– Он этого не делал!

Стоило Гурову вернуться к женщинам с «мужской половины», как на него набросилась Елена. Она держалась в стороне от Ольги, Полины и Ирины Васильевны, сколотивших нечто вроде сплоченного кружка подружек по несчастью. Рябовой не требовалось общения, уединенное созерцание улицы сквозь оконное стекло успокаивало ее психику интроверта. Но после истерики парнишки женщина всполошилась, пожалуй, не меньше, чем после выстрела.

Обеими руками Елена вцепилась в руку Гурову, прямо-таки повисла на ней. Полный тревоги и страха взгляд бегает по лицу полковника, дыхание загнанное, слева на лбу, у виска, бледно-фиолетовым меандром пульсирует венка.

– Он не убивал! Это неправда! Что он сказал вам?

– Он не виновен, не переживайте, – как мог, постарался успокоить писательницу Гуров. – У парня случился нервный срыв. Последнее время Павел находился под большим давлением, и здешняя обстановка спровоцировала этот взрыв.

Пальцы выпустили рукав и затеребили золотую подвеску на чокере.

– Ах вот как… Увы, это место может негативно повлиять на человека, подвергшегося сильному стрессу, – проронила Рябова. – Мысли о Ван Гоге отягощают собственные думы…

– Вы о том, что Ван Гог во время нервного срыва отрезал себе мочку уха?

– Кстати, это миф. Я его исследовала, – поправила она. – Его придумал доктор Гаше, наблюдавший Винсента некоторое время.

– Я знаю, кто такой Поль Гаше, – сказал Гуров, всматриваясь в печальное лицо Елены.

– Гоген пошел дальше в сочинительстве, распустил слух, будто Винсент отрезал себе всю ушную раковину, – добавила Рябова. – На самом деле Ван Гог всего-то порезал левое ухо, не отрезал его ни полностью, ни частично. Это зафиксировано в больничных документах.

– Святскому ваша дотошность понравилась бы.

– О да, нравилась. Он такой был. Правдоискатель.

– Павлу ничего не грозит, – заверил Гуров. – Его состояние гораздо лучше, увечить себя он точно не станет.

– Просто он выглядел поначалу таким довольным. Заигрывал с той девочкой, весело болтал с Алексом и Ольгой Борисовной. И не подумаешь, что ему было тяжело. Стало быть, крепился. Все мы такие. Крепимся до последнего, имитируем счастье, которого нет.

Лев Иванович насторожился. До сих пор он непростительно мало внимания уделял писательнице. Незаметная тихоня, сторонящаяся людей, замкнутая. Какие мысли у нее в голове? Судя по тому, что Гуров сейчас услышал, мысли невеселые.

«Последняя осень» – так она сказала о прошлом сентябре. Черт, как название песни! А что нынешний сентябрь, едва начавшийся? Его словно не существует, как если бы женщине не суждено его прожить… Стоп! Так, быть может, у Рябовой рак? Брови целы, на голове волосы свои вроде бы. Нет болезненной худобы, хотя по Елене не скажешь, она женщина миниатюрная, со скромными формами.

– Вы хотите со мной о чем-то поговорить? – спросил он.

Она изогнула губы, кое-как состроив улыбку, и медленным шагом побрела обратно к окну.

Есть два типа женщин: одни отвечают на твой вопрос, другие нет. Для первых общение – это речь, они любят говорить, не могут промолчать, свои мысли и эмоции облекают в слово. Для вторых общение – это взгляд, улыбка, жест, прикосновение. Елена относится ко вторым. И тех и других понять в равной степени трудно: попробуй расшифруй, что значит движение ее брови или рукопожатие, но и целый ворох сказанных слов подчас не поведает о происходящем в женском сердце.

Гурову не хотелось оставлять Елену одну, хоть он и понимал: в одиночестве ей спокойнее и комфортнее. «Что же тебя тревожит? Только ли мысль о том, что Павел мог оказаться убийцей?» – ломал голову полковник.

– Елена Владимировна, вы ведь скажете, если вам понадобится помощь?

«Не скажет».

Она обернулась через плечо и снова улыбнулась, на этот раз не только губами, но и глазами. Наверное, все не так плохо.

Секунду-другую Лев Иванович всматривался, как неспешно уплывает прочь синее платье, затем круто развернулся в намерении засесть за работу и чуть было не врезался в Дементьеву, бесшумно подобравшуюся к нему со спины.

– Значит, мальчик не виновен? Зачем он так сказал? Вы-то сами считаете его виновным или нет? – зачастила вопросами она.

«Что за дурацкая привычка подкрадываться к людям сзади!» Гурову захотелось сказать что-то резкое, но он совладал с собой. Похоже, ему, как и Елене, после истерики Павла требуется немного самоизоляции от окружающих.

– Нет, не считаю, вы слышали мое мнение, – сдержанно прокомментировал Лев Иванович.

– Конечно же, ему хотелось оказаться в центре внимания, почувствовать себя значимым, – немедленно откликнулась Ольга. Она вскинула брови и с цокающим звуком растянула губы, обнажив зубы до самых десен. – Так-так-так! Вы ведь за этим здесь? Вы сразу заподозрили Пашеньку?

– Вы о чем?

Гурову не удавалось сообразить, в какую логическую ловушку заманивает его эта хитрая бабенка, пытаясь выведать информацию по расследованию.

