Изначально ход мыслей полковника принял неверное направление. С верного курса сбивала неудачная попытка выкрасть револьвер из купе в среду, что создавало иллюзию, будто все последующие действия преступника столь же тщательно спланированы, в том числе убийство Святского тоже задумывалось изначально.

Теперь же, после объяснения загадки воздуховода, настало время отрезать «бритвой Оккама» все сомнительные, вымученные гипотезы, оставив предельно простое объяснение. Похититель никого не хотел убивать. Возможно, и кражи не планировал, намереваясь лишь прокрасться в кураторскую и подсмотреть, не там ли держит оружие Святский.

Кто убийца? Теперь Гуров знал наверняка. Своим шумным «побегом» в туалет Ольга Дементьева не только освободила себя от подозрений, но и указала, кто совершил убийство и как изобличить преступника.

– Ничесе, картина Репина «Приплыли»! – прокомментировала рассказ Павловской Аверина, выведя полковника из состояния задумчивости.

– Смотрю, благодаря вам у Полины проснулся интерес к живописи, – полушутливо заметил Гуров. – А то поначалу она считала, что здесь одни каля-маля выставлены. Это ее слова.

– Хватит уже! – надулась девушка. – Кстати, тетя Ира тоже считает некоторые картины мазней, сама призналась, я за язык не тянула.

– Считаю кое-что из так называемого авангарда, – пояснила Павловская. – Боюсь, для меня после Сезанна развитие живописи остановилось.

– А как же Матисс, Пикассо и другие?

– Пикассо, Матисс, Кандинский, Малевич – все они великие творцы, потому что экспериментировали, искали новизну. Оттого их картины странные, малопонятные или вовсе не понятные и вызывающие. Сами творцы не всегда понимали, куда ведет их эксперимент и чем он закончится. Я же не люблю нынешних эпигонов. Они просто ужасны!

– Что так? – полюбопытствовал Гуров.

– Во-первых, как можно называть «современным» искусство, которому сто двадцать лет в обед? Это же вздор. Во-вторых, сколько можно экспериментировать, повторяя одно и то же? Ранние авангардисты показали себя отважными первопроходцами. Их сегодняшние преемники – бездарные пачкуны. Как поломанный черно-белый ксерокс, вкривь и вкось воспроизводят многотысячным тиражом все то, что уже опробовали и проверили великие. Никакой новизны! Только плевок в лицо обществу и жажда больших и быстрых денег за свою мазню. А еще ультимативное требование, чтобы все вокруг этой мазней восхищались. Кто не восхищается, тот глуп, видите ли.

– Совсем как в сказке Андерсена «Новое платье короля», – усмехнулся полковник, разводя руками. – Кто не видит несуществующего наряда, тот, дескать, безнадежный болван.

До сегодняшнего дня Гурову не приходилось задумываться о таких материях, но размышления Павловской показались весьма интересными. Очень своеобразный взгляд на «современное» искусство. Отчасти Лев Иванович эту экстравагантную даму поддерживает, поскольку с некоторыми ее претензиями согласен. И уж точно согласен с тем, исходя из профессионального опыта, что некоторые «живописцы» – обычные алчные хищники, пачкающие холст ради наживы и не помышляющие о служении музам. И уж тем более о служении людям.

Примечательно, что убийцей двигала отнюдь не алчность, он не испытывал желания продать револьвер за бешеные деньги.

Пространство галереи наполнил долгожданный звук – загудел механизм системы безопасности. Ремонтная бригада делает пробный запуск, пытаясь поднять решетки на окнах. Если получится без проблем, тогда откроют и решетку на входе. Полуторачасовой плен закончится.

Лев Иванович поднялся и, подойдя к спящей Рябовой, слегка коснулся ее плеча.

– Елена Владимировна! – негромко позвал он.

Она открыла глаза и удивленно заморгала, недоумевая, как смогла заснуть посреди всей этой неразберихи.

– Пожалуйста, проснитесь. Мне нужно сделать важное объявление.

Не произнеся ни слова, она села поудобнее и поправила платье. Гуров собрал в зале остальных «пленников».

– Как вы слышите, рабочие начали поднимать решетки…

Люди отреагировали громким воодушевлением.

– Должен предупредить, что вам предстоит пройти пороховой тест, прежде чем вас отпустят домой, – невозмутимо продолжал Гуров, перекрывая голосом радостные восклицания. – Это формальность, но формальность обязательная в случае стрельбы. Просто один из криминалистов проверит наличие следов пороха у вас на ладонях.

– Какой в этом смысл? – озадаченно спросил Алекс. – Но мы же в туалет ходили, мыли руки. Если бы стрелявший был среди нас, у него никаких следов на пальцах не осталось бы.

– В оружии, из которого произведен выстрел, использовался черный порох. – Полковник отчасти говорил правду, отчасти выдумывал. – Его частички полностью смываются только бытовой химией, знаете, чем-то вроде хлорки. Так как вы хлоркой не пользовались, инструкция требует провести тест. Не волнуйтесь, это недолго и небольно.

