Есть хотелось очень сильно. Стоило дома плотно позавтракать, как-никак выходной, до открытия галереи времени было предостаточно – сиди за столом и уплетай за обе щеки на что глаз ляжет. Калории потом недолго сжечь в спортзале. Но нет, именно в это воскресенье Гуров перед посещением «Пост-Москвы» едва червячка заморил. Кто же знал, что утро окажется столь насыщенным? Полтора часа вместили в себя столько эмоций, сколько хватило бы на целый рабочий день.

Нельзя сказать, чтобы события в галерее утомили Гурова, напротив, он получил заряд бодрости на неделю вперед. Нечасто доводилось работать в столь плотном и напряженном режиме. Но именно это напряжение и психологический прессинг по максимуму усилили метаболизм, заставив каждую клеточку организма превратиться в мини-АЭС. Колоссальные затраты энергии требовали компенсации, внутренние электростанции просили топлива, поэтому аппетит разгулялся не на шутку. Перед глазами кружила тарелка с пельменями. Почему именно с пельменями, объяснить невозможно. Просто надо принять как факт.

«Интересно, это я от голода так отупел, что не вижу дальше носа? – задавался вопросом Лев Иванович. – Или сегодня магнитная буря, влияющая на активность мозга?»

Укор вполне заслуженный, поскольку каким-то невероятным образом опытный (вроде бы) и не самый глупый (тоже так говорят) оперативник уголовного розыска упустил из виду деталь, которая обеляет Дементьеву полностью. Разумеется, эта женщина – подлая карьеристка и шантажистка, но не она убила Святского. К сожалению, пришлось потратить почти весь запас времени, чтобы уяснить очевидное. Озарило Гурова, когда он бежал следом за Ольгой, оглушаемый перестуком ее каблучков. Противный, бьющий по ушам звук, который Лев Иванович отметил еще в момент знакомства у «Красных виноградников».

При желании она могла подкрадываться сзади и почему-то любила использовать стелс, но ее каблучки переставали цокать лишь тогда, когда их хозяйка ступала медленно. При походке быстрым шагом цокот возобновлялся. В десять девятнадцать, сразу после выстрела, пока еще перепуганная публика не подняла гвалт, из коридора не доносилось ни единого звука. А ведь бегущая Ольга должна была производить грохот, сопоставимый с топотом атакующей конницы.

Не верится, что после стрельбы Дементьева прокралась в «московский» зал на цыпочках. Нельзя представить и другой сценарий, в котором менеджер сняла туфли и пробежала по коридору босиком, обулась же непосредственно у входа в зал, где тотчас попала на камеру. Оба варианта никуда не годятся, поскольку не укладываются в прокрустово ложе злосчастных четырех секунд. Ольге не хватило бы времени пройти от кураторской до «московского» зала, не говоря уж о том, чтобы спрятать по пути револьвер.

Дверца в кабинку приоткрылась еще шире, теперь оттуда выглядывали оба глаза.

– Я вам не верю.

– Бросайте этот цирк, Ольга Борисовна, честное слово!

– Но ведь вы меня все равно посадите? За шантаж?

– Сажает суд, а не угрозыск, – строго поправил полковник. – Но да, понести наказание за шантаж придется. Впрочем, оно не будет суровым, ведь большого вреда вы причинить не успели. Да и вообще, не тюрьмы вам бояться нужно. Страшно то, что вы одним махом собственную репутацию уничтожили, над которой трудились годами. Неужели до вас до сих пор не дошло?

Худые пальцы побелели, изо всех сил вцепившись в дверь. Что сейчас проносится перед мысленным взором недальновидной мошенницы? Наверняка вереница достижений, больших и малых карьерных шагов, поднимавших Дементьеву все выше и выше. И вот теперь великовозрастной дурочке ничего не светит, не бывать ей больше менеджером, никто не предложит места.

Неловко, боком протиснулась она в приоткрытую щель, словно дверцу нельзя было распахнуть шире. Пошатываясь, женщина оперлась рукой на руку Гурова и глазами попросила поддержать ее. Лев Иванович подхватил Ольгу под локоть, другой рукой придерживал ее за спину. Дементьева сделала пару неловких шагов. Как всегда в моменты сильного волнения, ее перестали слушаться ноги.

У входа в дамскую комнату столпились все пленники «Пост-Москвы». Первым у дверей бетонным монументом высился Алекс, из-за его спины высовывалась кудрявая шевелюра Павла, в отдалении, прижавшись друг к другу и взявшись за руки, стояли Павловская с Авериной. Даже безразличная ко всему Рябова встревожилась и пришла сюда, приютившись поблизости.

– Нет причин волноваться! – объявил Гуров, предупреждая любые ненужные измышления взволнованных людей. – Ольга Борисовна посчитала, будто я подозреваю ее в причастности к утренним событиям и намереваюсь предъявить обвинение. А это не так. Сейчас мы с Ольгой Борисовной пройдем в «московский» зал и все спокойно обсудим наедине, если никто не против.

Собравшиеся, не сказав ни слова, расступились. Их шокировала столь бурная реакция вечно невозмутимой, прямо-таки непрошибаемой Дементьевой. Никто не предполагал, что шахматная доска за пару секунд лишится самой мощной фигуры и безраздельно доминировавшая здесь черная королева вдруг ни с того ни с сего, точно истеричная сопливая девчонка, побежит прятаться в сортире.

Менее всего напоминала сейчас черную королеву эта маленькая женщина, спотыкающаяся, втянувшая голову в плечи и, казалось, постаревшая. Ее лицо, десять минут назад такое величественное и благородное, сморщилось, теперь полностью соответствуя по возрасту старушечьим глазам.