– Ой, вот не надо, я вас умоляю! – сощурившись и склонив голову набок, ехидно прощебетала Дементьева. – Вы не просто так держите нас здесь взаперти, это и ежу понятно. Вы подозревали, что убийство Святского совершил не тот сбежавший тип, а кто-то из нас. Вы подозревали этого самовлюбленного кретина Пашку, разве нет?

Быстро, однако, Пашенька превратился в самовлюбленного кретина.

– Что ж, если хотите знать, его поведение меня насторожило, – приоткрыл карты полковник, посчитав дальнейший обман глупым и неоправданным. – Вдобавок у Павла имелась возможность совершить преступление, так как он довольно долгое время отсутствовал на камерах системы безопасности. В отличие от остальных. В отличие от вас, например. Вы-то попали на камеру.

Ольга осторожно шагнула назад и облизнулась.

– Я собственными глазами прекрасно видел, как вы четыре секунды ждали, прежде чем плюхнуться в обморок, – достал один из тузов Гуров, пользуясь замешательством Дементьевой.

Она вжала подбородок в шею и втянула нижнюю губу в рот, затем, свернув губки дудочкой, неторопливо заговорила короткими фразами:

– Вы должны понять. Я была в смятении. Мне было стыдно показать свой испуг. Ах, такая неловкость!

– Что вы хотите этим сказать? – с напускной строгостью прервал полковник.

Она приложила ладонь к левой щеке и состроила горюющий вид, правым глазом пристально наблюдая за собеседником.

– Полно вам, Ольга Борисовна, – несколько мягче заговорил Лев Иванович, добавив участия в интонации. – Я здесь, чтобы разобраться и оказать помощь. У меня была возможность покинуть галерею и пуститься в погоню за тем вандалом, но я предпочел остаться здесь, среди вас. Мне вы можете довериться.

Ее веки театрально зашторили глаза на пару секунд, затем «занавес поднялся» и началось новое представление.

– Когда раздался выстрел, первой мне пришла в голову мысль о том, что сейчас я главный человек в галерее. На мне вся полнота ответственности за целостность коллекций, за это здание, за людей внутри. Ничего себе – тест на вакансию замдиректора! Я поняла, что позорно провалю этот тест. Мне стало страшно. И вдвойне страшно – столкнуться с вооруженным психом. Выстрел прозвучал где-то позади меня, как показалось, то есть на обратном пути стрелок прошел бы либо через «московский» зал, либо через зал набидов. Вы понимаете? Мне предстояло встретиться с этим типом лицом к лицу!

Казалось, еще немного – и глазные яблоки Ольги запрыгают по полу.

– Пугающий момент, я понимаю, – вставил полковник. – Прошу, присядьте!

– Не хочу я сидеть! Я хочу, чтобы вы поняли масштабы моего ужаса. И как мне поступить? Я подумала пару секунд – или четыре, как вы сказали, – и приняла решение имитировать обморок.

«Вот почему она не сдвинулась с места тогда в фойе, хоть и сказала, что надо бы проверить, не повреждены ли стрельбой экспонаты. Ей было страшно принимать решения как руководителю. Все дело в обыкновенном страхе и гордости, которая мешала в этом страхе признаться».

– Нет, нет, нет! Вы не подумайте, будто я плохой менеджер или трусиха, – поспешила заверить она. – Я умею стоять у руля. Но только в спокойных водах, а не в разгар бури. Пардон, к девятому валу меня не готовили. Я умею вести переговоры, умею выбивать финансирование, умею организовывать события. А вот чего я не умею, так это справляться с вооруженным налетом. – Ольга поджала губки и жалобно заявила: – В конце-то концов, я всего-навсего женщина. Маленькая, слабая и хрупкая.

– Недомолвки вызывают подозрения. Сразу возникают вопросы о возможной связи с преступником. Странно, что приходится объяснять очевидные вещи такой умной женщине, – заметил Гуров. – На ваше повышение я никоим образом не повлияю. Поэтому если вам есть что сообщить, то прошу не стесняться и ничего не скрывать.

– Но я так постыдно себя повела, что мне не хватило решимости признаться, – оправдывалась Дементьева.

– Полиция только приветствует осторожность, – возразил полковник. – Меня бы огорчило, если бы вы поступили наоборот, то есть побежали бы на звук выстрела.

Нет сомнений, что она рассказала далеко не все. Признаться в убийстве Дементьева и не подумает, но она ведь живой человек, значит, должна рано или поздно сболтнуть нечто такое, что поможет накопать против нее улики. Плохо, что Лев Иванович не знал, как подступиться к Ольге и как ее разговорить, поэтому принял решение поставить точку.

– Пройдемте к остальным, надо всем сказать, что Павел в порядке.

Ольга открыла рот, порываясь сказать, что передаст слова полковника, но промолчала и покорно последовала за Гуровым, поправляя на ходу прическу. Полковник приблизился к Павловской и Авериной, прервавшим свое щебетание и вопросительно уставившимся на него. Полина по-прежнему была без жакета, а теперь еще обе разулись. Их туфельки стояли рядом, аккуратно выстроенные вдоль скамейки.

– Сейчас с парнем полный порядок, – ответил на немой вопрос Лев Иванович. – И, само собой, он никого не убивал. Просто нервишки расшалились.

– Бедняжка, – откликнулась Ирина Васильевна.

– Дебил! – процедила Полина, а затем спросила: – Тетя Ира, тебе попить принести? Я к кулеру.

Ирина Васильевна вежливо отказалась. Девушка вышла в фойе.

– Как дела у нашей Поли? – поинтересовался Гуров. – Она оправилась?