Вместе с остальными Гуров вышел в фойе посмотреть на подъем решеток, но надолго не задержался, сославшись на необходимость вернуться в кабинет кураторов. На самом деле Лев Иванович держал путь в другое ответвление Т-образного коридора.

Сделанное полковником объявление было ловушкой. Убийца наверняка попытается обработать руки хлоркой из кладовки уборщицы. Не слишком-то хитрая уловка, Ольга Дементьева бы по здравом размышлении на нее не купилась. Однако преступник – не Дементьева, и его нервы сейчас на пределе. Этот человек жутко устал нести непосильное бремя и поэтому плохо соображает.

Вход в мужской туалет. Дверь надо оставить чуть приоткрытой, чтобы следить за уборной напротив. Ожидание не отнимет много времени, потому что убийца торопится. Ушей Гурова достиг едва различимый шелест быстро шагающих балеток. Затем легкое звяканье из кладовки, где хранятся моющие средства. Преступник – а точнее, преступница – берет хлорку. Бесшумно открылась и закрылась дверь в дамскую комнату.

Досчитав до пяти, Гуров стремительно прошел из двери в дверь. С женских рук в каменную раковину стекала густая пенистая жидкость с сильным запахом. Сцепив пальцы, они замерли, словно не желали повиноваться хозяйке. Казалось, замерла не только женщина, но и само время, лишь продолжала с шумом литься из крана вода.

Взгляд расширенных глаз нервно ощупывал лицо полковника.

– Про удаление пороха хлоркой я придумал, чтобы вы себя выдали, – признался Гуров. – На самом деле обычной воды с мылом достаточно. Но материальные улики против вас все равно имеются. Следы черного пороха обязательно обнаружатся на рукавах платья. А есть еще и другой рукав – пожарный. Пускай револьвер вы протерли, но отпечатки пальцев с рукава вряд ли успели стереть. Да и вряд ли даже подумали об этом.

Покрытые хлорной пеной руки пробила дрожь, они медленно опустились под струю воды. Один из рукавов сполз вниз, и синяя ткань моментально намокла…

– Так глупо, – проронила Елена. – Все еще пытаюсь уйти от наказания, будто это возможно. – Она опустила голову, но сразу же подняла ее и взволнованно заявила: – Я не хотела его убивать! Револьвер выстрелил случайно. Я и представить не могла, что он заряжен. Вы мне верите?

– Верю. Пройдемте, вы мне все подробно расскажете.

Она замялась.

– Страшно. Там люди. Что они со мной сделают?

– Ничего, Лена. Они просто будут смотреть на вас и удивляться, что такой хороший, приятный человек оказался в столь ужасной ситуации.

– Не хочу, чтобы на меня смотрели…

– Не думайте сейчас об этом.

Она смыла с рук остатки геля, источавшего хлорный запах, затем долго и усердно умывала лицо, пока оно не покраснело. Руки тряслись, и бумажное полотенце никак не хотело отрываться. Гуров помог оторвать парочку.

– Я готова. Вы не волнуйтесь, я не убегу и не запрусь в кабинке. Не хочу убегать. Да бежать-то и некуда. Знаете, я даже рада, что все закончилось и можно признаться. Но я не хочу, чтобы они меня осуждали… Вы – другое дело. Вы очень понимающий. А они… они хорошие люди и были добры ко мне, особенно Ирина. Что теперь они обо мне подумают?

Ответов у Гурова не нашлось.

– Крепитесь! Придется принять их осуждение.

На самом деле никто не обратил внимания на то, как Рябова с Гуровым прошли в пейзажный зал. Все по-прежнему толпились в фойе, наблюдая за подъемом решеток, слушая разговоры ремонтников и присматривая за окружившими здание оперативниками. Павел жался к похожему на монументальное изваяние Алексу. Нетерпеливо притопывая каблучком, Полина держалась за руки с Ириной Васильевной. Ольга одиноко стояла в отдалении, не нуждаясь в компании и смиренно размышляя, вероятно, о предстоящем аресте.

Бросив беглый взгляд в сторону фойе, Гуров слегка пожалел, что парадный вход в здание «Пост-Москвы» обращен на север и поэтому скрывался в тени, солнце не проникало через дверь. Будь расположение фасада иным, сейчас бы сквозь освобождаемые от решеток окна лился поток солнечного света, омывая и облагораживая фигуры, которые вертикально застыли у входа.

Зато окна пейзажного зала смотрели на юг, пропуская внутрь лучистое тепло, похожее на прозрачнейший поток оливкового масла. Помещение прогрелось, насытилось светом. На стенах радушно мерцали зрителям панорамы красных виноградников, горы Сент-Виктуар и обильно политых дождем хлебных полей Овера. Здесь, в окружении убаюкивающих ландшафтов, удобно и спокойно поговорить о случившемся.

* * *

Множество косвенных улик указывало на Елену Рябову изначально. Ольга мимоходом отметила, что убийце проще вернуться из коридора либо в «московский» зал, либо в зал набидов, а ведь именно там, у набидов, преступница находилась накануне выстрела, что зафиксировано видеокамерой. Затем Елена надолго исчезает с записи камер. Со слов Рябовой, она находилась у окна.

