знала.
– Но я не собираюсь делать все, что ты хочешь. Я буду спорить, если не согласна. Если ошибешься, хлопну по спине так, что мало не покажется. Сделаешь что-то хорошее, похвалю и поддержу.
– Что… но ведь ты тоже считаешь меня своей семьей? Ты же меня не бросишь, правда?
Тридцатитрехлетняя Чона, как и 16 лет назад, крепко вцепилась в меня обеими руками. И я знала, что снова не смогу уйти.
Обед. Ёнчхун, Вончжу и Кильчжа сидели за столом, наслаждаясь кипящим супом из кальмаров. Выпив бульон до последней капли прямо из глиняного горшка, Ёнчхун заговорила о Чоне:
– После того как мы привезли Хаго в Кучжольчхори, я переживала, что ее не ищут. А теперь приехала Чона. Можно хоть немного выдохнуть.
Кильчжа, взяв палочками бобы в соусе, продолжила:
– Под проливным дождем она прошла через туннель. Шла и шла, пока не добралась до деревни. Представляешь, насколько сильно она хотела найти Хаго? Даже местным нелегко отыскать ночью дорогу.
Вончжу сдвинула солнцезащитные очки на голову и удивленно спросила:
– Хаго не выехала ее встречать?
Ёнчхун, скрестив руки, ответила:
– Нет. Девчонка, видно, не простая. В глазах огонек. Справляется со всем, за что ни берется. Говорит, в городе была этим… инфлюэнцо.
– Инфлюэнция – это грипп, а она инфлюенсер! Сколько раз говорила: если не будешь следить за трендами и позволишь разуму состариться, все, ты и правда бабка. Учиться надо! Вон, чем старше становлюсь, тем меньше хочется с вами разговаривать.
– Так вот, Чона хотела выложить что-нибудь на сайте, куда молодежь часто заходит, просила меня записать видео. Ну я и согласилась. Потом обещала меня научить пользоваться социальными сетями.
– Что вы снимали?
– Как я хожу за дровами на Нынмансан. Да ничего особенного. То, что я и так делаю каждый день.
– Ёнчхун, у тебя вообще голова есть? Люди сейчас сидят в соцсетях больше, чем смотрят телевизор. А если народ решит, что у нас тут какое-то шоу, и повадится в деревню?
– Чона сказала, что закроет лицо. Сказала, что это просто забава молодежная. Ну и мне захотелось подыграть.
– Ты забыла? Раньше нас чудовищами называли, пальцами тыкали, проклинали, камнями забрасывали… Мол, шутили так. Социальные сети – рассадник злых людей.
– Тогда почему ты, Вончжу, целыми днями в телефоне сидишь и скупаешь все, что там рекламируют? У входа в деревню твои посылки уже горой лежат.
– Ох… с вами бесполезно спорить. В любом случае, осторожнее надо быть! Чона камеру включила, а вы и радуетесь.
Безымянный чай по-прежнему оставался самым популярным напитком в Комнате встреч, но постепенно росло и число посетителей, которые заказывали именные напитки. Рано утром позвонила Ёнчхун и сделала заказ. Адрес доставки – дом Окпун. Я приготовила по одной порции чая Чан Окпун, Ван Ёнчхун и молока для питомцев Дукхон. Разлила в термосы, погрузила в мотоцикл и выехала. Когда я, двигаясь по дороге вдоль побережья, поднялась на холм и добралась до дома Окпун, то сразу обратила внимание на огромные деревянные ворота, блестевшие на солнце резными узорами и металлической фурнитурой.
Они выглядели так, будто их специально изготовили, чтобы закрыть ту самую дыру, которую проделали бабушки. Створки выглядели настолько гигантскими, что обычному человеку понадобилось бы трое-четверо помощников, чтобы их открыть.
– Как раз пить захотелось. Ты вовремя, – заметив меня, покрытая пылью Ёнчхун расплылась в улыбке. Установка ворот продолжалась, и она хваталась то за молоток, то за дрель.