В пейзажный зал, где проводил допросы, Гуров ее не повел, поскольку не хотел, чтобы ей на психику давило столь яркое напоминание о Святском, как «Красные виноградники» Ван Гога. Конечно, картины – действенный инструмент воздействия, они повышают эффективность допроса, но забывать о профессиональной этике тоже нельзя. Женщина сейчас не в том состоянии, чтобы ломать ее, да еще такими жесткими методами. Дементьева кое-как доковыляла до придвинутого к стене пуфика и села на него, прижавшись спиной к теплой деревянной панели.

– Мастерски врете, – вдруг заговорила Ольга слабым, севшим голосом. Ее подвижная мимика окаменела. – Меня вам не обмануть, но хочу отдать должное, вы бесподобны. Кто из тех пяти на самом деле укокошил старого душнилу?

«Цинично, однако. Маски сняты, что очевидно».

– Может, лучше поговорить о той яме, в которую вы свалились?

– Свалилась? Ха-ха! – манерно усмехнулась Дементьева и пожала плечами, после чего произнесла непонятную фразу: – Я в ней родилась и никогда из нее не выбиралась. На какой-то миг мне удалось вскарабкаться по стене этой ямы, поднять голову на поверхность, вдохнуть чистого воздуха, и тут склон не выдержал, я опять покатилась на дно. Вам случается жать руки мерзавцам, плевавшим вам в лицо?

– Пару раз приходилось, – не вдавался в детали Гуров.

– О, тогда вы способны меня хоть сколько-то понять. Моя работа менеджера состоит в том, чтобы жать руки и мило улыбаться тем, кто раньше плевал в меня, а сегодня даже забыл об этом. Вы не представляете, как сильно хочется возвыситься над этой биомассой, посмотреть на них свысока, ощутить свое превосходство.

Отравленной патокой пропитывали разум озлобленной женщины воспоминания молодости. Горькие, болезненные отголоски из тех времен, когда девчонкой лет двадцати Олечка, крохотная шестеренка в циклопическом аппарате Третьяковской галереи, бегала по всему городу, из конца в конец, с различными поручениями от начальства. Невыспавшаяся, полуголодная, хронически уставшая из-за беспрерывной спешки. И чуть ли не везде подвергалась издевательствам: бежит в одну организацию – там орут, бежит в другую – там хамят, бежит в третью – там жалят. Коммивояжеров встречают вежливее. На юную голову лился беспрестанный поток помоев со стороны ничтожеств, которые тщились доказать, что они в тысячу раз авторитетнее и влиятельнее «какого-то там» директора «какой-то там» Третьяковки.

Больше всего Олечку страшил и раздражал Шаблинский, правая рука директора Союза художников. Сегодня любезничающий с Ольгой Борисовной «пан Шаблинский», как его прозвали за глаза, уже и позабыл свои бессердечные насмешки над безымянной девчушкой-курьером. Всякий раз, когда она приносила какие-то документы или выполняла другое поручение, Шабловскому чем-то не нравилось очередное решение ее директора. Ублюдок неизменно находил, к чему придраться и на что обидеться. С ловкостью фокусника, достающего кролика из цилиндра, отыскивал повод высказать свое недовольство по поводу якобы проявленного неуважения.

Чего такого оскорбительного мог предложить директор Третьяковки, Дементьева не представляла, в пакеты с бумагами, которые ей поручали разносить, она не заглядывала. Не без оснований Ольга считала, что спесивые чиновники от искусства, причислившие себя «к лику» творческой интеллигенции, просто любят поизгаляться над тем, кто стоит ниже по социальной лестнице, чтобы ощущать себя важными, значимыми и обладающими властью. Совсем как куры в курятнике забираются на насест повыше, чтобы гадить остальным на головы.

Ехидно сощурив левый глаз на заплывшей роже, Шаблинский тем самым придавал себе вид, будто раскусил мнимое коварство Дементьевой, которая-де намеренно приперлась к нему в юдоль Союза художников, дабы вместе со своим директором проявить к нему, к самому пану Шаблинскому, непочтительность. Вел себя так, словно Ольга лично пыталась его чем-то оскорбить или как-то обмануть, – словом, мелкий трус высказал все те гадости, которые не посмел бы высказать в глаза директору самого знаменитого музея Москвы.

Хуже всего Ольге пришлось в промозглый октябрьский день, когда она застала Шаблинского нетрезвым. Тошнотворно воняя, жирный боров заорал на нее как умалишенный: «Думаешь, если ты из Третьяковки, то можешь передо мной нос задирать? Я тебя проучу, соплячка!» – и принялся швырять в нее разные вещи. Девушка металась из угла в угол, уворачиваясь от летящих в нее папок, степлеров, стаканов. Каким-то чудом непослушные ноги вынесли Дементьеву из офиса Шаблинского на свежий воздух и только на улице, где-то рядом со станцией метро, размякли. Под осуждающие взгляды прохожих растрепанная, в измятой одежде Ольга, словно студентка с лихой попойки, рухнула в газон на сырые листья и зашлась в рыданиях.

– Мерзкий пузырь! И таких пузырей – легион! Как вспомнишь, через что пришлось пройти, колотит всю… – Ее действительно трясло, тонкие пальцы побелели и сжались в кулачки, в глазах полыхали протуберанцы ярости. – Ненавижу! Ненавижу людей! Всех ненавижу! – шипела она.