– Мне кажется, да. Немного, – последовал сдержанный ответ.

– По-моему, ей с вами интересно и спокойно, она так поглощена беседой. Умеете вы находить общий язык с молодежью.

Похвала была искренней, но Павловская отреагировала неожиданно. Закрыв рот ладонью, учительница затряслась от беззвучного смеха.

– Не будьте так наивны, – улыбаясь до ушей, сказала она. – Разумеется, это невозможно. Но школа помогает мне немного понимать их.

Она слегка подалась вперед и поманила полковника пальцем. Лев Иванович присел рядом на скамейку.

– Признаться, меня сильнее беспокоит Леночка, – огорченно произнесла Павловская, покосившись в сторону писательницы. – Какое-то время мы приятно общались, ей вроде бы сделалось получше, но сейчас она опять замкнулась и все время смотрит в окно. Боюсь, как бы с ней тоже не случился нервный срыв. Она еще не отошла от тяжелого развода, прошло всего-то ничего – месяцев пять-шесть, не больше, а тут попасть в такую заварушку.

– Последите за ней, пожалуйста! – попросил Гуров.

Две пары глаз взволнованно посмотрели на невысокую худенькую женщину в синем платье.

* * *

«Много же времени у тебя ушло, чтобы связать воедино факты», – корил себя Гуров. Разгадка лежала на поверхности, Святский еще при жизни обличил своего будущего убийцу. В первом же телефонном разговоре с полковником угрозыска художник намекнул, что может лично знать человека, отважившегося на попытку выкрасть револьвер из купе, но не пожелал бросаться серьезными обвинениями – якобы из-за отсутствия твердых доказательств. Истинная же причина, по которой Олег Тимофеевич отказался назвать имя преступника, кроется в нежных чувствах, в увлеченности и, видимо, даже больше – в любви к нему. К этой женщине. «Этот человек играет важную роль в моей жизни… Мне важен этот человек», – всплыли в памяти кричащие фразы из того диалога.

Затем, просматривая видеодневники покойного, Лев Иванович вновь услышал признание: «Как хорошо, что мне повезло наконец прозреть и мое сердце вновь открылось для женских чар!» Определенно сердце мужчины похитила некая женщина, вряд ли отвечавшая ему взаимностью. Ослепленный страстью Святский ничего этого не видел или старался не видеть, зато, как и любой художник, пожелал написать портрет возлюбленной. И не просто портрет, а портрет двойной – себя и свою пассию вместе, в романтической обстановке, в образах героев художественного произведения, например, персонажей фантастического романа Ивана Ефремова «Лезвие бритвы».

Так зародился смелый замысел картины «Иван Гирин и Сима Металина на мосту Ашвинов». Себя автор видел Гириным, любимую – Симой. Картина так и не появилась на свет. Мастер и желал и боялся подступиться к этой работе, так как сомневался, что ему хватит воодушевления, не испытал творческого подъема, достаточного, чтобы передать эти образы в их высочайшей сложности, о чем исповедался в объектив камеры во время записи видеодневника.

Однако Гурову не нужна законченная картина, ему достаточно эскизов, запечатлевших ту, кого Святский подозревал в попытке похитить бельгийский наган.

Где их найти? Сомнительно, чтобы какой-то из них находился здесь, в галерее. Все они сейчас мирно лежат в домашней студии художника. Но на смартфоне должны храниться снимки. Святский непременно фотографировал наброски, чтобы в свободную минутку держать их перед глазами и размышлять о том, почему дело не движется с мертвой точки.

Лев Иванович достал смартфон покойного, ввел «1853» и перешел в папку с фотографиями. Исполненные великолепия виды Москвы, других городов, поселков, деревушек. Цветущие кустарники, деревья с листвой и без, густая трава со снующими в ней насекомыми. Всевозможные птицы – поющие, клюющие корм, купающиеся в лужах. Но в первую очередь – лица, бесчисленные, в разнообразных выражениях, принадлежащие разным людям. Пища для вдохновения живописца.

Ага, мастерская найдена! Отыскать нужные эскизы не заняло много времени, потому что Гуров знал, что увидит автопортрет. Вот и они. Мост, бескрайний океан небосвода и мужчина с лицом Олега Святского, нежно и вместе с тем с вожделением прижимающий к себе тонкий стан подруги. Прекрасно прорисованная фигура, хотя вместо лица – овал с кое-как обозначенными чертами. Еще эскиз, другой, третий… Везде одно и то же: лицо проработано слабо, художник неизменно спотыкался на его выражении. Но портрет достаточно хорош, чтобы узнать женщину.

Гуров не удивился. Его удивляло то, что он прежде не замечал целого вагона подсказок и наводок. В первую очередь обращала на себя внимание магия имени, выраженная в существовании мужской и женской версий, как в случае с Павлом и Полиной. А ведь прямо здесь, в просторном павильоне «Пост-Москвы», давно уже образовалась вторая пара зеркальных имен.

Олег и Ольга.

Быть может, эта магия сыграла свою роль в том, что мужчина не мог освободиться от наваждения влюбленности? Вдруг Святский считал знамением свыше тот факт, что женщина, в которую он безответно влюблен, носит «зеркальное» имя? Кто знает!

При этом эскизы не лгали, не приукрашивали действительности, хоть и нарисованы были по мотивам фантастического произведения. Потому-то картина так и родилась. Наброски с суровой непреклонностью кричали создателю, что он с этой женщиной не пара. На всех эскизах мастер показал молодость своей души, изобразить же Ольгу в образе юной Симы не сумел, как ни пытался. Всякий раз на листе рядом с пылким юношей получалась циничная, пресыщенная жизнью старуха.