Я схватила два термоса и подошла к ней. В огромную дыру в стене было прекрасно видно маленький сад и Окпун. Та сидела на качелях в огромной шляпе и с Окчой на руках. Они медленно покачивались, словно перенеслись в другой мир.
– Окпун хоть и молчит, но, кажется, с нетерпением ждет появления ворот. Я начала работать два часа назад, и она все это время не слезает с качелей, – сказала Ёнчхун, отпив горячего чая и снова берясь за инструмент.
Я подошла еще ближе и внимательно осмотрела ворота.
– А это маленькое отверстие внизу для чего?
– Чтобы малышам удобно было ходить. Тогда Дукхону и Окче не придется снова копать под стеной лаз. Я потом установлю туда маленькую дверцу, которая будет открываться и закрываться.
С этими словами Ёнчхун подняла небольшую деревянную створку, лежавшую у ее ног. Размером в две с половиной ладони, но с искусным резным узором и ручкой. Словно уменьшенная копия главных ворот.
Подул прохладный ветерок, растрепав мне волосы. Он легко, не задерживаясь, просочился в дыру в стене. Жухлая трава плавно легла под его порывом, а затем снова выпрямилась, будто ничего и не было. Широкие поля шляпы Окпун затрепетали, а мягкая шерсть Окчи заколыхалась, словно семена одуванчика весенним днем.
– Хорошо же, когда открыто. И ветер гуляет, и лица людей видно. Если мы будем чаще встречаться, то чувства однажды возьмут верх над слабеющей памятью. Тогда, возможно, она снимет шляпу и пообщается с жителями деревни, как раньше.
– А как насчет самого Кучжольчхори?
– А что с ним?
– Мне нравится деревня такой, какая она есть сейчас, но… я представила, что будет, если установить связь с внешним миром. Вы ведь сами сказали: когда гуляет ветер и встречаются люди, добрые чувства выходят на первый план.
Ёнчхун, которая была занята установкой петель, после долгой паузы наконец заговорила:
– Ты права. Выйди я на ринг, то одержала бы сотню побед, но мне пришлось бы столкнуться с косыми взглядами и шепотом людей. От одной мысли об этом меня бросает в холодный пот даже посреди зимы. Когда выезжаю в город, даже в ясную погоду надеваю дождевик. Жарко, душно, неудобно, но снять не решаюсь. Не знаю, сколько мне осталось, но в тихой жизни ведь ничего плохого.
После этих слов Ёнчхун продолжила работу над воротами, отбивая молотком ровный ритм. Я присела рядом и наблюдала за ее работой, как вдруг тишину Кучжольчхори разорвал рев – звук выхлопа мощного спорткара, который несется на полной скорости.
Ву-у-ум Паф-паф! Бу-у-у-анг!
– Наша Безопасность-прежде-всего, Вончжу превышает скорость? – пробормотала Ёнчхун, пряча резиновый молоток за пояс.
Окпун опустила свою собаку на землю и тревожно топталась посреди двора. Небо было ясным, а по деревне будто разлилась недобрая тревога. Надевая шлем, я поспешила завести мотоцикл.
– Бабушка, я пойду посмотрю, что случилось.
– Хорошо. Похоже, звук доносился с того холма, где растет мачилус. Попробую позвонить Вончжу и догоню тебя.
Холм, на котором рос 180-летний мачилус, находился недалеко от дома Окпун. Когда я поднялась, то увидела, что посреди широкого луга стоит одно единственное, будто нарисованное, дерево, раскинувшее свои толстые, выдерживающие морские ветра, ветви, напоминавшие крепкие жилистые предплечья бабушек деревни Кучжольчхори. На одной из них лениво покачивались качели, которые на днях сделала Ёнчхун.