Гуров ожидал, что она сорвется на крик, закатит истерику. Но нет, даже сейчас, во время этой вспышки, женщине удавалось сохранять холодный контроль над собой: никаких других звуков, кроме злобного шипения, не вырывалось из ее рта.

– А сегодня эти подонки целуют мне ручку на банкетах, – распаляясь, продолжала Дементьева. – Они забыли про ту девочку Олю, о которую вытирали ноги из-за плохого настроения. Как не забыть, когда перед глазами прошла бесконечная череда несчастных девочек и мальчиков, издеваясь над которыми эти уроды компенсировали свои комплексы! Да, сейчас я в таком положении, что ненавидеть меня приходится тихо, за глаза, а в лицо мне нужно улыбаться во все тридцать два зуба. А я хочу подняться еще выше, хочу, чтобы передо мной лебезили, чтобы пресмыкались. Чтобы каждая ужалившая меня рептилия сегодня ползала на брюхе, стоит мне приказать. Хочу, чтобы они целовали подошвы моих туфель и слизали все то дерьмо, которое налипло мне на обувь за последние двадцать лет!

* * *

Погода за окном разгулялась окончательно, высоко поднявшееся солнце начало припекать, о холодном ветре, хозяйничавшем в утренние часы на московских улицах, ничего не напоминало. Благодаря акриловым экранам и удачной планировке ширм и перегородок прямой солнечный свет не вредил холстам, но при этом медовое тепло заливало помещение. Снаружи доносилось неугомонное чириканье птиц, создавая разительный контраст с висевшей в воздухе портретного зала напряженностью.

Насыщенная злостью исповедь объясняла не только мотивацию Ольги, но и многие другие особенности ее поведения. Например, пресловутое либидо доминанди и нетерпимость к тем, у кого это либидо отсутствовало. В первую очередь к мужчинам без лидерских качеств.

– Мне искренне жаль, что на вашу долю выпали такие испытания, – отозвался Лев Иванович. – Но миллионы людей проходят через несравнимо большие мучения и унижения, не озлобляясь, не ища мести. И уж тем более не верят, будто все вокруг подонки.

Он понимал, что увещевания и чтение нотаций не помогут, и не ошибся. Ольга не собиралась сдаваться и менять точку зрения, выработанную годами. Набычившись, Дементьева выдала отповедь:

– А я другая, я с тех пор по умолчанию считаю всех вокруг подонками. Человеку нужно доказать, что он достоин моего уважения, достоин хорошего отношения с моей стороны. И поверьте, до сих пор доказать это удавалось лишь немногим. Здешнее руководство не в их числе, в первую очередь Черепенников. Вареный студень, он даже внешне похож на Шаблинского! А что вас так удивляет, скажите на милость? – внезапно набросилась она на Гурова. – Вы там в полиции или в угрозыске, не важно, в органах, одним словом, ведете себя в точности так же.

– О чем вы?

– Для вас каждый – это подозреваемый. Человеку приходится наизнанку вывернуться, чтобы доказать в ваших глазах свою невиновность. Это ваш подход, принцип вашей работы. Разве нет? Скажете, я не права?

Он промолчал.

– Черт возьми! Да вы-то сами подозревали всех и каждого в убийстве Святского! Не держите меня за дурочку с переулочка! Сразу же было ясно, что стрелок никуда не убежал, находился здесь, среди нас, и у ваших допросов стояла одна цель – вычислить его. Я молчала только по простой причине – не хотела поднимать волну, иначе эти дегенераты здесь устроили бы концерт. В моей галерее! Распсиховались бы и повредили картины, чего доброго! Только не в мою смену, пирожок мой сладенький! – И она, состроив хитрую мину, погрозила худым пальчиком перед носом Гурова.

Ее дыхание участилось, черты лица огрубели. От привлекательности не осталось ни следа. Все ее тело словно преобразилось, стало видно, что оно состоит сплошь из острых углов: острый нос на остром лице, острые локти, острые пики пальцев, острые ключицы, выпирающие из-под блузки, острые коленки, острые кости щиколоток. Чувствовалось, что женщина давно мечтала высказаться, произнести эти слова, заявить во всеуслышание о своей неукротимой ненависти. Или обиде. Обиде, которая не находит утешения и успокоения.

– Получается, Алекс тоже недотягивает до ваших высоких стандартов? – Гуров не скрывал раздражения. – Странно, мне он показался отборным экземпляром. Прямо-таки воплощение успеха во всех сферах: в бизнесе, спорте, семейной жизни. Зачем подставлять его?

Коварный вопрос больно ударил женщину, она смутилась. Ольга уважала бородача, полковник знал это, хотя намеренно подбирал слова пожестче, чтобы заставить ее задуматься над своим поведением.

– Поймите правильно, – запинаясь и облизываясь, проговорила Дементьева, – Алекс мне весьма симпатичен, но ситуация вынудила меня принять меры. Мне требовалось отвести от себя подозрение.

– Каким образом?

Молчание. Гуров пошел по другому пути.

– Вы спрашивали, кто совершил убийство Святского. Это женщина по имени Аэлита Торис.

Из-за частого моргания ее взгляд сделался еще более недоуменным и смущенным.

– Кто она? Испанка, португалка? – вытянулась в струнку Дементьева, которую удалось заинтриговать этой информацией. – Хотя скорее уж эстонка, причем родители явно обожали Алексея Толстого.

– Нет, не угадали, – ответил Лев Иванович. – Это псевдоним. Составлен из двух имен литературных персонажей. Первый, как вы верно угадали, – Аэлита, героиня одноименного романа Алексея Толстого. Второй персонаж – Дея Торис из цикла произведений Эдгара Берроуза. Объединяет книги жанр и тематика, это фантастические произведения. Настоящая фамилия Аэлиты – Ефимова.