Признаться, Гуров и сам заметил эту странность, когда знакомился с Дементьевой у «Красных виноградников». Ольга дивно хороша. Сорок лет – не возраст, это период расцвета женской притягательности, а Ольга так и вовсе выглядит моложе своих сорока. Зато взгляд с лихвой добавляет годков. У нее глаза женщины, прожившей очень долго и видевшей очень много, будто бы ей перевалило за шесть десятков. Наверное, она рано повзрослела, а теперь в своей голове начала раньше времени стариться, оставаясь в моложавом красивом теле.

Парадоксальная асимметрия: Олег молод духом, хотя стар внешне; Ольга, внешне прекрасная зрелая женщина, состарилась изнутри. Будто она успела досконально узнать бытие, ничему не удивляется, не ждет чудес, устала от наскучившего ей мира, утомлена обыденностью и находит удовольствие лишь в том, что использует свое понимание окружающих для управления ими. Для «эффективного менеджмента»!

Олег искал не женщину – музу, в этом состояла его роковая ошибка, которую он повторял и повторял в бесплодных попытках завязать отношения с Ольгой. Желал увидеть в возлюбленной прекрасную, вечно юную Симу Метелину, мысленно облачил соблазнительные формы в голубое платьице, но лицо так и осталось невыразительным, пустующим овалом, в котором слабо виднеются блеклые, беспомощные линии графита. Чтобы графит превратился в алмаз, нужны особые условия, любой физик знает. Таких условий в галерее «Пост-Москва» не сложилось, на эскизе не родился алмаз. Ольга не воплотила в себе образ Симы. Святского терзала и угнетала эта односторонняя, надуманная любовь. Неразделенное чувство к несуществующему идеалу. Несмотря на это, заглушить зов сердца мужчина не мог.

Странно то, что этот человек даже в своем слабоволии виделся Гурову неординарным. Иной живописец, обласканный и избалованный славой, не заморачиваясь высокими материями, давно крутил бы бесчисленные интрижки с юными сочными персиками вроде Полины, прельщенными либо его деньгами, либо его популярностью, либо и тем и другим сразу. Каждая любовница служила бы одновременно моделью-музой, но неодухотворенной, максимально плотской. В таких отношениях не промелькнуло бы и намека на чистые порывы сердца. Святский не искал молоденьких девушек, он позволил себе со всей страстью увлечься зрелой женщиной, которой нельзя отказать в интеллекте и тонком вкусе. Он не хотел интриг, не пытался сорвать персик, духовная близость была для него в равной мере важна, как и телесная.

А еще Гурова восхищало, что помутненный разум Святского продолжал цепляться за правду, неприятную, горькую, но остро необходимую этому человеку. Олег Тимофеевич подозревал Дементьеву точно так же, как и безразличный к ее внешности старший оперуполномоченный. Значит, были основания для подозрений. Значит, чем-то Ольга себя выдала. Догадаться бы чем.

Палец Гурова скользил по экрану смартфона. И здесь есть видеодневники, совсем крохотные ролики, записи внезапно набежавших прозрений. Идти сию минуту к Дементьевой не хотелось, для начала неплохо бы сформулировать вопросы касательно ее истинных отношений со Святским. Поэтому Лев Иванович из любопытства решил ознакомиться с одним из роликов, обложка которого изображала набережную Москвы-реки. Датирован той же неделей, что и снимки с эскизами.

– Вечерами все меняется, я становлюсь свободен, – торопливо говорил Олег, позади которого простиралась темнеющая на закате река. – Есть только я и объектив камеры. Он видит меня насквозь и не позволяет мне лгать самому себе. Но днем, когда эта женщина рядом своим теплом, своим запахом, я вновь делаюсь безумным и не отдаю себе отчета. Чувства повелевают мною, я влюблен и не слышу слабый голос разума.

Нет смысла слушать дальше. Имени так и не прозвучало, хотя ясно, о ком идет речь. Ясно и другое: Олег Тимофеевич четко осознавал, что Ольга испытывала к нему холодную отчужденность, близкую к антипатии. Более чем вероятно, что женщина была бы мила и приветлива с коллегой, хотя бы немного, научилась бы уважать его авторитет и обширные знания, по крайней мере. Была бы, могла бы. Если бы он не влюбился в нее. Но тот факт, что этот человек осмелился ее любить и желать, Ольгу страшно раздражал, заставлял ее брезговать Олегом. Она чувствовала себя крайне некомфортно от мысли, что ее сердца добивается тот, кого она не считала мужиком. Ведь Святский не стремился к вершине, а она желает, чтобы за нее боролся прирожденный лидер.

Гуров все-таки нажал на значок воспроизведения, чтобы прослушать запись до конца. Хотелось узнать, какие еще вещи расскажет о возлюбленной художник в минуту просветления.

– Не понимаю, почему со мной такое творится. Как смогла меня поработить эта ужасная женщина? А она ужасна, я не сомневаюсь. Если бы не мои чувства к ней, я бы боролся за увольнение Ольги.

Святского словно прорвало, он в исступленном отчаянии перечислял неблаговидные поступки, недостойные специалиста, который управляет выставочными проектами. Она оказывала давление на экспертов, излишне торопила с подготовкой мероприятий ради пиара, катастрофически снизила качество публикаций – каталогов, альбомов, статей.