На первом же допросе она непонятно зачем сказала, что была в зале одна, как если бы пыталась объяснить отсутствие алиби, хотя на тот момент никто другой не думал, что нуждается в алиби: все верили в версию со сбежавшим вандалом.

Приплюсуем тяжелую нервную реакцию на смерть Святского, сильнейшее потрясение. Шокированная произошедшим, Елена страдала и не находила себе места, пока, вконец уставшую, ее не сморил сон. Гуров легкомысленно списал ее поведение на сверхвысокую чувствительность, тончайшее устройство психики, отреагировавшей на смерть человека столь бурно. Да, подобные люди существуют, причем в первую очередь чего-то подобного ждешь от женщины.

Далее Лев Иванович отметил, как Елена беспокоилась из-за признания Павла, отрицала его виновность, стремилась убедить Гурова, что парень этого не делал. Кто-кто, а Рябова точно знала, что гневные вопли мнимого художника – самооговор. Если бы в тот момент полковник заявил, что намерен арестовать Гордеева, то Рябова наверняка бы сломалась. Но Лев Иванович, поглощенный подозрениями в отношении Дементьевой, ничего не понял, успокоил Елену. Посчитал, что сердобольная женщина переживает за нервного юношу, подозревать которого отказывается. И писательница продолжила игру в молчанку.

После по тем же причинам Елена прибежала посмотреть, как Ольга заперлась в сортире. И вновь Рябова была готова признаться, теперь-то Гуров это прекрасно видел. Она не желала повесить свое преступление на другого. Елена не киллер, не матерый рецидивист, она не смирится с мыслью, что за нее понесет наказание невиновный. Но полковник объявил, что Дементьеву не подозревает, и необходимость в признании вновь отпала. Гурову пришлось так сказать, чтобы среди «пленников галереи» не поползли разговоры, слухи, способные спровоцировать агрессию в отношении Ольги.

Конечно, главную подсказку давала картина с мадам Жину. Прекрасная двуличная арлезианка не та, кем кажется. Елена не собиралась верить Ван Гогу, полагала, что он носил розовые очки. И как следствие предпочла работу Гогена, где Жину показана хитрой пронырой. Образ плутовки казался ближе, а романтизированный портрет кисти Винсента воспринимался как маска, под которой дамочка скрывала истинное лицо. А как иначе? Ведь Рябова сама носила маску!

Изначально две вещи смущали полковника. Во-первых, в девяти случаях из десяти убийца и жертва хорошо знают друг друга. Во-вторых, убийству всегда предшествует череда других преступлений, пусть меньшей тяжести, порой незначительных с виду проступков. Относилось ли сказанное к Елене Рябовой? Поначалу никакие факты на это не указывали, но затем стали накапливаться недвусмысленные свидетельства.

Чтобы не городить лишней лжи, Рябова призналась, что Святский отрицал самоубийство Ван Гога, чем показала свою осведомленность об исследованиях художника. Помнится, Гуров сказал: «Святскому ваша дотошность понравилась бы». Она ответила: «О да, нравилась». Никаких «бы». Это не оговорка, они с художником знали друг друга, и он высоко ценил ее как исследователя, консультировался с ней, посвятил в ход своего исследования. Делился тем, чем не делился даже с Ольгой, которую вожделел.

Знал ли он настоящее имя Рябовой? Вполне возможно, но в переписке она пользовалась вымышленным. Наверное, Елена придумала себе псевдоним Аэлиты Торис еще в ту пору, когда работала над первой своей книгой, посвященной космической живописи, где целая глава выделена под марсианскую тематику. Марс – планета, на которую два фантаста поселили Аэлиту и Дею Торис. Крячко выяснил, что владелицу псевдонима зовут Ефимовой, и это отвлекло внимание, пока Гуров не сообразил, что Рябова ранее состояла замужем, о чем обмолвилась Павловская. А значит, после развода могла сменить фамилию, в то время как телефон остался оформлен на Ефимову.

Что же касается криминального прошлого, то записей на Елену нет, но только потому, что ей удавалось до недавних пор не преступать закона в своих хитростях и уловках. Страстный коллекционер, она окружает себя антиквариатом, памятниками прошлого, жаждет иметь при себе кусочек мировой истории. Неукротимое желание обладать старинными вещами пошатнуло ее финансы, как следовало из отчета Крячко. В подробности Гуров вникать поленился, а между тем цифры весьма содержательны. Они показывают, что аукционы штрафовали Елену за нарушение правил, а магазины отказывали в кредите, поскольку Рябова пыталась мухлевать, лишь бы заполучить лоты, на которые ей не хватало средств. Вероятно, эта болезнь послужила причиной разрыва с бывшим супругом.

«Болезнь? – поймал себя на мысли Гуров. – Да, пожалуй, она больна. Но недуг не оправдывает преступления».

Сидя на пуфике, Елена чему-то улыбалась. Внезапно ее стало потряхивать от тихого смеха. Гуров испугался, что началась истерика, но нет, женщина сохраняла спокойствие и ясность рассудка. Сон определенно пошел Рябовой на пользу. Паника сошла, силы восстановились.