Подняв глаза к потолку, Ольга быстро просканировала свою память, но никаких совпадений не нашла, о чем сразу же сообщила:

– Я ее не знаю.

– Вы – нет. Зато Олег Тимофеевич знал очень хорошо, впрочем, заочно. До сегодняшнего утра они общались лишь по телефону, и она была неплохо посвящена в его исследование смерти Ван Гога.

– Так вот чем занимался карточный шулер! – протянула Дементьева, довольно улыбаясь. – Что-то подобное я подозревала. И что удалось откопать упрямцу? Какие-то письма? Стоп-стоп, не говорите! – Она подняла указательный палец и напряглась, интрига захватила ее, вернув прежнюю подвижность и энергичность. – Я хочу угадать сама… Неужели предсмертная записка Ван Гога? Та самая, которую никто не видел, но о которой многие грезили?

– Увы. Но находка Святского тоже недурна, – заверил Гуров и, выждав небольшую паузу, торжественно объявил: – Револьвер, из которого Ван Гог был убит.

Градус интереса удалось повысить, Ольгины глаза плотоядно сверкнули, немало порадовав Гурова. Общение с апатичными подозреваемыми подобно пытке, поэтому смена настроения повеселевшей и взбодрившейся Дементьевой внушала полковнику оптимизм. Кроме того, Лев Иванович по-прежнему симпатизировал ей, кстати, сейчас даже больше прежнего, поскольку выяснил истоки ее жестокости и холодности. Махровой рецидивисткой мелкая преступница не успела стать, пускай и шла в этом направлении прямой магистралью, никуда не сворачивая. Шантаж, на который решилась менеджер, не был связан с угрозами жизни и здоровью, не порочил чьего-то доброго имени, а сводился всего лишь к офисным интригам. В результате Ольгиной подковерной возни никого даже не уволили бы, кроме Калинко, но тот получил поделом.

– Дери его черти! Жаль, я не увижу финала этой истории.

Щелкнув пальцами от восторга, женщина блаженно прикрыла глаза, а затем вопросительно покосилась из-под ресниц. Дружественные и отчасти игривые интонации в голосе Гурова не скрылись от ее внимания, она прочитала взгляд собеседника.

– Если я обещаю впредь вести себя тихо, остаться на своей должности и никого не шантажировать, – лукаво начала Ольга, – вы могли бы сделать вид, что не в курсе моего маленького проступка?

– Нет, конечно. Ваш проступок не маленький, – вздохнул он. – Разве вы сможете работать в «Пост-Москве» после всего, что совершили? Серьезно? Неужели думаете, что никто ни о чем не догадается со временем?

Рассуждать о долге и чести мундира полковник не стал, посчитав бесполезным объяснять Дементьевой, что не вправе солгать ради нее. Не стал говорить и о том, что его симпатия к ней не настолько велика, чтобы закрыть глаза на грубое нарушение закона. Гуров изложил свое видение ситуации максимально понятными для Ольги доводами.

Женщина слегка прикусила кончик языка и пожала плечами.

– Попытка не пытка, – ответила она и уселась поудобнее, положив ногу на ногу и приняв расслабленную позу. – В любом случае вы мне так же приятны, как и я вам. Благодарю, что сказали правду. Похоже, и мне придется обнажить душу.

Одну за другой Ольга рассказала подробности грязной истории. Перебирая документацию в офисе, Дементьева заметила, что одна из заявок на экспертизу не оформлена в ведомости и не сопровождается чеком и актом выполненных работ. Дотошный менеджер отыскала клиента и поинтересовалась, получил ли он услуги галереи по своей заявке, доволен ли обслуживанием. Клиент кинулся заверять, что сервисом вполне удовлетворен, но при этом юлил и темнил. Дементьева проверила безукоризненно заполненный акт выполненных работ и сняла с него копию. Несмотря на правильность в оформлении документа, поведение клиента заставило ее засомневаться. Далее выяснилось, что клиент не получал чек и не может показать платеж по оказанным услугам, хотя требовалось всего-то заглянуть в банковское приложение на смартфоне.

Ольга не стала наседать на мелкого мошенника, понимая, что неэтичное поведение Калинко давало ей в руки превосходный инструмент воздействия на руководство галереи. «Лови момент! Carpe diem!» Сопротивляться искушению не хватило сил. Рискуя потерять самое ценное – безупречную репутацию профессионала, – Дементьева в тот же день распечатала письмо с угрозой разоблачения.

– У меня к вам последний вопрос, Ольга Борисовна. Что вы знаете о воздуховоде в мужском туалете?

– Простите? – Ее ресницы вновь изобразили порхающую бабочку. – Может, я и не кристально чистый человек, но я не хожу по мужским уборным.

– Что вы! Ничего подобного и в мыслях не держал. Вы менеджер и работаете в одном кабинете с бухгалтером. Вам или бухгалтеру могли жаловаться на поломку вентиляции, возможно, приносили смету на ее ремонт.

– Она сломалась? Впервые слышу, – забеспокоилась Дементьева. – Засорилась? Проржавела?

– Отстает решетка.

Оставаясь ответственным менеджером после всего случившегося, включая шантаж, Ольга что-то обеспокоенно затрещала, но Гуров не особенно вникал в ее слова. Он понял, что до сегодняшнего дня решетка, скорее всего, держалась надежно. Уборные здесь в безупречном состоянии и сами напоминают произведения искусства, так что повреждение вентиляции заметили и устранили бы довольно быстро, в течение суток. В этом Гуров успел убедиться во время переговоров с Ольгой через дверь кабинки.