Зато непомерно много времени и внимания уделяла мишуре. Голову деловой дамочки занимали кликбейт, хайп, инфоповоды и прочая маркетинговая суетология. Только такой маркетинг не работал, потому что подменял собой тщательное и кропотливое строительство комьюнити и налаживание полноценных отношений с ценителями искусства. Для Дементьевой важнее было поднять ажиотаж и на денек-два захватить внимание тысячи случайных прохожих, вместо того чтобы усердно потрудиться и укрепить сообщество друзей «Пост-Москвы» на годы вперед.

Из ролика следовало, что Святский, болея душой за искусство, критиковал действия Ольги на совещаниях у начальства. Любовь не ослепила его настолько, чтобы презреть участь галереи. Хуже того, в вопросах пиара он проявил компетентность большую, чем посрамленный им «суетолог». Нетрудно догадаться, что опозоренная Дементьева, которой посмел перечить какой-то недомужичонка, многократно призывала в мыслях огонь небесный на лысеющую голову ренегата. Тут уж недолго до планирования убийства.

До чего много фактов указывают на виновность Дементьевой! И ни одной улики, пусть даже косвенной.

* * *

– Радуйся, Лев! – торжествующе возопил Крячко в трубку. – Мы связались с Бескоровайным. Твоя версия подтверждена окончательно и бесповоротно.

Гурова, как и всю команду Крячко, настораживал тот факт, что убийца воспользовался музейным револьвером, который каким-то образом сумел зарядить перед стрельбой. Неужели оружие хранилось заряженным? Самое простое объяснение принцип Оккама признает единственно правильным. Но при расследовании убийств подобные «бритвы» бреют неаккуратно, так недолго и морду лица в кровь исполосовать. Поэтому Лев Иванович разрывался между двумя противоположными гипотезами: либо наган был заряжен, либо убийца пришел со своим оружием, а ушел с двумя.

В телефонном разговоре с Крячко директор Елховского краеведческого музея Никита Данилович Бескоровайный подтвердил, что в барабане револьвера действительно находились патроны. Это обнаружилось, когда Святский и Бескоровайный вместе осматривали экспонат.

Подобного в музеях обычно не случается, выставлять заряженное оружие в экспозиции опасно и поэтому строжайше запрещено. Однако поселковый музей открывался в далеком, послевоенном 1948 году без надлежащего контроля, стихийно, усилиями местных педагогов и старожилов. Первым директором была школьная учительница истории, не имевшая опыта в обращении с коллекциями. Евдокия Петровна Турченкова с радостью принимала новые экспонаты, оформляя их, как умела, и не проводя должного осмотра. Закономерно, что она взяла заряженный револьвер, не проверив содержимое барабана. А владелец трофея, лейтенант Козьма Левченков, смысливший в музейном деле и того меньше, посчитал правильным свой подарок тщательно почистить, смазать и зарядить. Безупречная военная логика!

Что ж, винить этих людей в их невольной халатности нельзя, да и смысла нет. Как неразумно будет и придираться к тем сотрудникам, более квалифицированным, которые впоследствии, на протяжении почти восьмидесяти лет, выполняли ревизию коллекций, но при этом не проверяли оружие на наличие патронов. Дареному револьверу в барабан не смотрят!

В таком виде бельгийский красавчик смирно лежал под стеклом десятилетиями, скрывая от посетителей свою бурную биографию.

– Есть описание оружия? – первым делом поинтересовался Гуров, поскольку на ноутбуке и смартфоне Святского трудно было собрать воедино подробную информацию, для этого пришлось бы перерыть документацию за несколько лет.

Крячко сообщил, что из музея вывезен шестизарядный наган 1886 года выпуска, и отправил файл с детальной легендой экспоната, включая фотографии.

– А что по алиби на третье число?

Третье сентября – это для Гурова не «день прощания», хотя в известном смысле действительно переломный момент, когда преступник совершил первую вылазку, обыскав багаж Святского в купе, и тем самым сжег за собой мосты, твердо наметив завладеть наганом любой ценой. Вряд ли убийца отправил поездом своего сообщника, о наличии которого до сих пор ничего не свидетельствовало. Стало быть, третьего сентября, в среду, преступник отсутствовал в городе.

– Алиби отсутствует у Дементьевой, Новикова и Рябовой. У остальных активность можно проследить по соцсетям и другим ресурсам, – ответил Крячко и принялся скрупулезно перечислять: – Павловская вела уроки в школе весь день безвылазно. Аверина ходила в ресторан со своим приятелем Колобродовым, она не успела бы приехать из Елховки, чтобы попасть на свидание. У Павла та же история, он засветился на вечеринке, к началу которой не успел бы приехать, даже если бы посреди пути сменил поезд на машину и гнал бы до Москвы без остановок.

Гуров перестал слушать, он уловил главное.

– Нет алиби у Дементьевой? То есть камеры безопасности в галерее не засняли ее в среду?

– Нет, она не показывалась на работе, не отмечена где-то еще.

– Брат Васильевич, спасибо тебе громаднейшее! – Гуров сиял от радости. Сеть вокруг Дементьевой затягивалась.

– Ты ведь понимаешь, что это предварительные результаты? – осторожно напомнил Крячко. – Мы пока не имеем права проверять ее активность по банковской карте, так что, возможно, расходы покажут, что она была в городе. Геолокацию телефона мы тоже не проверяли. Необходимо сначала выдвинуть обвинение или, по меньшей мере, найти весомые улики, достаточные для ордера. Да и времени у нас маловато, всего-то час работаем, так что наскребли мало.

