Утром сыщик далеко не сразу смог заняться выполнением обещания, данного вечером жене. Сначала Гурову пришлось объясняться с безопасниками, которые вдруг проявили какую-то невероятную согласованность между подразделениями и потребовали подробного отчета о том, на каких основаниях был освобожден Меньшиков. Сыщик был вынужден ехать на Лубянку и на пальцах объяснять руководителю опергруппы Конторы, как именно и почему дал признательные показания Зосимов. А затем то же самое потребовал от него и Орлов, которого по аналогичному вопросу задергали из министерства. Выручил Гурова Крячко, взявшись написать отчет генералу вместо друга.

Станислав был полностью в курсе того расследования, которое в отношении Меньшикова проводил его коллега и напарник. В самом начале они даже работали по этому делу вместе, но затем Петр выдернул Крячко из этой связки и отправил заниматься ограблением матери одного крупного московского предпринимателя. Там шумиху раздула пресса, и начальнику главка пришлось в срочном порядке решать вопрос по организации поиска преступника. Из министерства по этому вопросу тоже давили на Орлова, но выдернуть Гурова из работы с Конторой он не мог, а поэтому отправил на расследование ограбления Станислава как одного из лучших сыщиков главка. Так что Крячко знал все то же самое, что и Гуров, и не участвовал в расследовании дела Меньшикова только при захвате Зосимова и даче им признательных показаний.

– А что у тебя там с этой ограбленной старушкой? – обеспокоенно поинтересовался Гуров, когда Станислав вызвался помочь с отчетом.

– А-а-а, там история в духе чернушной голливудской комедии, – рассмеялся в ответ Крячко. – Бабка оказалась в стадии маразма, вдобавок с очень хорошей фантазией. А вот родственники ее рассказа не поняли и бросились в полицию.

Станислав рассказал, что к бабушке в гости приехала внучка, которая учится в Англии. Неизвестно почему, но старушке пришло в голову рассказать своей юной родственнице о том, как ее мать ограбили бандиты в Москве в конце сороковых годов прошлого века. И до сих пор неизвестно, то ли внучка рассказ не поняла, то ли бабушка себя со своей матерью перепутала, но юная «англичанка» позвонила папе и сказала, что ее бабушку ограбили. И тот, недолго думая, поднял все свои связи, чтобы начать срочный поиск преступников.

А когда к старушке приехал полицейский, та то ли забыла, в какое время живет, то ли решила, что следователи решили заняться раскрытием того старого ограбления, но детально рассказала оперативнику, где, в какое время и как это ограбление было совершено. Тот возбудил уголовное дело, а сын старушки, терзаемый праведным гневом, решил подергать за все ниточки, которые смог найти, чтобы на расследование этого преступления поставили «лучшего сыщика» Москвы. Вот так там Крячко и оказался.

– Я, когда материалы дела читал, сначала понять не мог: маразм бабульку замучил или просто опер недавно в Москве живет и нормально в городе не ориентируется, поскольку названия некоторых улиц были из советского времени, потом замененные. Да еще и некоторых заведений, которые в материале фигурировали, просто не могло в наше время существовать, – закончил свой рассказ Крячко. – Так что я решил со старушкой лично пообщаться еще до того, как материалы дочитал. А у той то ли разум внезапно прояснился, то ли я оказался единственным, кто ее нормально слушал, но все очень быстро встало на свои места. Правда, ее сынуля-бизнесмен в мою версию не сразу поверил, и пришлось ему очную ставку с матушкой устраивать, но затем и до него все дошло, как нужно. Так что уголовное дело закрыли в связи с отсутствием состава преступления, а я уже успел и отчет Петру на стол положить, ну и в настоящее время – совершенно свободен. Да даже если б и занят был, Марии грех не помочь! А ты сам что, Петру не можешь объяснить, что с женой что-то случилось?! Он бы к тебе с отчетами и не приставал!..