* * *

Наблюдения в дамской комнате наводили на некоторые размышления. Во время допроса Павла прозвучала крайне важная информация, которой Гуров в тот момент почему-то не придал значения. По-видимому, сказалась повышенная эмоциональность атмосферы, ведь полковник уличил парня в самооговоре, и этот факт затмил собой все остальные. Между тем Гордеев рассказал, что несуществующий пистолет, якобы позаимствованный у приятеля, закинул в воздуховод в мужском туалете. И дополнил свой рассказ крайне примечательными подробностями, какие не сочинишь на ходу.

Действительно ли вентиляция в туалете повреждена? А если да, то когда это случилось? Где-то в другой организации решетка могла бы разбалтываться месяцами, и никто не обратил бы внимания, а если бы и обратил, то пальцем о палец не ударил бы, чтобы позаботиться о ремонте. В «Пост-Москве» внимание уделялось и таким мелочам. Отсюда уверенность, что решетку открывали недавно, возможно, сегодня.

Свернув разговор с Дементьевой, Гуров вернулся в коридор и зашел в мужскую комнату, где принялся искать глазами вентиляцию. Так и есть! Павел ничего не выдумал: решетка, прикрывающая отверстие в воздуховод, действительно была отвинчена, держалась на одном-единственном болте, плохо прикрученном. Превосходный тайник, надо признать. Ослабив болт пальцами, Гуров отодвинул решетку вбок, вновь надел перчатку, позаимствованную из кураторской, и запустил руку внутрь.

Мужчину посетило мальчишеское волнение, в сердце зрело предвкушение открытий, как у заправского кладоискателя. Вспомнился недавний разговор с женой, когда проходили мимо площадки, где рабочие сносили ветхий деревянный сарайчик. Забавно сморщив моську, Машенька пожаловалась на «страшную вонь», а Гуров с доброй усмешкой ответил, что ничего-то девочки не смыслят в приключениях: «Это не вонь, это пьянящий аромат квеста». Запах гнилых досок тогда напомнил Льву Ивановичу далекую страну детства, в которой ты в поисках романтики бродишь по темным сырым подвалам, кишащим пауками и мокрицами, и воображаешь себя в пещере, ведущей к центру Земли. И само слово «романтика» означает для тебя пока еще не свидания под луной, а острые ощущения от покорения неведомого.

Сейчас вновь накатил азарт мальчишки, грезящего о путешествии на остров сокровищ. Что сокрыто в темноте загадочного тайника? Кто этот тайник соорудил и для чего?

В «Пост-Москве» Льва Ивановича восхищало первоклассное создание аутентичной обстановки для экспонирования картин, максимально атмосферной, погружавшей зрителя в тот мир, в котором рождались произведения искусства. Например, дизайн главного зала, отведенного под таитянскую живопись Гогена, воспроизводил полинезийскую тематику. Дизайн зала, посвященного творчеству группы «Наби», показывал парижские интерьеры 1900 года. В том числе в уголке поставили старинный сервировочный столик, со столь же старыми скатертью и посудой, словно сошедший с полотен Эдуара Вюйара, одного из набидов.

Бросаются в глаза чайные ложечки. Подобного набора не купишь на маркетплейсе в сезон распродаж. Редкие, антикварные вещицы, впечатляющие изяществом, изготовлены из серебра. Такие ложечки нетрудно стащить, чтобы спрятать в вентиляции, а затем спустя какое-то время забрать.

И не только ложечки, в галерее уйма мелких ценных вещиц, не закрытых стеклом, которые от публики отгорожены незатейливыми бархатными канатиками. Конечно, ложки и прочие ценные штучки лежат под всевидящим оком видеокамеры. Но при желании камеру несложно обмануть.

Например, когда мимо проходят два человека и один заслоняет собой другого, а второй производит подмену: вместо антикварных серебряных ложек кладет обычные. О да, трюк требует феноменальной ловкости, зато результат – невозможность вычислить преступника. Подмена обнаружится спустя недели, а то и месяцы. В какой день она совершена? Кто и когда вынес ложки? Установить нереально.

Схема, надо заметить, эффективная, хотя и самая заурядная, многие воры действуют таким образом. Примерно по той же схеме работал и похититель нагана, только он не воспользовался вентиляцией в качестве временного хранилища. Не исключено, что планировал воспользоваться, но не смог, потому что в туалете в это время находился Гордеев, отчего пришлось затолкать револьвер за пожарный рукав.

Кто же открутил болты и подготовил вентиляцию? Похититель оружия, убивший Святского, или обычный музейный вор, позарившийся на серебряные ложечки?

Из упрямства полковник запустил руку в тесный, узкий воздуховод довольно-таки глубоко, почти по локоть. Ничего! Романтика пещеры Аладдина мухой испарилась. Гуров трижды обругал свою детскую жажду приключений маленьким язычком, хотя понимал, что проверить схрон в любом случае было необходимо. «Ладно, пусть тайник сейчас пуст, но он здесь сооружен неспроста, – увещевал себя Лев Иванович. – Непременно надо поговорить с Павлом и выяснить, что он видел».

…Павел вместе с Алексом находились в зале набидов. Том самом, с серебряными ложечками и полотнами Вюйара. Заметив приближение полковника, парень напрягся и заерзал на месте.

– Есть у меня еще несколько вопросов, Гордеев, – объявил Гуров.