– Не бойся, я здесь не утратил связи с реальностью. Скажи мне лучше, удалось что-нибудь выяснить про Аэлиту Торис? Я про тот странный контакт из телефона Святского.

– Ничуть не странный, обычный ник. У нас в команде один паренек шибко интересуется научной фантастикой. Он сразу догадался, что в этом нике смешаны имена главных женских персонажей Алексея Толстого и Эдгара Берроуза. Номер зарегистрирован на некую Ефимову. Мы про нее данных не собирали пока. Сейчас сосредоточились только на тех, кто присутствует в галерее.

– Не страшно, подождет.

После разговора с приятелем полковник вышел в коридор, в который открывались рабочие кабинеты, чтобы приступить к поискам нагана. Теперь, когда осталась одна подозреваемая, не понадобится расширять обыск на всю территорию «Пост-Москвы». Кто-то другой запросто пронес бы оружие в выставочный зал, где его несложно засунуть под пуфик в слепой зоне. К счастью, стреляла Дементьева, а не кто-то другой, и камера непредвзято зафиксировала, как менеджер, войдя в «московский» зал, немедля симулировала обморок и не успела нырнуть в слепую зону, образованную стенд-стеной и вспомогательными перегородками. Стало быть, благодаря видеозаписи известно, что Ольга не уносила наган отсюда, из этого заставленного и заваленного коридора.

В столе куратора нашлись перчатки для работы с экспонатами, и Гуров прихватил парочку с собой, чтобы не залапать орудие убийства и соседние с ним предметы.

Здесь определенно было где припрятать револьвер. Вдоль стены, выстроенные в ряд, теснились стеллажи-гребенки, сплошь заставленные коробками. На небольшом свободном пятачке разместился огнетушитель на подставке «Лебедь», над которым располагался на стене шкаф с пожарным рукавом. За ними высилась группа универсальных шкафов с глухими дверцами, плотно сдвинутых вместе и заваленных сверху какими-то ящиками и досками. К шкафам прислонилась подкатная стойка со всевозможным оборудованием на полочках. Далее находилась большущая картонная коробка с отпечатанной надписью «Пылесос музейный» и добавленной к ней припиской жирным черным маркером «ВЕРХ ТУТ». Из-за коробки выглядывала коренастая мобильная вытяжка, похожая на квадратного робота на маленьких колесиках. На оставшемся участке стены к ней жались сложенная стремянка и хорошо знакомые Гурову пуфики, на одном из которых сидела Дементьева после обнаружения трупа.

Пространство коридора использовалось максимально. Наган мог находиться где угодно среди этих шкафов, полок и коробок. Лишь бы не внутри корпуса какого-нибудь оборудования, скажем, внутри мобильной вытяжки. В таком случае обыск растянется на сутки, если не дольше.

Первым делом Гуров нырнул в здоровенную коробку с музейным пылесосом. Интересно, чем он отличается от обычного? Видимо, выхлопом. Мощная струя горячего, сухого и пыльного воздуха из обычного пылесоса попортит драгоценные шедевры. Оружия внутри не нашлось.

Пожарный шкаф? Полковник намеревался сначала обыскать самые легкие места, потому что так быстрее, и, кроме того, убийца жутко торопился, так что вряд ли полез бы куда-то глубоко.

Иногда трудно поверить в удачу, пусть она и вполне объяснима. Убийца действительно не заморачивался, изобретая схрон для оружия. За кольцами пожарного рукава круто изгибалась темно-серая, с синеватым отливом ребристая рукоять.

Нашелся!

В точности такой, как на фото. Изящен, но при этом похож на детскую игрушку – общее свойство у всех револьверов позапрошлого века. Ствол толстый, снаружи выполнен в форме призмы, по длине почти как у американского собрата «Смит энд Вессона». Пузатый барабан все еще попахивает порохом. Клеймо гласит Brevet Nagant – патент Леона Нагана.

Вот так запросто лежит за пожарным рукавом? Как-то по-детски бесхитростно. От Ольги полковник ожидал большего. Он бы на ее месте припрятал наган в одной из коробок на полках. Или она так сильно торопилась? Или побоялась забыть, куда положила револьвер? Маловероятно, чтобы менеджер запутался в коробках, которые знает наперечет. Впрочем, под воздействием стресса Дементьева могла принять опрометчивое решение. Она же не киллер и уходила отсюда на адреналине.

Да, стресс все объясняет. Включая последующую симуляцию обморока. Страх, охватывающий тебя после выстрела в человека, настолько силен, что ноги трясутся и не слушаются, подгибаются под весом тела. Поэтому Ольга, сделав несколько шагов и кое-как добравшись до «московского» зала, действительно могла рухнуть на пол.

Именно это произошло, когда она вынужденно вернулась на место преступления вслед за Гуровым и увидела последствия содеянного. Сразу после выстрела она, опасаясь быть застигнутой с поличным, опрометью убежала прочь, не успев рассмотреть мертвое тело Святского. Но затем, вернувшись в кураторскую, Ольга хорошо рассмотрела труп, рассмотрела пятно на его груди, огромное и отвратительное, уловила тошнотворный, выворачивающий наизнанку запах свежей крови. И женщине сделалось дурно во второй раз, ее ноги вновь подкосились.