– Простите меня за этот смех, – извинилась Рябова, в смущении приложив ладонь к груди. – Я сама себе смешна. Мне захотелось рассказать о своем детстве. Каждый второй уголовник, наверное, рассказывает вам об обидах своего детства, которые сделали его таким, каков он есть. И вот я веду себя точно так же, намереваюсь дурачить вас еще одной байкой.

– Попробуйте рассказать, мне интересно, – заверил Лев Иванович. – Вы правы, иногда это слезливая сказка, чтобы пробудить жалость в других или, чаще всего, чтобы пожалеть себя. Но вы не производите впечатления человека такого сорта.

– У меня нет трагической и слезоточивой истории. Просто я росла очень-очень болезненным ребенком, из-за чего страдала от бедности положительных эмоций и ярких впечатлений. Не знала путешествий и активных развлечений, не умела заводить подруг и знакомиться с мальчиками. Только белые простыни и белые страницы книг. Неудивительно, что выросла я синим чулком. С грехом пополам вышла замуж, но надолго нас не хватило, он меня бросил, и его никто не осудит, включая меня в первую очередь. Я сама бы от себя сбежала. Да я и бежала, если подумать.

– Хобби стало вашим бегством? – догадался Гуров.

– Верно, – кивнула она. – Самое неприятное воспоминание детства – упущенная книга. Из-за болезни я не смогла купить желанную книгу, горько переживала из-за этого, а моя одноклассница успела купить и дразнилась, сулила дать почитать, но обманывала. Представьте только: впоследствии только так и было, из года в год: стоит положить глаз на какую-то вещь, как обязательно или что-то случается, или находится другой покупатель, или не хватает денег… Моя судьба – некупленная книга. Это нечестно! Хочу получить свое, хочу хоть раз «купить книгу», если выражаться метафорически.

– Я считал вас успешным писателем, – деликатно напомнил Лев Иванович. – Не так уж плохо сложились ваши дела, если подумать.

– Главная ложь моей жизни, – категорично отмела его предположение Елена. – Имидж модного литератора и ценителя искусства, книжные ярмарки и соцсети, буктуры и автограф-сессии – жалкая мишура, которой я пыталась унять свою неудовлетворенность. Единственное, что меня успокаивало, – редкие старинные вещи. Держать в руках историю, хранить память о людях и событиях. Мое существование бедно и убого, так пусть его украсят фрагменты чужих биографий, насыщенных славой и свершениями. Узнав про револьвер, я захотела завладеть им.

– Как Олег вышел на вас? Прочитав вашу книгу?

– Да, он нашел меня обстоятельным и серьезным исследователем. Мы вступили в переписку, он часто обращался ко мне за консультацией и делился результатами поисков.

– Вы вели переписку под псевдонимом для конспирации? – захотел уточнить Гуров, хотя предчувствовал, что получит отрицательный ответ.

– Нет, что вы! Когда-то давно, годы назад, меня околдовала тема космической живописи, тогда-то я и решила взять себе имена двух литературных персонажей, связанных с Марсом. Вы ведь знаете, кто такие Аэлита и Дея Торис?

– Знаю, – коротко ответил Лев Иванович.

Елена заулыбалась.

– Разумеется. Вы эрудированный человек, это сразу бросается в глаза. Так вот, я назвалась Аэлитой, и Святский согласился обращаться ко мне в переписке по псевдониму.

– Ваш телефонный номер зарегистрирован на Елену Владимировну Ефимову. Ваша девичья фамилия?

– Мужнина. После развода я вернула девичью, а вот переоформить телефон руки не дошли.

В проходе, ведущем в пейзажный зал, замелькали лица: Ольга, Полина, Павел… Скоро все догадаются, почему полковник уединился с писательницей и зачем опять задает ей вопросы о жертве. Но Гурова сейчас занимало другое. Необходимо узнать подробности о первой попытке выкрасть оружие – в вагоне поезда, ехавшего из Елховки. На мобильном Святского не нашлось переписки и звонков Аэлите за последнюю неделю, поэтому Лев Иванович спросил, каким образом Рябова разведала о предстоящей поездке в поселок.

– Я ему часто звонила на домашний. В том числе и тридцатого августа, в субботу. Тогда-то в разговоре с Олегом Тимофеевичем узнала о планах поездки. В тот же день купила билеты туда и обратно. Мне повезло ехать со Святским в разных вагонах, так что мы не пересекались.

– Думаете, повезло? Наверное, повезло вам тогда, когда вы ничего в купе не нашли. Это был знак остановиться.

– Не сказала бы, что вы верите в знаки. Не такой вы по природе.

– Правильно, не верю. Зато верю в здравый смысл и умение читать жизненные обстоятельства. Когда обстоятельства складываются против наших хотелок, разумно притормозить и задуматься, куда ведут меня эти хотелки.

Рябова пожала плечами и промолчала.

– Почему вы не остановились, Лена?

Вновь пожимание плечами.