– Стас, ты, как родственники той старушки, про которую рассказывал, слышишь звон, да не знаешь, где он! – рассмеялся Гуров. – С Машей, слава богу, ничего не случилось. Подруга ее приятельницы повесилась, и я пообещал жене, что выясню, действительно ли это самоубийство и не подтолкнул ли кто-то женщину к нему? В общем, думаю, дело и выеденного яйца не стоит. Правда, потратить время придется, поскольку такие вопросы по телефону не решаются, а в отдел полиции, где находится дело, придется ехать через пол-Москвы. И именно поэтому я тебе безгранично буду благодарен, если ты напишешь отчет за меня и выиграешь мне время!

– Развел ты меня, начальник, – горестно вздохнул Крячко. – Если бы я знал, что прохлаждаться по городу и косить от службы собираешься, фиг бы предложил за тебя поработать!

– Что выросло, то выросло! – развел руками сыщик. – Все материалы по делу в сейфе, так что принимайся за работу. А я поеду обещание, данное жене, выполнять…

Гуров решил сначала наведаться к Лазаревой. И не только потому, что до ее дома было ближе, чем до отдела полиции по району Щукино, где находилось дело по факту смерти Слепневой. Прежде чем отправиться к коллегам, сыщик решил сначала поговорить с подругой погибшей. Он прекрасно знал, как не любят сыщики «на земле», когда в их дела вмешивается какой-нибудь «важняк» из главка, и хотел иметь твердое представление о том, как именно аргументировать свое любопытство. Гуров прекрасно помнил себя в молодости и то, как он реагировал, когда кто-то из вышестоящих офицеров интересовался расследованием, которое он вел, и просто по-человечески не хотел необоснованно раздражать полицейских, уверенных в том, что смерть Слепневой – это самоубийство и заводить уголовное дело из-за доведения до суицида у них нет оснований.

Лазарева жила в районе Беговой, на улице Расковой, и оказалась весьма моложавой женщиной. Если бы Гуров не знал, что она уже несколько лет на пенсии, не дал бы Светлане больше пятидесяти. Она встретила сыщика с широкой и очаровательной улыбкой на лице, как встречают старых друзей, и поскольку Гуров увидел это выражение лица Лазаревой еще до того, как представился, то решил, что именно так она и встречает любых гостей. Ну а после знакомства глаза Светланы засветились и вовсе каким-то детским восторгом.

– Так, значит, вы и есть тот самый легендарный Лев Иванович Гуров?! – восхитилась Лазарева. – Не думала, что мне выпадет счастье с вами познакомиться.

– Ну, насчет легендарного вы, по-моему, сильно преувеличиваете, – усмехнулся в ответ сыщик. – И жаль, что знакомство наше происходит при таких печальных обстоятельствах.

– К сожалению, в наше время трудно представить, что какие-то радостные, а не печальные дела могут привести полицейского в дом к незнакомому человеку, – вздохнула женщина. – И я очень рада, что Мария решилась вас попросить разобраться в смерти Катеньки. Машенька – очень добрый, душевный и тонкий человек. Я понимаю, что у вас и без этой трагедии много дел, но рада, что нашли время заняться смертью Катеньки. Потому как будет очень несправедливо, если виновный в ее смерти уйдет от наказания.

– Давайте пока не будем торопиться с выводами, – умерил ее пыл Гуров. – Для начала расскажите, как познакомились с Екатериной и что вас связывало. Я просто хочу понять суть ваших взаимоотношений, чтобы иметь представление о мотивах, побудивших вас сделать выводы о том, что ее смерть не была самоубийством.

Прежде чем начать свой рассказ, Лазарева решила сварить сыщику кофе. Оказалось, что они с Марией нередко беседовали не только о театре, но и о личной жизни, и Светлана прекрасно знала, что Гуров отдает предпочтение именно этому напитку. А пока она готовила, сыщик осмотрелся в квартире. Судя по обстановке, Лазарева была очень опрятным и последовательным человеком. Можно сказать, аккуратисткой. К тому же не любила никаких излишеств в обстановке, и если бы весь дизайн квартиры не был подобран так тщательно, с любовью и уютом, то этот дом мог бы выглядеть жилищем какого-нибудь аскета.