А еще там были Вончжу с Чоной. Последняя снова накинула на себя, как платье, ту самую розовую штору из кабинета на втором этаже и на фоне безупречно одетой бабушки выглядела неряшливо и странно. Я бы уставилась в землю или сразу, даже не зная, что натворила, извинилась, но Чона стояла, скрестив руки на груди, и бесстрашно смотрела прямо в глаза Вончжу.
Очевидно, она просто не знала, насколько страшна бабушка в гневе. Хотя, а боялась ли Чона хоть кого-то? Вряд ли. В школе именно мне приходилось извиняться за ее выходки и упрямство. Я насторожилась. На крутом склоне резко нажала на тормоза, едва удержав мотоцикл от падения. И в тот же миг увидела, как Вончжу медленно вытаскивает из косы огромную иглу.
– Нет!
Игла, которую бабушка метнула, как дротик, пролетела в опасной близости от плеча Чоны и с характерным звуком вонзилась в сучок 180-летнего дерева. Я вздрогнула, словно игла только что пробила мой лоб. Но Чона не сделала и шагу назад. Она выпятила грудь, широко раскрыла глаза, и закричала:
– Что не так?
Я не знала, что именно, но почему-то была абсолютно уверена: Чона наверняка что-то натворила, поэтому взмолилась про себя: «Ты точно виновата, поэтому просто извинись». Я ускорила шаг, но споткнулась и беспомощно покатилась вниз по склону.
– Кто-то должен поставить тебя на место, – ветер донес до меня слова Вончжу.
– Почему? У меня, между прочим, полно дел!
– Ёнчхун – самая страшненькая в деревне, накачанная дурища, которая еще и строит из себя святую. Терпеть ее не могу. Но! Я не потерплю, если люди будут тыкать в нее пальцем и смеяться. Оставь это мне. И ругать ее тоже буду только я!
Люди? Распластавшись на склоне, я вытащила из кармана телефон. Зашла в соцсети и нашла аккаунт Чоны. За последние дни число ее подписчиков взлетело до небес. Количество просмотров новых видео было просто невероятным. Куда больше, чем на всех ее старых роликах про совместные закупки вместе взятых. Вирусных видео было три, и во всех снималась Ёнчхун, лицо которой Чона попыталась скрыть грубой пикселизацией, но татуировка розы на предплечье говорила сама за себя. Обычные сценки из жизни бабушки – то, как она поднимает огромное бревно и идет в гору, прыгает с невероятной высоты, ритмично колет дрова, – превратились в эпизоды захватывающего шоу.
Сами по себе ролики, возможно, были безобидны. Настоящие проблемы начались потом. Как только видео стали популярны, пользователи взялись делать клипы: добавляли провокационные титры, нарезали смешные фрагменты, накладывали нелепую музыку и эффекты. А подобные короткие фейковые ролики попадали в алгоритмы, распространяясь в интернете, словно лесной пожар, и запуская цепочку насмешек и издевательств.
«Семидесятилетняя женщина с суперсилой – засекреченное биологическое оружие!»
Я нажала на одно из популярных видео.
– Знаете ли вы, что в отдаленной приморской деревне были обнаружены результаты экспериментов с использованием биологического оружия. Погнали, расскажу! Она отправляется на прогулку по горам с бревном на плече, а еще одним ударом топора разрубает полено. Считается, что татуировка у нее на плече – знак секретного национального оружия! Часто появляется в местной забегаловке в черном дождевике после прохождения медосмотра у спецслужб! Она же настоящий мутант! Как долго правительство собирается скрывать от нас ее существование?»
Нелепые фейки вперемешку с реальными свидетельствами очевидцев и провокационный монтаж. Кто-то рассказал, что встречал Ёнчхун, когда та забирала посылку у туннеля. И все это превратилось в городскую легенду, где правда и ложь переплелись до неузнаваемости.
– Сейчас все так делают! – кричала Чона.
– Все? Сейчас? Да тебя проучить надо, чтобы мозги встали на место.
– Вы же злитесь из-за денег, да? Монетизация – это копейки! У вас тут гораздо больше можно заработать. Хотите, все отдам. Даже покажу справку о доходах. Довольны?