– Этого не объяснить, – наконец заговорила она. – Будто я не принадлежала себе в тот момент. Цель казалась такой близкой и манила меня. Знаю, вы считаете меня неплохим человеком, и мне очень приятно это осознавать. Я не воровка и не убийца, но сегодня совершила оба преступления – и кражу и убийство. По службе вы наверняка убеждались, что хорошие люди неидеальны и часто совершают плохие поступки. Во мне словно живут две разные личности. Нет-нет, я сейчас не о шизофрении говорю, а о двойственности своего характера. О том, что я одновременно умная и глупая, добрая и злая. В древних коптских рукописях четвертого века нашей эры найден стих под названием «Гром. Совершенный ум». Временами мне представляется, что безымянная писательница сочинила эти строки для меня и про меня.

Елена закрыла глаза и процитировала по памяти:

* * *

Обычная ситуация на допросе. Гуров слышал обвиняемую, она его слышать отказывалась. Настало время задать Елене главный вопрос.

– Как я понимаю, вы хотели выкрасть револьвер не ради денег?

– Спасибо, что понимаете. Правда, я вам благодарна за понимание. Годами я грезила приобрести нечто ценное, связанное с гениальными мастерами прошлого. Спала и видела, как случайно на барахолке отыщу по дешевке полотно, эскиз, личные вещи великой исторической и культурной ценности. Тщетно. Разумеется, случайно ничего подобного найти нельзя, так везет немногим. Моих доходов хватало лишь на мелочовку, историческая ценность которой была невелика.

Гуров не прерывал признание новыми вопросами. Он на удивление ясно видел мотивы Рябовой, которая раскрывалась все больше. Разумеется, она не смогла себя контролировать, когда поняла, как легко заполучить оружие, убившее Ван Гога.

Итак, обыск купе прошел неудачно. Наверное, потому, что женщина торопилась. Тогда она выяснила расписание работы Олега в «Пост-Москве», чтобы встретиться с ним и проследить, где он держит наган. Узнав, что куратор появится в галерее в воскресенье, Елена явилась сюда с первыми экскурсантами. Кражи она не планировала, убийства – тем более, в чем нетрудно убедиться, глядя на ее наряд. Платье очень красивое и одновременно неудобное, предназначенное как раз для чинных прогулок по картинной галерее, а никак не для покушений и грабежей.

Вид револьвера, который Олег достал из сейфа и положил на стол, затмил Рябовой разум. Как на грех, Святский стоял у стола, спиной к двери, что-то записывая на бумажке, и не слышал шагов Елены. «Торопился записать то, что ему сказали по телефону, чтобы поскорее вернуться ко мне», – догадался Гуров.

Страшно подумать, какая малость определяет порой наше будущее. Стоило Елене надеть туфельки на каблуках, да еще звонко цокающих, как у Ольги, например, – и Святский бы услышал приближение Рябовой издали. И ведь для роскошного наряда подходят именно туфли на шпильках. Но нет, так уж случилось, что сегодня с утра у нее разболелись кости правой предплюсны и пришлось надеть балетки. Рябова вообще любила балетки, поэтому легко надевала их с любым нарядом. А туфли, что называется, органически не переваривала, потому что красивая модная обувь на каблуках ассоциировалась с неудачными попытками познакомиться с мужчинами. Туфли напоминали, как она ходила разнаряженной на дискотеки и в ночные клубы, но бивший за километр запах нерешительности и застенчивости отталкивал потенциальных ухажеров, притягивая поддатых нахалов.

Слова Рябовой объясняли еще одну загадку убийства. Все полтора часа «заключения» в галерее Гуров ломал голову, почему перед выстрелом не раздавалось криков и звуков борьбы. По идее, грабитель должен был наброситься на Святского, вырвать у того оружие из рук. Как выясняется, схватки не было, все произошло очень быстро. Елена увидела револьвер и поняла, что может просто забрать его, достаточно сделать шаг вперед и протянуть руку. Олег ничего не слышит, поглощенный записями.

Украсть желанный предмет казалось таким легким делом! Елена не могла сопротивляться порыву.

– Он бы не заметил, как я беру наган со стола, – мотая головой, недоуменно произнесла Рябова. – Не должен был заметить. Почему же он обернулся?

К сожалению, по неведомой причине Святский запоздало обернулся и схватился за револьвер. От волнения у Олега перехватило горло, он сумел лишь прохрипеть: «Осторожно!» Художник служил не только музам, он служил людям. Пытался вырвать оружие из рук женщины, потому что оно было заряжено, и предупреждал об этом. Пытался спасти ее – своего нечаянного убийцу.

– Тогда револьвер выстрелил. Олег упал.

Гуров ощутил прилив жалости к покойному. До сих пор чувство долга заставляло сосредоточиться на расследовании и относиться к смерти Святского с прохладной невозмутимостью профессионала, сквозь ледяные кирпичи которой изредка прорывалась досада на себя, злость на то, что не смог уберечь обратившегося к нему за защитой человека. Теперь же, узнав о последней минуте Олега, о его последнем слове, Лев Иванович впервые испытал жалость.