Лев Иванович хорошо запомнил, как она осела на пуфик, на миг утратив способность стоять или ходить. Запомнил и затем сравнил с тем, как она на видеозаписи падает без чувств. Это не было обмороком, но и игрой тоже не было. Дементьева тогда чувствовала себя очень плохо. На ее месте иначе повел бы себя лишь уже видавший насильственную смерть, например, солдат или полицейский.

Не веря улыбке фортуны, Гуров отнес оружие в кураторскую, осторожно положил на один из столов, подальше от стола Святского, а затем, выйдя из кабинета и заперев за собой дверь, отправил сообщение Крячко.

Теперь, когда револьвер под замком, можно действовать смелее.

* * *

Ольгины глазки трусливо бегали. Она понимала, что ее ждет серьезный разговор с полковником угрозыска, и заранее перепугалась, ведь было непонятно, как много известно Гурову. Что же начнет выпытывать этот мент? До сих пор она водила его за нос, надсмехалась над ним, небезуспешно пыталась манипулировать им и читать его мысли. Теперь же положение на шахматной доске изменилось: неуклюжий белый слон, нелепо блуждавший по диагоналям, вот-вот скинет черную королеву с ее пьедестала.

Согласно отчету Крячко, составленному по материалам сайта «Пост-Москвы», соцсетей и других источников, Дементьева построила хорошую карьеру и стала известной персоной – членом всевозможных советов, союзов и ассоциаций, к ней постоянно обращаются за помощью с проведением экспертиз и консультаций, с оценкой полотен, с организацией мероприятий: выставок, конкурсов и далее, далее, далее. Она в центре паутины, где все нити сходятся к ней. Есть возможность зарабатывать и дальше ползти в гору.

– Присаживайтесь! – предложил Гуров, указав на пуфик под «Красными виноградниками». – А скажите, верно ли, что эта картина – единственная, которую Ван Гог продал при жизни?

Ольга осторожно приземлилась на пуфик и вперилась в полотно, будто видела впервые, пока после недолгой паузы не осмелела достаточно, чтобы кивнуть.

– Наверное, не только цвета и простор этой работы полюбил Святский, – продолжал рассуждать Лев Иванович, не сводя глаз с «Виноградников». – Вещь многогранная, несомненно, однако художнику-бессребренику должна была импонировать история Ван Гога. Эта картина как бы символизирует скромный коммерческий успех гения. Разве нет? – вновь обратился он к Дементьевой.

Свое согласие она выразила активной мимикой.

– Почему вы утаили тот факт, что Олег Святский был влюблен в вас? Только не лгите, будто не догадывались об этом. Слишком многое свидетельствует о том, что между вами с покойным существовало в своем роде противостояние, в том числе в профессиональном плане, по управленческим вопросам. И это противостояние усугублялось его чувствами к вам.

Ольга широко распахнула рот, задыхаясь, и вцепилась в пуговицу на жакете, так что та оторвалась и покатилась по полу. Отдышавшись, женщина поправила на себе жакет и с нервозностью в голосе ответила:

– Вы полагаете, легко говорить подобное? Да я старалась эту мерзость утаить от всех, не только от вас. О каких чувствах речь? Я достойная, порядочная женщина, веду себя прилично, можно сказать, безукоризненно. Для меня важна репутация. И что не менее важно, у меня есть кавалер. Причем настоящий мужчина, а не кто-то вроде нашего рисовальщика. Мой партнер – депутат гордумы, предприниматель и меценат, покровитель искусства, человек с большими амбициями. У нас есть планы на будущее, дело идет к загсу. Так называемые чувства Олега были неприличны и неуместны.

Даже в разговоре о потенциальном женихе Ольга оставалась верна себе. По слуху Гурова болезненно резанула фразочка «дело идет к загсу», тогда как у нормальных людей дело вообще-то идет к свадьбе. Умеет ли любить эта отвратительная женщина? А что еще важнее: чем она покорила Святского? Находилось единственное разумное объяснение. Художник слишком долго пробыл один после разрыва с бывшей женой, слишком долго прятался в творческих трудах, как лично признался на видеозаписи.

– Прекратите юлить! Я не ваш жених, я – сотрудник угрозыска, – грубо напомнил полковник. – Ваше ай-кью более чем достаточно, чтобы понимать необходимость сказать мне правду. С момента знакомства вы только и делали, что пытались вытянуть из меня информацию, поймать меня на лжи, тогда как сами беспрерывно лгали, лгали и лгали.

– Что вы хотите услышать?! – раскаляясь добела, прошипела она. – Что я ненавидела Святского? Да, ненавидела. Ничтожество, абсолютно лишен libido dominandi, не хочет стать альфой ни в каком статусе, ни на одной вертикали. Как он смел мечтать обо мне?!

«Либидо доминанди», влечение к власти. Прозвучало как физиологический термин из справочника по сексопатологии.

– Он приставал к вам, домогался? – предположил худшее Гуров.

– Нет, что вы! К счастью, обошлось без харассмента.

– Значит, он ухаживал за вами? Дарил цветы и подарки, оказывал другие знаки внимания?

– Нет-нет, он предвидел мою реакцию.

– Да он вообще признавался вам хотя бы?

Она вздохнула и медленно провела языком по нижней губе, затем прикусила ее, глядя куда-то в угол, прежде чем ответила:

– Он держал свои чувства в секрете. Но его взгляды, его поведение… У него же голос менялся, когда Олег говорил со мной. Любая женщина на моем месте догадалась бы. Возможно, он и признался бы, но помешали наши профессиональные разногласия.