Беспомощно оглянувшись на Алекса, несостоявшийся художник вяло запротестовал:

– Зачем? О чем еще? Я все сказал.

– О вентиляции.

– Это не я ее открыл! – поспешно выпалил Павел.

– Я верю. Вы проверяли, что там внутри?

– А там что-то было? – удивился он. – Я не знал. Даже не подумал бы.

Эмоции вполне искренние. Похоже, период бравады и безудержного вранья для Гордеева закончился.

– Нет, там ничего не было, – разочаровал парня Гуров и продолжил засыпать его вопросами: – Что-нибудь произошло экстраординарное, пока вы находились в туалете? Заходил кто-то необычный? Вообще были какие-то посетители?

– Не-а, совсем никого. Помню, я еще такой довольный сидел, а то вечно сортир переполнен, кабинку не дождешься. А уж какую «атмосферу» создадут! И тут нате вам – весь нужник в моем полном распоряжении. Никто не гадит, не торопит, все толчки свободны.

На месте Павла любой был бы доволен, но вот на месте полковника радоваться не приходилось. Вентиляция, открытая в день преступления, – весомая зацепка, которая подтверждала наличие умысла и могла привести к раскрытию неизвестных доселе элементов плана, построенного преступником. Плана, сорванного Павлом, который так не вовремя засел в мужской комнате.

– Хотя было кое-что, – без особой уверенности произнес Павел. – Но это случилось до того, как я вошел в сортир.

– Не важно. Рассказывайте! – Гуров весь превратился в слух.

– Открываю я туда дверь… то есть дверь в туалет… а эта мне навстречу выскакивает и такая: «Ой, простите, ошиблась!» А потом бегом в женский. Вот и все.

«“Эта”! Блестящее описание! У него что, язык отвалится, если сразу назовет имя?»

– Кто? О ком вы говорите?

– Училка.

Тайник соорудила женщина, которая первой выбыла из списка подозреваемых и у которой имелось блестящее алиби на момент выстрела. Может быть, слишком блестящее? Невиновный редко обладает идеальным алиби.

– Павловская? – машинально переспросил Гуров, хоть и понимал, что выглядит глупо: других учительниц в здании «Пост-Москвы» не было.

– Она, – подтвердил Павел.

* * *

Зачем женщине тайник в мужском туалете? Зачем вообще этой безобидной с виду, почтенной даме понадобилось открывать вентиляцию? Гуров терялся в догадках.

Портретный зал наполняла идиллическая тишина. Прислонившись к оконной раме, мирно дремала Елена. Вела себя именно так, как и ожидал Гуров: ее постепенно отпускал стресс, возбужденность угасала, отчего усталость, неизбежная после перенесенной встряски, захватила власть над телом и разумом. Вообразить нельзя, насколько Рябова измотана.

Здесь же, шагах в двадцати от спящей соседки, находились Павловская с Авериной, по-прежнему босые, которые стояли друг напротив друга и синхронно выполняли загадочные пассы руками. Узнаваемые медленные, плавные движения говорили о том, что подруги занялись дыхательной гимнастикой цигун. Точнее, занялась Ирина Васильевна, а Полина подхватила, и теперь старшая выступала в роли наставницы, жестами инструктируя младшую. Обе не проронили ни звука, оберегая сон Рябовой, но с появлением полковника Павловская нарушила молчание.

– Не трогайте ее, пусть поспит, – шепотом попросила она, заметив, как Гуров смотрит на женщину в синем платье.

– Помнится, вы говорили, что немного знакомы с ее книгами.

– Верно, – закивала Павловская.

Предоставив увлеченную цигуном Полину самой себе, учительница отложила гимнастику, чтобы не запыхаться, и села на скамью.

– Знаете, что странно? – Полковник подсел рядом и доверительно подался вперед. – Я посетил сайт Рябовой и не нашел на нем упоминания о ее самой первой книге. Интересно, с чего вдруг такое равнодушие к «первенцу»? Я бы, наоборот, носился с первой книгой как курица с яйцом, гордился бы каждой страничкой.

– А я знаю, она мне рассказала. – Павловская сложила руки на животе, как бы даже приосанилась, и расплылась в улыбке. Учительницу распирало от гордости, что она посвящена в секрет писательницы. – Видите ли, я тоже много раз заходила к ней на сайт и тоже удивлялась, что о ее первой книжке там ни слова ни полслова. И вот сегодня я набралась смелости и спросила у Леночки, с чего вдруг такое равнодушие.

– Надеюсь, Елена Владимировна не обидится, если вы передадите ее ответ мне? – Гуров деликатно подталкивал Ирину Васильевну к откровенности.

– Уверена, ничего плохого в том нет. Хотя вам лучше не упоминать об этом в разговоре с ней. Дело в том, что Леночка просто-напросто стыдится своей первой книги, считает ее неудачной.

– Неужели? Но вы-то восхищались!

– Искренне восхищалась, – подтвердила учительница. – На мой вкус, книга великолепна. Видите ли, Леночка выросла как писатель, поднялась в своем мастерстве, поэтому излишне критично расценивает свои ранние публикации. В «Неземной живописи», с ее слов, мало фактов, зато сплошь абсурдные необоснованные гипотезы, много эмоций и много «воды».

– Сурово, скажу я, – удивленно покачал головой Гуров. – Она крайне требовательна к себе.

– Чрезмерно! – поддакнула Ирина Васильевна. – Знала таких ребят в школе, с ними очень трудно работать. Перфекционизм доводит их до нервного срыва.