Что ни говори, Олег и Елена сильно похожи. Такие нелепые судьбы, через край переполненные неудачами и разочарованиями, особенно на амурном фронте. И одновременно оба наперекор невезению создавали в тяжелом, упорном труде значимое и нужное: он – картины, она – книги. Почему это родство душ, заметное постороннему человеку, не бросилось в глаза Елене и не остановило ее?

– Вы могли бы позвать на помощь, – заметил Гуров. – Могли бы не забирать наган.

– Могла бы. Но мне хотелось завладеть этой вещью, – упрямо возразила Елена. – Первая и единственная настоящая ценность, которую я заполучила в свои руки. Такую ценность нельзя выпускать. – Она подалась всем телом вперед и торопливо заговорила, обдавая лицо Гурова дыханием: – А главное… главное… вы поймите… Этот револьвер никому не нужен, кроме меня. Все равно в убийство Ван Гога не поверят, доказать старое преступление нереально. Эксперты примутся до хрипоты спорить, опровергая друг друга, а револьвер будет пылиться в хранилище, пока его не сопрут наемники жадного олигарха, который побоится падения цен на Ван Гога. Так зачем все эти бессмысленные поиски никому не нужной правды? К чему бесплодные попытки что-то кому-то доказать? Ведь можно просто присвоить кусочек истории и хранить ее для себя.

Прозвучало логично. Рассудок принимал такое объяснение, потому что факт убийства будет отрицаться сообществом художников, искусствоведов и коллекционеров. Как следует из записей Святского, специалисты Музея Ван Гога в Амстердаме дискредитируют любые попытки разобраться в причинах смерти художника и на весь мир заявили, что гипотеза об убийстве Винсента – это «кощунство». То есть назвать гениального живописца безумным самоубийцей – это не кощунство, зато посчитать его жертвой убийства – это кощунство? До чего утонченная казуистика!

Увы, истина никому не нужна. Ее затопчут, правдоискателя опозорят, вещдоки уничтожат. Какой же смысл в вечной борьбе Святского за правду?

Тем не менее сердце подсказывало Гурову, что логика Рябовой дает осечку. В этой аргументации звучит попытка найти себе оправдание – такая же жалкая, как попытки найти умиротворение в коллекции антиквариата.

– Ведь вы дважды порывались признаться, – напомнил Гуров.

– На самом деле трижды, хотя что толку? Если бы вы арестовали Гордеева или Дементьеву, то призналась бы. Отвратительно, когда за тебя понесет наказание невиновный. Но вы этого не сделали, и я промолчала. Струсила. Я ужасная трусиха и боюсь тюрьмы. Мне и сейчас очень страшно.

Судя по тому, как женщина выкручивала себе пальцы, в признании не было преувеличений. И все-таки Гуров ощущал нечто несравнимо более глубокое и сильное, чем страх перед тюремным сроком.

– То есть все дело в обычной трусости? – недоверчиво спросил Лев Иванович.

– Не только. Посмотрите на эту марину! – Рябова плавным жестом указала в направлении играющего белыми и голубыми мазками пейзажа. – «Море в Сен-Мари», написано Ван Гогом в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году. Художник горел мечтой увидеть Средиземное море. Она сбылась тридцатого мая, когда он приехал в Сен-Мари-де-ла-Мер, что в тридцати пяти милях от Арля. Эти светлые краски рассказывают больше чем о бликах на воде. Они об исполнении заветных желаний. И у меня тоже была мечта.

Проход заслонила огромных размеров фигура. Свой полосатый пиджак богатырь где-то скинул и теперь был в одной белой футболке, которая бешено вздымалась, как у запыхавшегося бегуна на длинные дистанции. Дрожащие губы судорожно сжимались, мужчина сдерживал рвущийся наружу крик, потому что знал: закричит – значит, заплачет. Пока что карие глаза, сузившиеся и потемневшие, оставались сухими.

Новиков догадался, что происходит.

– Алекс, нет! – Гуров поспешил встать между ним и Рябовой.

Но силач пришел с другой целью. Не о чем волноваться, он не поднимет руку на женщину. Широкая ладонь стискивала смартфон. Алекс поднял его, провел пальцами и включил запись. С первых слов стало ясно, что звучит голосовое сообщение, когда-то отправленное Новикову Святским. Бодрый, полный юношеского задора голос Олега вещал:

– Простите, что не перезвонил, Саша! Русанов задержал, а у меня духу не хватило его прервать. Какие планы, какие планы! Он зовет меня художником в свою постановку «Повести о настоящем человеке». Должно получиться грандиозно, уверяю вас. Поет ансамбль военной песни, балетная группа исполняет армейские танцы сороковых, световые спецэффекты изображают воздушные бои. Я его задумки слушал как завороженный. Обязательно поучаствую.

Мечта… Коротенькое голосовое сообщение источало энергии больше, чем соли урана. Святский, как всегда, в трудах, в проектах. Невероятная жажда творчества, он был рожден созидать, и оттого невыносима мысль, что столь деятельная, насыщенная жизнь оборвалась. Сколько не сделано, сколько не реализовано по вине этой съежившейся на пуфике женщины.