Когда кофе был готов и подан к столу, Светлана рассказала, что Екатерина была почти на десять лет ее моложе и познакомились они в музыкальном училище, где Лазарева преподавала. Слепнева же устроилась туда за пару лет до выхода Лазаревой на пенсию, заместителем директора по административно-хозяйственной части. А поскольку обе очень сильно увлекались театром, то общий язык нашли быстро и их отношения почти сразу же переросли в дружеские. Даже несмотря на такую разницу в возрасте. Впрочем, как отметила сама Светлана, у нее было много друзей самых разных возрастов, и она между ними разницы не делала. По ее словам, самой ее юной подруге едва «перевалило» за двадцать лет, но и общий язык, и точки соприкосновения эти люди разных поколений находили без труда.

– Так было и с Катенькой, – с грустью подвела итог Лазарева. – Мы обе любили театр, обе были одиноки после развода, обе одинаково смотрели на мужчин, и обе верили, что жизнь обязательно даст второй шанс, будь то любовь или работа. Главное, не упустить его. Ну а если все же упустишь, то нужно ждать третий, четвертый, сто пятидесятый и никогда не унывать! Вот именно поэтому, когда мне сказали, что Катенька повесилась, я сразу же не поверила этому. Ничего на свете не могло заставить ее сдаться, сломаться и добровольно уйти из жизни…

– Даже железные люди могут сломаться в определенных обстоятельствах и решиться на поступок, который им не свойственен, – хмыкнул Гуров.

– Да. Согласна. И я об этом тоже подумала. Именно поэтому внимательно изучила все, что стало основой версии суицида. – Лазарева взмахнула перед собой пальчиком, словно дирижер оркестра, который ставит финальную точку в партитуре произведения.

– И как вам удалось получить эту информацию? – с легкой улыбкой поинтересовался Гуров.

– Я оказалась очень похожа на маму одного полицейского, и он, очень милый мальчик, мне все рассказал, – хитро прищурилась Лазарева.

По словам Светланы, в первую очередь ее насторожила запись последнего обращения ее подруги на диктофон сотового телефона. Пенсионерка уверяла, что Екатерина не очень любила всякие гаджеты, а мобильником пользовалась исключительно для того, чтобы звонить. И если бы уж оставляла предсмертное послание, то скорее написала бы его на листе бумаги.

– Но голос-то был ее? – поинтересовался сыщик.

– Да, – вздохнула его собеседница. – И это выглядит как-то неестественно.

Не менее подозрительными Лазаревой показались и фотографии жениха Екатерины в интимных позах с незнакомкой. Светлана считала в них странными два факта. Во-первых, ни на одной из фотографий не видно лица женщины, словно фотограф снимал исключительно в таких ракурсах, когда оно не попадало в кадр. А во-вторых, складывалось ощущение, что фотограф находился в момент половой близости прямо в той комнате, где все это происходило.

– Конечно, я не слишком хорошо знаю Евгения, но такие съемки – какой-то перебор, – немного чопорно пояснила свою точку зрения Светлана. – Мы общались несколько раз, и мне он не показался человеком, который будет позировать на камеру во время секса. К тому же я сердцем чувствую, что, пока он встречался с Катенькой, других женщин у Евгения точно не было!

– А как же Екатерина, по-вашему, умерла? – поинтересовался Гуров.

– Понятия не имею! Поэтому очень хочу, чтобы полиция в этом деле разобралась, а не бездумно списывала все на суицид, – всплеснула руками Светлана. – Я уверена, что сама она на такой шаг бы не пошла. А значит, или Катеньку кто-то заставил залезть в петлю, или сам ее туда засунул!..

После этого Гуров еще минут десять порасспрашивал Лазареву, но больше для приличия, чем в надежде получить какие-то важные сведения. Рассказ Светланы, конечно же, не расставил все точки над «ё», но все же помог сыщику составить представление о произошедшем и о том, на что следует в первую очередь обращать внимание при изучении материалов дела Слепневой. И, распрощавшись с гостеприимной пенсионеркой, Гуров отправился на Авиационную улицу, где находился Щукинский ОВД.