Чона, с накрашенными ярко-красными губами, продолжала раздражать Вончжу. Лицо бабушки побелело. Ее ярость схлестнулась с наглостью Чоны.
Я увидела, как Вончжу запускает руку между косами, нащупывая глубоко спрятанную иглу. Перед ней на краю обрыва стояла ничего не понимающая Чона. Ее красные губы словно парили в воздухе. Если бабушка бросит иглу, с Чоной случится беда. Я оттолкнулась от земли и побежала так быстро, как могла. В голове была только одна мысль, никаких сомнений или колебаний.
– Вончжу, подождите! Я сама ее отругаю и даже зашью нитками рот! – не поддающиеся логике слова вырвались сами собой. Если подумать, звучало это очень странно: на месте Чоны кто угодно предпочел бы отдаться в руки искусной швеи. Я бежала, оставляя позади все доводы рассудка и расчеты, и видела только острый кончик иглы, направленный на Чону.
Во мне словно пробудилась скрытая суперсила, и мир вокруг замер. Я пронеслась мимо Вончжу. Оставалось только встать между ними и зажать ужасный красный рот Чоны. Еще полшага – и у меня получилось бы.
– А?
Ноги вдруг стали легкими. Тело поднялось в воздух, как легкий полиэтиленовый пакет, подхваченный ветром. Я словно стала птицей и увидела макушки Чоны и Вончжу. Кажется, где-то вдали Ёнчхун и Сокчэ позвали меня по имени. Залаял Дукхон. Может, я вышла в какой-то астральный мир? В полном замешательстве я начала быстро падать. Зажмурилась, ожидая удара о землю, но почувствовала странную невесомость. Открыв глаза, я увидела под собой бьющиеся о скалы волны. Холм с сушей остался далеко позади, а огромные качели, которые только что сбросили меня в море, яростно раскачивались.
Миг полета, прежде чем беспомощно рухнуть вниз.
Сколько я спала? Я с трудом открыла глаза. И первое, что увидела, был затылок Чоны. Она сидела ко мне спиной и внимательно смотрела в экран телевизора, где прославившаяся в соцсетях инфлюенсер выступала в популярном развлекательном шоу и объясняла, как ей удается снимать свои мукбанги[11]:
– Все в моей семье – обжоры. Только на еду в месяц мы тратим больше семи миллионов вон[12]. Мой желудок растягивается в несколько раз сильнее, чем у обычного человека. Поэтому я могу съедать гораздо больше.
Она достала и показала в камеру рентгеновский снимок. На нем желудок, набитый едой, раздулся настолько, что занимал почти все тело. После короткой паузы зрители и приглашенные гости разразились аплодисментами, восклицая: «Потрясающе!» Мне даже не нужно было видеть лицо Чоны, чтобы понять, что она сейчас чувствует. С детства она ужасно завидовала людям, которые появлялись в телевизоре. Всегда говорила, что мечтает быть в центре внимания.
Пока я бездумно смотрела на затылок Чоны, меня внезапно охватил страх. Испугалась, что когда она обернется, то я увижу нечто ужасное. Вончжу никак не могла забыть о случившемся. Воображение рисовало страшные картины того, как она зашивает беспомощной Чоне рот без наркоза со словами:
– Не через каждую дырку нужно говорить.
Я яростно замотала головой.
– Проснулась? – сказала Чона, к счастью, с совершенно целым ртом, накрашенным ярко-красной помадой. Ни единого шва. И на миг мне стало легче, но тут же охватила досада. Почему я привязана к тому, кого ненавижу? Несправедливо. Чона придвинулась ближе, наклонилась и, словно опасаясь, что нас кто-то подслушивает, шепотом сказала:
– Я чуть не умерла.
– Думаю, это я чуть не умерла. Все тело болит, будто разваливается на куски. Помню, что упала в море, а что случилось потом?