– Он так жить хотел! – надрывно проревел Алекс и, пряча лицо, выбежал из зала.

Елена сползла на пол, зажмурилась и сдавила пальцами виски.

* * *

Фойе наполняло ровное гудение поднимающейся над дверью решетки. В галерею вошел Крячко, за которым последовали ребята из его команды и бригада экспертов в своих «скафандрах». Погрузившись в безмолвие, публика наблюдала за необычной процессией, словно в «Пост-Москве» проводился перформанс знаменитого художника. Пленники ждали и желали освобождения, но оно отнюдь не сопровождалось всеобщим ликованием. По взволнованным, вытянувшимся лицам бегала тревога, тоска и скорбь. Полная палитра мрачных эмоций. Появление криминалистов безжалостно напомнило о трупе в соседнем помещении.

Трагедию смерти человеческий разум не в состоянии принять немедленно, ему требуется какое-то время, чтобы как минимум дважды осознать факт, что некто покинул этот мир. В первый раз пассивно констатируешь факт смерти. Во второй раз открываешь невозвратность утраты. Сейчас до присутствовавших здесь дошла та простенькая мысль, что Святского увезут навсегда, он не вернется в галерею, чтобы наполнить ее стены кипучей деятельностью и заставить ярче светиться краски на картинах. Олег Тимофеевич ушел насовсем.

Елена и Ольга, убийца и шантажистка, сидели друг напротив друга на стульях, зеркально отражая уныние и страх. Две очень умные женщины, внезапно совершившие большую глупость, которая вылилась в преступление. Вопрос: внезапно ли? На первый взгляд – да, но в действительности к роковой черте обеих подвела длинная вереница мелких неблаговидных поступков. Сделал что-то скверное раз, второй, третий, а там уже не в состоянии остановиться, и с каждым следующим дурным поступком ситуация усугубляется.

Между собой женщины не разговаривали. О чем? Зачем? Рябова выглядела умиротворенно, смотрела прямо перед собой в пустоту; Дементьева дергалась, как на иголках, и во все глаза следила за каждым проходящим мимо оперативником. В сторону недавних товарищей по плену арестованные старались не смотреть, те поступали так же. Своего рода негласный уговор смотреть в другую сторону.

По распоряжению Крячко Елену и Ольгу вывели в наручниках. Елена не проронила ни слова, ее лицо дышало безмятежностью, как морской пейзаж на стене. Похоже, она испытала облегчение, что все наконец закончилось. Зато Ольга плакала и негромко причитала, ее ноги подкашивались, опять.

Остальных посетителей Крячко распорядился отпустить, предупредив, что им впоследствии предстоит подписывать свидетельские показания.

Первыми покинули галерею Алекс и Павел. Двигаясь к выходу, бородач и пацан негромко обменивались краткими фразами. О чем говорили приятели, не было слышно. Проходя мимо полковника, Новиков сделал шаг в его сторону и порывисто протянул руку широченной ладонью кверху.

– Спасибо, товарищ Гуров! И за Святского спасибо, и вообще за все.

Во взгляде блогера-спортсмена сверкала искренняя благодарность. Движения порывистые, дыхание взволнованное. Конечно же, он доволен благополучным исходом. Избежал ловушки, подстроенной ему дражайшей «подругой» Ольгой. Задумался о будущем. Расставил новые приоритеты.

Лев Иванович с удовольствием ответил на рукопожатие. Ожидаемо крепкое, вместе с тем оно приятно удивляло точным расчетом силы. Алекс не принадлежал к числу тех тупых перекачанных бугаев, которые сжимают тебе кисть изо всей мочи, как если бы намеревались растереть твои кости в труху. Нормальный мужик, надо признать. После общения к ним недоумеваешь, почему пришлось его подозревать.

– Удачи вам во всех начинаниях! – от души пожелал Гуров.

– И вам счастливо!

Павел к пожеланиям не присоединился, он вообще ничего не сказал, просто глядел пустым взглядом на залитую солнцем улицу. Новиков развернулся, слегка прикоснулся к локтю Гордеева, и друзья покинули фойе. Пару секунд Лев Иванович смотрел им вслед, наблюдая, как две фигурки уходят из тени здания и тают в ярком сиянии набирающего силу дня.

Верная своей непредсказуемости, Полина, секунду назад надевавшая жакет, неожиданно подошла к Павловской и, взяв ее за запястья, заглянула женщине в лицо.

– Тетя Ира! За мной парень подъехал, в своей тачке ждет у входа. Поехали с нами, он тебя домой отвезет. Что скажешь?

«Ого, она Денису рассказала о походе в галерею? Смелая девушка», – одобрил Лев Иванович.

Дожидаться ответа Полина не собиралась, она обняла учительницу за плечи и повела к выходу. На шейке у хитрюшки болталось массивное колье из тропических орехов. Выклянчила у Павловской. Хотя, может, и нет, не выклянчила, а та сама решила подарить, проникнувшись симпатией к неплохой в общем-то девчушке. В покорном молчании Ирина Васильевна согласилась поехать с молодой парой, по-матерински чмокнула подругу в щеку и, опустив голову, пошла, куда ведут.