Жестом Павловская попросила полковника задержаться и, достав смартфон, принялась искать в коллекции изображений. Поразительно, как ее телефону хватало памяти хранить столько фотографий и скачанных из интернета картинок. Среди них, естественно, нашлась и парочка снимков раскрытой «Неземной живописи». На страницах размещались репродукции картин Андрея Соколова, Бориса Серебровского и других художников. Попавший в кадр колонтитул оповестил, что глава шестая называется «Марс в иллюстрациях и на холстах».

Пока Гуров разглядывал картинки, Павловская приняла сосредоточенное выражение и осторожно осведомилась:

– С Ольгой Борисовной все в порядке?

– Нет, не в порядке, но ей уже лучше, – честно ответил Гуров.

– Как вы думаете, почему было совершено это преступление?

Не хочется верить, что она каким-то образом вовлечена в убийство художника, но учительницу действительно что-то беспокоило.

– Пока рано делать выводы, – ушел от прямого ответа полковник. – У меня есть несколько версий, но я не вправе поделиться ими, вы же понимаете.

– Я понимаю, но мне хотелось узнать только, это корысть или нечто более глубокое. Знаете, как у Достоевского. Вечный, жестокий вопрос: «Тварь я дрожащая или право имею?»

– Горький переформулировал этот вопрос удачнее: «Чив я или не чив?», – пошутил Гуров, возможно, неуместно.

Какое-то время печаль не покидала ее лица, но затем в глазах мелькнула искорка. Женщина поняла, что Гуров говорит о сказке про хвастливого воробышка, по вине которого мама-воробьиха осталась без хвоста. Широкое, доброе лицо Павловской разгладилось и расплылось в улыбке. Ирина Васильевна беззвучно рассмеялась, тряся телесами.

– Простите! Грешно так смеяться, когда рядом покойник, – оправдывалась она, – но вы удивительно приятный собеседник. Умеете поддержать, когда человеку плохо и тоскливо.

– Вам нельзя тосковать, – с шутливой строгостью запретил полковник. – Вы здесь очаг бодрости и хорошего настроения, от вас заряжаются позитивом Аверина и Рябова.

Ирина Васильевна, польщенная, опять затряслась и клятвенно пообещала «сохранить заряд веселья». Глядя на нее, добродушную, задорную, преисполненную оптимизма, Лев Иванович думал, как изменилась бы ее жизнь, если бы она познакомилась со Святским. Они двое, учительница и художник, во многом идеально подходили друг другу. Не только по возрасту, не только по пылкому, ненасытному интересу к живописи, но и по характеру. По крайней мере так казалось со стороны. С Ириной Олег избавился бы от своей зависимости от Ольги Дементьевой, освободился бы из плена наваждения. Какая несказанная благодать, когда находят друг друга родственные души!

Усилием воли Гуров отогнал от себя пустые фантазии и сосредоточился на расследовании. Сейчас, когда разговор максимально откровенный и дружеский, наилучшее время задать вопрос о вентиляции.

– Одного не могу понять, Ирина Васильевна, – начал он, продолжая улыбаться, – зачем вам понадобилось повредить воздуховод в уборной, да еще и в мужской. Объясните мне!

В галерее появилась статуя прелестной нимфы: от услышанного Полина остолбенела, застыв с возведенными над головой руками. Образ степенной дамы, ломающей вентиляцию в мужском туалете, выходил за границы воображения Авериной.

– Тетя Ира? – выдохнула наконец девушка.

– Простите, пожалуйста, – робко пошевелила губами Павловская, извиняясь перед оперативником и новой подругой одновременно. – Я уплачу штраф за порчу имущества, вы не сомневайтесь.

– Зачем, Ирина Васильевна? – мягко спросил Гуров.

Она спрятала глаза и, казалось, не к месту полюбопытствовала:

– Вы ведь женаты? Я вижу у вас кольцо.

– Женат.

– Вы счастливы?

В облике Павловской не читалось вины человека, совершившего жестокое убийство, поэтому, вглядываясь в ее глаза, Лев Иванович внезапно испытал острое желание сказать напрямую.

– Счастлив уже много лет. Мария – поток чистой энергии, который омывает меня от скверны, освежает, позволяет мне мыслить, чувствовать и дышать. Извините, мои слова звучат как хвастовство. Наверное, нельзя так хвалиться своим везением, которое выпадает немногим, но я очень сильно люблю жену.

– Рада за вас. Завидую, конечно, но белой завистью, прошу мне поверить, – отозвалась Павловская, сглотнув подступивший к горлу комок. – Везение и взаправду удивительное, мне так не повезло. Я не знала мужской любви.

– У тебя что, никогда «этого» не было? – озадаченно перебила ее Полина, подсаживаясь рядом.

Ирина Васильевна ласково провела кончиками пальцев по лицу девушки, улыбнувшись ее недалекости.

– Было, родная. Но «это» – еще не любовь, – слегка назидательно поправила она. – Уж ты-то должна понимать. Только не надо меня жалеть, я сама виновата. Счастья меня лишил не злой рок, а собственная подлость… – Женщина куда-то улетела мыслями, затем процитировала Пушкина: – «Онегин, я тогда моложе, я лучше, кажется, была». Блаженны те, кто в юные годы был лучше, чем в зрелые. Я же в молодости была мерзавкой.

– Да ладно тебе! – возмутилась Аверина, не поверив самокритике, но Гуров жестом велел девушке молчать. Пусть выговорится Павловская.