Начальник отделения, полковник Яровой, сыщика знал давно. Им ранее вместе приходилось работать по нескольким делам; и Гуров считал Ярослава хорошим специалистом, хотя в последние годы коллеги встречались редко, что вполне объяснимо – начальник ОВД оперативной работой не занимался, и они с сыщиком пересекались исключительно на каких-либо профильных мероприятиях вроде семинаров или профессиональных праздников. И Яровой очень удивился, когда Гуров попросил ознакомиться с материалами доследственной проверки по факту смерти Слепневой.

– Лев Иванович, а с какого перепугу главк начал суицидниками интересоваться? У вас работы совсем не осталось или какая-нибудь мохнатая лапа на руководство надавила? – иронично поинтересовался полковник.

– А ты уверен, Ярослав Дмитриевич, что это суицид? – не ответил на вопрос Гуров.

– Абсолютно. К гадалке не ходи! – Яровой ткнул в сыщика указательным пальцем, словно стволом пистолета. – Сам материалы видел, дал добро на отказ в возбуждении уголовного дела.

– И все же я бы на них сам посмотрел, – усмехнулся сыщик.

– Ну-ну. Дело хозяйское, – чуть обиженно ответил начальник ОВД. – Значит, таки лапа мохнатая! Понимаю. Мы все люди подневольные. Там дознавателем была молодой лейтенант Сухина. Девочка старательная. По мне, все делала правильно. Ты уж не пугай ее сильно-то, Лев Иванович.

– Плохой из нее дознаватель будет, если «важняка» из главка испугается, – улыбнулся в ответ Гуров. – Спасибо за содействие, Ярослав Дмитриевич.

Дознаватель Сухина оказалась круглолицей, невысокой девушкой лет двадцати трех на вид. Гурова она встретила без какого-то волнения, а в ее взгляде было почти столько же эмоций, сколько в глазах у рыбы в аквариуме. Удивление тем, что именно заинтересовало полковника из главка в ее работе, там промелькнуло лишь на долю секунды, а затем девушка без лишних слов достала из сейфа не слишком пухлую папку с материалами и аккуратно положила на стол перед сыщиком.

– Знакомиться здесь будете или к себе материалы заберете? – Голос у Сухиной оказался не более выразительным, чем ее взгляд. – Если изучать будете здесь, я могу выйти, если это необходимо. А если заберете, сейчас подготовлю акт передачи дела.

– Алена Игоревна, выходить необязательно, – распорядился сыщик. – Я сейчас посмотрю материалы, а потом задам вам несколько вопросов. В зависимости от ответов на них будем решать, что дальше по этому делу делать.

Труп Слепневой действительно, как и утверждала Лазарева, обнаружил Евгений Ряховский. Как следовало из его показаний, позвонив своей невесте около десяти раз и не получив никакого ответа, он помчался к ней домой. Ключ от квартиры у Ряховского имелся, поэтому он вошел внутрь беспрепятственно и почти сразу же наткнулся на труп женщины, висевший на люстре в гостиной. По словам мужчины, он сначала попытался вынуть Екатерину из петли, но затем спохватился и, поскольку женщина уже была мертва, решил не трогать ничего до приезда полиции.

Как следовало из протокола осмотра места происшествия, сотовый телефон погибшей лежал на столе, стоявшем у окна в той же комнате, где и был обнаружен труп. На столе, кроме телефона, было несколько фотографий, отпечатанных на фотобумаге на принтере, и конверт без обратного адреса и штемпеля отправления, в котором осталась одна из фотографий, аналогичных остальным, найденным рядом. Ни на конверте, ни на фотографиях посторонних отпечатков пальцев не было – только самой Слепневой. Из чего были сделаны выводы, что отправитель этого послания самостоятельно опустил его в почтовый ящик Екатерины, причем делал это, как и укладывал фотографии в конверт, в перчатках. Судя по микрочастицам на поверхности снимков – в простых и дешевых, одноразовых, какие можно купить в большинстве магазинов.