Проходя мимо Гурова, Аверина повернулась к нему, и ее серые глаза, за секунду до этого полные беззаботности, посерьезнели.

– Злой ты человек, дядя Лева. Я думала, ты хороший, а ты злой, – насупившись, с укором проговорила она. – Старичка убили, две тетки в тюрьму попадут, а ты радуешься.

Павловская принялась бормотать девушке что-то утешающее. Лев Иванович, потрясенный, не разобрал слов.

– Прости, Поля… – только и смог произнести он, догадываясь, насколько сейчас неуместно удовлетворенное выражение на его физиономии.

Не то чтобы он стыдился своего торжества, полковник угрозыска имеет право на хорошее настроение от успешно завершенного дела. Но Гуров понимал, что его поведение в глазах девчушки выглядело аморальностью и профдеформацией, хотя Полина и слов-то таких, наверное, не знала. Поэтому испытал некую неловкость. Аверина иначе смотрела на вещи и в чем-то была по-своему права.

Гораздо сильнее поражало Гурова другое: то, как полтора часа изменили судьбы шестерых людей – кому-то частично, кому-то полностью.

Полина. Нашла смелость принять тот факт, что влюблена и заслуживает шанс со своим избранником, в котором до сегодняшнего утра упрямо, вопреки чувствам, старалась видеть туго набитый бумажник. Попавшие ей в глаз и в сердце осколки ледяного зеркала растаяли… Вроде бы… То есть хотелось бы так думать. Неприятно смотреть, как женщины используют свою красоту не для того, чтобы обрести счастье, а для того, чтобы увеличить количество ненависти и отчуждения в мире.

Спустя долгие годы одиночества Ирина Васильевна неожиданно обрела подругу. Со стороны такая дружба покажется удивительной и противоестественной. У них неизмеримая разница в возрасте, как между дочкой и поздно родившей мамой. Но и на школьницу, пусть даже выпускного класса, девчонка не тянет. Получается, Полина слишком молодая для дочки и слишком взрослая для ученицы. Остается только один вариант – быть подружками. Павловская приучит проказницу читать книжки, а та потащит немолодую женщину на дискотеку в ночной клуб, и в конечном итоге обе найдут какой-то баланс в отношениях. Это нужно Ирине, чтобы преодолеть горечь от собственного предательства, которое совершила ради миражей воображаемой любви.

Унижаемый успехом за чужой счет и одновременно наслаждавшийся им, Павел посмотрел в глаза своему обману и возненавидел себя. Обманываться просто, признание истины дается нелегко. Открыв глаза завтра утром, парень поймет, что понедельник станет началом не только новой недели, но и нового пути. Куда побредет человек, годами внушавший себе мысли о собственной гениальности? Художником ему не быть. Возможно, дружба с Новиковым подскажет ответ, откроет дальние дали и широкие горизонты.

После отстранения Ольги перспективы на дальнейшее сотрудничество Алекса с галереей представляются сомнительными, но неунывающий бородач смело ступает вперед, в туман неизвестности. Да, какое-то время Новикову придется туго. Падение доходов и уход из области пиара в писатели резко подорвут его материальное благосостояние. Однако этот человек силен не только стальными мышцами, в нем есть внутренний стержень, гораздо более твердый и прочный, чем гриф от штанги. Вдобавок Алексу удобно, ничуть не тесно на плоту оптимизма. Тем, у кого есть такой плот, легко болтаться по волнам передряг.

Триумфальное продвижение Ольги к вершине оборвалось резко и болезненно. Специалист высокой квалификации, блестящий знаток своего дела, почетный член всевозможных организаций, лауреат мыслимых и немыслимых наград – и блестящие свершения исчезли как дым. В том же дыму растворился и пропал силуэт выгодной партии. С перспективным кавалером женщина уже видела себя у дверей загса. Вряд ли дамочкой, разрушившей карьеру и попавшей на скамью подсудимых, заинтересуется амбициозный депутат гордумы.

Позади хрустальные замки надежд и планов, впереди руины реально достигнутого, а все просто потому, что Дементьева не желала больше ждать, хотела поторопить события, мечтала получить все и сразу. Ей надоело карабкаться вверх, она рассчитывала взлететь. Столь щепетильная в вопросе репутации, Дементьева не побоялась пойти на риск, предположив, что реноме не пострадает, если никто ничего не разнюхает. До чего глупы некоторые умные люди!

Если подумать, то ничего не изменилось только в жизни Елены. Оставаясь где-то глубоко внутри порядочной и доброй, она предвидела свое падение и неудержимо двигалась к краю пропасти. «Последняя осень». Погубить себя и другого человека ради мертвых вещей, пусть и насыщенных памятью, – зачем? Почему же ты не остановилась? Ответов у Гурова не было. Наверное, они сокрыты на развешанных здесь полотнах, стоит лишь взломать код.

Суетой и безразличием к живописи наполнили галерею криминалисты. Казавшееся бесконечным утро закончилось, часы показывали полдень.