Студентку географического факультета Ирку, девчонку бойкую и смешливую, окружала тьма подружек, но лучшая, закадычная и преданная – такая была только одна, звали ее Светка Хабакова. С такой не страшно отправиться в поход в горы. Такой можно дать денег в долг, не опасаясь, что не вернет. Ей легко доверить секрет, потому что подруга никогда и никому не разболтает. Ирке подруга тоже доверяла безоглядно, и, как выяснилось, зря. Знакомить со своим парнем Павловскую точно не стоило.

Впрочем, теперь, по прошествии многих лет, ясно, что Лешенька рано или поздно бросил бы Светку, убежав к другой, вот только пусть бы этой другой оказалась совершенно незнакомая девчонка, а не лучшая подруга.

Лешенька принадлежал к породе неукротимых кобелей. Пышногрудая озорница Ирка пришлась ему по вкусу. Интрига закрутилась вполне невинно. Сначала купил пирожные на двоих – на Светку и ее подружку. Затем просто подвез на машине пару раз. А что такого? Свои же люди! Потом «свои люди» как бы случайно пересеклись в гипермаркете и провели вместе час, делая покупки и болтая о том о сем. Затем встречи стали регулярными, с угощениями и милыми подарками, с комплиментами, совсем как маленькие свидания, причем совершались неизменно втайне от Хабаковой. Преподносилось это в форме розыгрыша: «Помоги мне выбрать для Светлячка подарок, только ей ни гугу!» или «А давай Светлячку не скажем, где мы были? Потом классный сюрприз получится».

Найти себе оправдание – дело нехитрое. «Я же не в ресторан с ним пошла, а просто посидела в кафетерии», – внушала себе Ирка.

С какого-то момента никаких увещеваний не понадобилось. Ирке понравилась опасная игра в секреты от лучшей подруги. Понравилось утаивать и лгать, наслаждаясь вниманием Лешеньки. Ведь он почти на десять лет старше, такой веселый и щедрый, всегда изобретателен, когда надо найти отличный способ провести время. Так продолжалось две недели, пока Ирка не поцеловала Лешеньку. Первая. Не дожидаясь активных действий с его стороны.

Игра перешла на новый уровень, с настоящими свиданиями. Цветы, вино и жаркий секс в съемных квартирах. А еще обмен записочками в разных потайных местах, чтобы добавить остроты и заодно повеселиться над Светкиной доверчивостью. Как здорово, что подруга ни о чем не подозревает! Не довольствуясь масштабами обмана, Лешка предложил особый «поцелуй дружбы»: в тех случаях, когда все трое собирались на посиделки в кафе, Ирка по особому знаку любовника целовала Светку в одну щеку, а он одновременно в другую. Светлана обожала этот синхронный поцелуй, она сияла от удовольствия, считая себя окруженной горячо любящими ее людьми. Ирка тоже получала удовольствие от «поцелуя дружбы», радуясь удачному распределению ролей: она – обманщица, а подруга – обманутая.

Завершилась низость тем, что Ирка устала делить Лешеньку, захотев заполучить его целиком, и поставила Светку перед фактом. Бросить подругу к тому времени не составило труда, разрыву ничто не препятствовало, скорее, напротив, Хабакова олицетворяла собой барьер на пути Ирины к союзу с любимым мужчиной.

Добытое путем обмана счастье продлилось, само собой, недолго. Спустя пять месяцев унылой совместной жизни Лешенька испарился, определенно подыскав себе новую восхищенную поклонницу. Ирина не удержала добычу и лишилась подруги, оставшись одна. По-настоящему одна: чувство стыда и боль утраты слились в крепчайшую кислотную смесь, которая выжгла в мозгу и сердце женщины незаживающую рану. Других мужчин и подруг Ирина Васильевна так и не завела, предпочитая сохранять дистанцию между собой и людьми. Только в общении с учениками Павловская чувствовала себя комфортно.

Память перенесла полковника в «таитянский» зал. Полотно, перед которым как вкопанная сидела учительница в момент выстрела, Гоген написал в 1892 году. Сюжет картины сам художник описал так: «На берегу две сестры – они только что искупались, и теперь их тела раскинулись на траве в непринужденных сладострастных позах – беседуют о любви вчерашней и той, что придет завтра. Одно воспоминание вызывает раздоры: “Как? Ты ревнуешь!”» Сестры, не поделившие парня, напоминают Павловской об утраченной идиллии двух закадычных подружек, пробуждая терзания совести.

– Мои слова покажутся вам суеверным бредом, но все плохое, что случилось со мной впоследствии, – это наказание за совершенную подлость по отношению к подруге, – завершила рассказ Ирина Васильевна. – Вас интересует вентиляция?

– Да.

– Тридцать лет назад, когда еще не существовало «Пост-Москвы», здесь, в этом здании, работала выставка-ярмарка гардин и штор. Почему-то нам троим нравилось сюда захаживать. Здесь мы с Лешенькой тоже обменивались тайными записочками через вентиляцию в туалете. Разумеется, в мужском. Если бы Леша зашел в женский и его там застали, то случился бы скандал. А глупенькая девушка, пойманная в мужском туалете, всегда может извиниться и сказать: «Я случайно», и ей это сойдет с рук.

– Так вы старую записку искали? – выпучила глаза Полина, которой надоело сидеть молча.

– Вдруг накатили воспоминания и захотелось проверить. А что, если там до сих пор ждет меня послание от Лешеньки? Но открыть решетку я не успела, только отвинтила несколько болтов. Снаружи раздались мужские шаги, и я поспешила к выходу. Столкнулась с Павлом, но он ничего не заподозрил, поверил, что я ошиблась дверью.

– Там было пусто, – грустно оповестил Гуров. – Я проверял.