При осмотре тела внешних повреждений обнаружено не было, за исключением кровоподтека в области левого глаза. Правда, как следовало из справки от медика, этот синяк погибшая получила за день до своей смерти в результате нападения хулигана. Слепнева сняла и зафиксировала побои и написала заявление в полицию по факту этого нападения. Но, как и ожидал Гуров, хулиган найден еще не был, а теперь его вряд ли кто-то собирается искать. И из всего этого эксперт сделал заключение, что физического воздействия на погибшую перед самой ее смертью не оказывалось. То бишь в петлю ее никто не засовывал, туда она залезла сама. А вот следующий документ Гурова заинтересовал.

– Почему не проводились судебно-химические и биохимические исследования трупа? – поинтересовался он у Сухиной.

– Почему не проводились? – Девушка умудрилась задать этот вопрос без тени удивления в голосе. – Эксперт дал заключение, что следов алкоголя и наркотиков в крови не обнаружено. Более углубленного изучения тела не требовалось, поскольку все факты доследственной проверки указывали на то, что самоубийство потерпевшая совершила самостоятельно, под воздействием эмоционального срыва на почве ревности и разочарования партнером. Заключение об этом от психиатра в материалах дела тоже присутствует. Страница двадцать седьмая.

– Я смотрю, Алена Игоревна, вы действительно человек обстоятельный, как вас и охарактеризовал начальник ОВД, – хмыкнул сыщик.

– Благодарю, – тем же бесстрастным тоном ответила дознаватель, приняв слова Гурова за комплимент. – В институте нас учили особое внимание уделять каждой детали расследования. Я это и делаю.

– Похвальное стремление, – иронично улыбнулся Гуров. – Тогда что, по вашему мнению, означает такая деталь, как отпечатанные на бумаги фотоснимки? Зачем кому-то нужно было так заморачиваться? Сейчас про то, что фотографии печатали когда-то на бумаге, забыли даже старики. Так зачем нужно было это делать, если проще всего было отправить цифровые снимки на телефон или на страницу Слепневой в социальных сетях? Зачем идти к ней домой, рискуя засветиться, если отправитель был настолько осторожен, что не оставил нигде даже своих отпечатков пальцев?

– Меня, как дознавателя, эти вопросы не должны интересовать, поскольку в данном случае фотографии не могли служить орудием преступления. Да и самого преступления, как показывают факты, совершено не было. В противном случае, возможно, заданные вами вопросы могли заинтересовать не меня, а следователя. – Сухина своими рыбьими глазами в упор посмотрела на сыщика.

– А должны были и вас заинтересовать, – ледяным тоном ответил Гуров и встал со стула.

– Товарищ полковник, у вас есть какие-то претензии к выполненной мной работе? – Девушка тоже поднялась со своего места.

– Я пока воздержусь от оценок выполнения вами своих обязанностей, – так же холодно ответил сыщик. – Алена Игоревна, где сейчас тело Слепневой?

– Полагаю, еще в морге, – ответила лейтенант. – Как следует из материалов дела, родственников у умершей нет. То есть забрать ее пока было некому. Видимо, муниципалитету придется хоронить Слепневу за свой счет. Впрочем, достоверной информацией я не располагаю, поскольку после резолюции полковника Ярового моя работа по доследственной проверке факта смерти гражданки Слепневой была закончена.

– Ладно. Что выросло, то выросло, – махнул рукой Гуров. – Дело я забираю. Если вам нужен подписанный акт передачи, составите и пришлете в главк. Я его подпишу, когда будет время, и вам обратно с курьером отправлю.

– Но, товарищ полковник. – В голосе Сухиной едва ли не впервые за разговор проскочили эмоции.

– Никаких «но», лейтенант, – отрезал Гуров. – Если вас не устраивает мое решение, можете подать жалобу в надлежащей форме и в установленном порядке.

Сыщик круто развернулся и вышел за дверь, едва сумев справиться с приступом смеха, внезапно подступившего к горлу от вида растерянной Сухиной.

На самом деле Гурову было не до смеха. Его насторожило обилие странных фактов в смерти Слепневой, и сыщик чуть заметно усмехнулся, вспомнив слова Станислава о том, что он отправился «кататься по городу и косить от службы». Судя по всему, разбираться в этой смерти придется серьезно, и Гуров был почти на сто процентов уверен, что отказ Сухиной, утвержденный Яровым, в возбуждении уголовного дела по этому происшествию – поспешное решение. По крайней мере лично у него вопросов по этому делу появилось немало.