– Нет, ты не поняла, это я чуть не умерла. Если бы ты утонула, меня бы… Это ужасное место. Мне страшно. Давай уйдем.
– Чона.
– А?
– Как только я поправлюсь и восстановлю силы.
– Да?
– Возьму у Вончжу швейную машинку и зашью тебе рот.
– И ты туда же? Мне это уже раз сто говорили. Местные бабки просто сумасшедшие. Та, что ходит с иголками в волосах, стоит мне открыть рот, грозится мне его зашить. Хозяйка ресторана говорит, что я ей нравлюсь, а сама точит нож для рыбы. Я уже до того докатилась, что сказала: если ты умрешь, я сама себя убью! А старуха с татуировкой розы потащила меня к себе домой и…
– Заставила меня танцевать хулу?
– Откуда знаешь? Ты тоже танцевала? Я сегодня опять пять часов кружила вокруг гроба.
Потом Сокчэ, приехавший на холм позже всех, рассказал, что первым в море за мной прыгнул Дукхон. У него как раз шла линька, и, когда он без малейшего промедления бросился в воду, клочки шерсти засияли в воздухе, как золотая пыль.
Весил Дукхон меньше 10 килограммов и спасти меня никак не мог. Он снова и снова нырял, проверяя, действительно ли я тону, а потом всплыл круглым оранжевым буем и начал громко выть. Именно благодаря ему Ёнчхун успела вытащить меня прежде, чем стало слишком поздно.
Пока я двое суток лежала без сознания, в Кучжольчхори приезжали люди с камерами, чтобы увидеть место из вирусных роликов. Большинство пугались мрачного, похожего на пещеру прохода в горе и сразу разворачивались. Но были и такие, кто ради просмотров заходил в туннель. Конечно, до самой деревни никто не дошел – их всех разворачивала Вончжу, дежурившая на автобане Кучжольчхори. В итоге в сеть выложили лишь одно короткое видео, на котором дорогущая спортивная машина преследует другой автомобиль.
Через несколько дней жители деревни устроили экстренное собрание в Комнате встреч. Я разливала безымянный чай, когда Ёнчхун объявила регламент: свободное обсуждение, а затем голосование. Повестка включала всего два вопроса:
Закрытие старого туннеля и перенос домика, где курьеры оставляли посылки.
Выселение Хан Чоны из деревни.
Бабушки довольно быстро решили как можно скорее приступить к работам по закрытию туннеля. Окпун, впервые за долгое время пришедшая без шляпы, заявила, что поделится секретом строительства крепких стен. Правда, при условии, что не забудет о содержании встречи.
Проблема крылась во втором пункте. Одни говорили, что Чона угрожает безопасности всей деревни, другие напомнили, что еще ни одного человека не изгоняли из Кучжольчхори.
– Она уйдет добровольно. Правда ведь? – Вончжу прожгла взглядом Чону.
Все взгляды обратились к ней.
Чона ответила не сразу. Достала из сумки помаду, медленно и тщательно накрасила губы, не забыв посмотреться в карманное зеркальце.
– Я буду рядом с Хаго. Если она остается, значит, и я тоже.
После этих слов бабушки уставились уже на меня. Чона убрала помаду в сумочку. Ее красные губы слегка дрогнули, и она спросила:
– Ну? Что ты решила? Мне нужна только ты.
Кажется, даже принимая решение уйти из жизни, я не колебалась настолько долго. Медленно обвела взглядом лица собравшихся на первом этаже людей. Лица, на которых слой за слоем ложились прожитые десятилетия. Но ответа я в них не нашла.
Дзинь.
Мой взгляд инстинктивно устремился к двери, где стояла резная статуя духа-хранителя. Три глаза, видящие прошлое, настоящее и будущее. Ёнчхун говорила, что дух возвращает все на круги своя. Я смотрела на статую. Кривоватый и помятый третий глаз, который видит будущее, встретился с моими двумя. Я наклонила голову, всматриваясь, глубоко вдохнула и медленно открыла рот.