– То есть разногласия и вправду были, хотя вы мне о них ничего не рассказывали?

– Глупо было скрывать с моей стороны, – не стала отпираться Дементьева. – Вы бы все равно узнали от наших коллег. Да, ему случалось выступать против некоторых моих инициатив. Ретроград, не понимающий веяний времени! Я стремилась раскрутить это место, заставить «Пост-Москву» ежедневно мелькать в СМИ, а этот… этот… мешал, препятствовал, сковывал мою свободу.

– И за это вы его тоже ненавидели?

– Нет, конечно! Нонсенс!

И она выразительно постучала указательным пальцем по виску, продемонстрировав таким образом, насколько глупые вопросы задавал ей оперативник.

– То есть вы его возненавидели не за конфликты на работе, а только за то, что мужчина имел неосторожность влюбиться в вас, хоть и держал это в тайне? – наседал Гуров. Ему было важно заставить Дементьеву ощутить стыд за обман, сломать ее самоуверенность.

– Вот не надо выворачивать мои слова наизнанку! – взъерепенилась Ольга, по ее щекам побежали красные пятна. – Все было совсем не так. Он угнетал меня этой своей любовью! Невыносимой, удушающей любовью! Для женщины нет ничего омерзительнее, чем любовь мужчины, которого презираешь.

– Глаголете от лица всех женщин планеты, – саркастически, но без улыбки, с каменным лицом откликнулся Гуров.

– Правильно, говорить нужно за себя, – безэмоционально ответила Дементьева. – И я сейчас говорила именно о себе.

Ее лицо за секунды осунулось и посерело.

– Вы в порядке? – нашел нелишним спросить Лев Иванович, отнюдь не собиравшийся довести ее своими вопросами до обморока, на сей раз неподдельного.

– Странно. Я ничего не ощущаю с его уходом, – тихо проговорила Ольга. – Нет чувства утраты, хотя мы проработали вместе так много, общались чуть ли не каждый день. Наоборот, мне как будто стало легче. Это началось примерно год-полтора назад, тогда его влечение стало заметным. Он тщетно высматривал признаки взаимности с моей стороны, я оставалась холодна, но его желание не затухало. Я жила в нескончаемом кошмаре. Я боялась…

– Чего боялись? – потребовал уточнить Гуров.

– Что его страсть увидят другие, наши коллеги. Я бы не пережила такого стыда и унижения. Быть возлюбленной какого-то ничтожества в глазах окружающих – значит превратиться во всеобщее посмешище. Надо мной бы потешались, шушукались за моей спиной. На меня бы показывали пальцем и говорили: «Вот чего она достойна – быть любовницей неудачника». – Ее глаза увлажнились, и она гневно спросила: – Неужели вы, мужики, в упор не видите, каких женщин любить позволительно, а каких нет? Надо знать свое место. Просто знать свое место!

Назван самый весомый мотив, который только может двигать этой женщиной. Все прочие причины желать смерти Святскому вторичны: наган, деньги, карьера – это пустяки, дополнительные факторы, в сумме превысившие критическую массу гнева и отвращения в женском сердце.

Лев Иванович устало провел обеими ладонями по лицу. Он чувствовал, что расследование близится к завершению, ведь удалось установить главное. Святский убит, потому что любил.

– Что стало последней каплей?

Гуров не собирался задавать этот вопрос, но не сдержался. Полковнику не терпелось узнать, что именно толкнуло Ольгу за черту. Ее омерзение к Святскому копилось, накал повышался, гнев требовал выхода, но понадобилось некое событие, послужившее триггером, то есть спусковым механизмом. Случилось нечто (наверное, Олег что-то сказал или сделал), отчего Дементьева пошла на преступление: сначала поехала в поезде и рылась в багаже, затем, сегодня в кураторской, выхватила револьвер чуть ли не из рук художника.

– Каплей? – недоуменно переспросила она.

«Не надо мне было этого говорить».

– После какого инцидента вы поняли, что ваши с Олегом отношения испортились бесповоротно? – выкрутился Лев Иванович.

Женщину затрясло, на ее глаза навернулись слезы – впервые с тех пор, как Гуров с ней познакомился.

– Вы меня посадите… Я не хочу… Я не могу сказать…

– Успокойтесь, прошу вас! Все самое страшное позади. – Гуров, положив ладонь ей на плечо, заговорил тихо и дружелюбно: – Быть может, воды?

Ольга мотнула головой, отказавшись, затем с мольбой подняла влажные глаза на Льва Ивановича.

– Простите, я надеялась скрыть от вас правду. Мне очень стыдно, но я… Я думала, будет проще соврать. Все так далеко зашло.

– Могу представить.

Она обхватила себя руками и поежилась. Гуров присел рядом, заглядывая ей в лицо. Ольга достала платочек, белый с широкой сиреневой каймой, и осторожно провела им под глазами, промокая кожу.

– Олег всегда был за правду. Я считала себя такой же, считала себя порядочной, честной и правдивой. Но в критической ситуации я поступила подло, захотела соврать. Олег поспорил со мной. Он врать не собирался, и за это я его возненавидела. За то, что он такой весь правильный. Поймите, мы очень многим рисковали. Поэтому я решила, что мой обман будет той самой ложью во спасение.

– О чем вы говорите? В какой критической ситуации вы оказались?

Дементьева еще раз промокнула платочком щеки, убирая слезные дорожки, затем зачем-то посмотрела на отсыревшую ткань и понуро ответила:

– Шантаж.