Помимо фотографий, которые, похоже, только самому Гурову показались странными, словно привет из далекого прошлого, вопросы у сыщика вызвал еще ряд фактов, имеющихся в материалах дела. В частности, ему не давал покоя синяк под глазом умершей. Судя по тем показаниям, которые днем ранее давала Слепнева, какой-то пьяница пристал к ней на улице, а когда Екатерина попросила мужчину оставить ее в покое, просто ударил ее в лицо и сбежал в ближайшую подворотню.

Конечно, такие случаи в жизни случаются. Пусть не сплошь и рядом, но неадекватов на улицах Москвы, как и любого другого российского города, всегда хватает. Однако синяк появился как-то уж очень «своевременно» – прямо перед смертью. Да и район, в котором было совершено нападение на женщину, считался вполне спокойным, и подобных инцидентов с необоснованным и внезапным нападением на незнакомцев там больше года не фиксировалось. Тем более прямо в час пик, когда народу на улицах более чем достаточно. Нападавшего даже кто-то попытался задержать, но тот юркнул в лаз в заборе и был таков. И, как следовало из материалов дела, пока никто из полицейских даже возможных свидетелей этого нападения на Слепневу – продавцов магазинов, жильцов соседнего дома и так далее – опрашивать и не начинал. Как и проверять записи с камер видеонаблюдения с окрестных домов и торговых точек.

Получалось так, что возможный убийца, если таковой был, воспользовался этим происшествием. Хорошим ударом в глаз можно любого человека, а тем более женщину, отправить в нокаут, а затем спокойно повесить на люстре, не встретив никакого сопротивления со стороны жертвы. И следов борьбы на теле и в комнате, естественно, никаких не останется. А может быть, не воспользовался, а сам спланировал и организовал?..

Впрочем, Гуров тут же одернул себя за свои фантазии. Пока на руках у него никаких конкретных фактов считать самоубийство Слепневой убийством не было от слова «совсем». А выводы о преднамеренном и организованном нападении на женщину с целью замести следы последующего преступления были не более чем эмоциями, вызванными рассказами Марии и Светланы Лазаревой. Впрочем, и фактов, которые следовало проверить, вполне хватало.

В частности, положение сотового телефона умершей на столе. Гуров прекрасно знал эту модель мобильника, поскольку недавно дарил точно такой же своей жене. Даже не беря его в руки, сыщик прекрасно понимал, где у этой модели верх, а где – низ, и этого было вполне достаточно, чтобы удивиться тому, как гаджет положили. Обычно человек, воспользовавшись телефоном, кладет его на стол так, как и держал. То есть нижней частью устройства по направлению к себе. А мобильный телефон Слепневой располагался на столешнице под фотографиями так, словно она положила его боком.

Конечно, Екатерина, после того как была поражена увиденными фотографиями, могла подняться из-за стола, походить по комнате, прежде чем решиться на последний, отчаянный шаг, а лишь затем оставить голосовое сообщение на телефоне и положить его на стол. Однако это показалось Гурову немного странным. Судя по его опыту, человек, готовящийся к любому решительному поступку, хотел бы видеть перед собой тот объект, ради которого он этот поступок совершает. И вряд ли Слепнева, оставляя сообщение о своем последнем выборе, не смотрела на фотографии измены ее жениха. А если она действительно смотрела на них, то тогда положение телефона было абсолютно неправильным.

Последнее послание Екатерины, записанное на флешку, которая хранилась в материалах дела, Гуров прослушал уже в машине, когда направился в морг, чтобы лично посмотреть на тело, а заодно и побеседовать с патологоанатомом. Ничего особенного и необычного он там не услышал. Стандартный набор фраз об измене, предательстве и о том, что смерть будет для женщины единственным выходом и освобождением от мирской грязи, а для ее жениха это будет актом возмездия – крестом, который тому придется нести до самой смерти. Ну, естественно, было и несколько оскорбительных фраз, обращенных к Ряховскому. Ничего такого, что бы выбивалось из стандартной картины последних посланий самоубийц, в этом монологе не оказалось. И все же сыщик решил дать послушать это послание Лазаревой, предупредив, что это может оказаться неприятным для пенсионерки. Впрочем, помня о том, что Светлана уже видела значительную часть из материалов этого дела, сыщик не особо беспокоился, что его собеседница испытает шок.

– Не похоже на Катеньку, – ответила Лазарева по телефону после того, как прослушала монолог Слепневой. – Конечно, многие в училище считали ее строгой и суховатой, хотя Катя такой и не была, но вся эта речь мало на нее похожа.

– Что вы имеете в виду? – насторожился сыщик. – Голос или манеру разговора?

– Некоторые фразы, – чуть помедлив, ответила Лазарева. – Ее оскорбления в адрес Евгения звучат как-то слишком резко. Конечно, Катенька могла и обругать кого-то, если ее вынудить, но выражений в такой форме я от нее никогда не слышала. Да и такие слова, как «чмо» и «лох», она никогда не употребляла. По-моему, это как-то с тюремным жаргоном связано?

– Уже давно не связано. Это уже общепринятые оскорбления, – усмехнулся Гуров. – Ладно! Что выросло, то выросло. Спасибо вам за содействие…

Этот разговор еще больше убедил сыщика в том, что его интуиция, которая тревожным бубенчиком начала звучать еще во время вчерашнего рассказа Марии, а потом превратилась в колокольный набат, утверждавший, что со смертью Слепневой не все чисто, и на этот раз Гурова не обманывала. Пока никаких прямых доказательств того, что самоубийство Екатерины было подстроено, у него не появилось, но сыщик был уверен, что найдет их. Может быть, даже после осмотра тела.

Патологоанатомом оказался пожилой мужчина с эспаньолкой, которая делала его похожим на пожилого Леонардо Ди Каприо. Правда, маленького и пухленького и оттого казавшегося немного комичным. Однако, судя по тому, как эксперт свою бородку периодически поглаживал, такой легкомысленный внешний вид его полностью устраивал. Звали медика Самуил Горшков, что тоже не придавало его образу солидности. Однако, как вскоре убедился Гуров, опыта и знаний у патологоанатома было вполне достаточно.

– Самуил Алексеевич, а почему не проводились полные судебно-химические и биохимические исследования трупа? – поинтересовался Гуров у эксперта после того, как они познакомились.

– А потому, Лев Иванович, что передо мной такая задача не ставилась, – ответил медик. – От меня потребовали анализ крови на содержание алкоголя и наркотических веществ. Их там не оказалось. Я же не могу по своей инициативе заниматься исследованием каждого трупа, тратя на это время и бюджетные деньги. Мне за такое потом голову оторвут. Мне сказали, что это суицид и нужны обычные процедуры. Хотя кое-что мне показалось подозрительным.

– Что именно? – встрепенулся сыщик.

– Да так. Мелкие детали. Пойдемте, я вам лучше их на трупе покажу, чтобы понятнее было, – ответил Горшков и повел сыщика к холодильникам.

– Смотрите. Вот первая странность, – переворачивая на бок труп Слепневой, продолжил патологоанатом, когда оба оказались на месте. – След от укола на ягодице.

– И что? – выразил недоумение Гуров.

– А то, что в ягодицу уколы по одному не колют, – усмехнулся эксперт. – Если она проходила курс лечения и ей внутримышечно вводили какие-то препараты, то следов от уколов должно быть несколько. И давайте обойдемся без предположений о том, что женщина этот курс только начала, – с опережением ответил на реплику сыщика Горшков. – Я проверял ее медицинскую карту. Там последнее обращение к врачу было три месяца назад и обошлось без уколов.

– Может быть, частная клиника? – скорее предположил, чем спросил Гуров.

– Может быть, – ответил патологоанатом. – Но проверять это должны вы, полицейские, а не я, бесправный эксперт.

– Допустим, – фыркнул Гуров. – А что еще?

– А еще небольшие синяки в нескольких местах, которые могут возникнуть и от легкого нажатия, если кожа очень нежная, – ответил Горшков. – Вот здесь, на шее. А еще на бедре и предплечье. И если на конечностях такие гематомки могут возникать от небольшого удара о мебель, например, то синячок на шее лично я никак не могу объяснить.

– А почему вы об этом в заключении не написали? – удивился Гуров. – Возможно, эти важные детали…

– А я написал, – перебил его патологоанатом. – Только Яровой заставил меня заключение переписать. Сказал, чтобы я со своими фантазиями шел куда подальше и не пудрил полицейским мозги. По его словам, все, что я вам сказал, – мелочи, которые к происшествию никакого отношения не имеют. Вот господин полковник и потребовал, чтобы лишнего в отчете не было. А мое начальство его поддержало.

– Интересно девки пляшут, – задумчиво пробормотал Гуров, вызвав одобрительное хмыканье медика, которому, видимо, тоже было хорошо знакомо это саркастическое выражение.

– В общем, так, Самуил Алексеевич, пишите новый отчет по трупу Слепневой, с полным указанием всех деталей осмотра тела и вашими соображениями, – повернулся сыщик к эксперту. – А еще проведите полноценные судебно-химические и биохимические исследования трупа. Меня интересуют следы любых химических препаратов, которые могли быть введены внутримышечно. Яровой дело закрыл, а я его обратно открываю!

– Что, уже есть подозреваемые? – потирая руки, словно добился выполнения заветной мечты, поинтересовался патологоанатом.

– Подозреваемые всегда есть, – усмехнулся сыщик, уже держась за ручку двери. – Вы, например, Самуил Алексеевич. Почему попытались скрыть следы возможного преступления на трупе? Признавайтесь, вы в сговоре с преступником?

– Я не понял, это шутка такая? – оторопел Горшков.

– Какие уж тут шутки, Самуил Алексеевич? – хмыкнул Гуров и, прежде чем закрыл за собой дверь, добавил: – А вы пишите отчет-то, пишите!

Если следовать букве должностных инструкций, Гурову следовало составить докладную записку на Ярового для Орлова, в которой должен был сообщить о попытках начальника ОВД скрыть улики, косвенно указывающие на совершение преступления. Однако сыщик прекрасно понимал, что слепо выполнять должностные обязанности, как это делала, например, лейтенант Сухина, глупо и иногда это не помогает, а препятствует расследованию. Почему Яровой отмахнулся от фактов, указывающих на то, что смерть Слепневой могла быть не самоубийством, Гуров собирался выяснить позже, когда соберет достаточно доказательств своей правоты. А пока о собственных подозрениях он решил не сообщать ни Орлову, ни Яровому, ни кому бы то ни было другому. И первое, что он сделал, когда вышел из морга, это позвонил Ряховскому.

Телефон жениха («Теперь уже бывшего», – поправил себя Гуров) Слепневой был указан в материалах дела доследственной проверки, которое сыщик забрал из Щукинского отдела полиции. Мужчина этому звонку не удивился, хотя в его голосе звучала скорее усталость, а не надежда, как это бывает у людей, которые верят, что полиция скоро поймает преступника.

– Товарищ полковник, я уже все рассказывал вашим коллегам, – вместо приветствия произнес Ряховский после того, как сыщик представился. – Что еще к этому добавить, я не знаю…

– Зовите меня Лев Иванович, – перебил его Гуров. – С вашей историей я знаком, и она меня сейчас интересует далеко не в первую очередь. Давайте-ка встретимся и пообщаемся. А там будет видно, что предпринять дальше.

– А разве следствие по Екатерине не закрыто? – поинтересовался Евгений. – Мне сказали, что это было самоубийство и оснований возбуждать уголовное дело нет.

– Следствие еще даже не начиналось, – сухо отрезал сыщик, не любивший идти на поводу у фигурантов и отвечать на их вопросы. – Вы сами выберете место, где мы встретимся, или мне его назначить?

– Решайте сами, как вам удобнее, – с той же усталостью в голосе ответил Ряховский. – Я сейчас на работе, но без проблем могу отпроситься. Я работаю на…

– Я знаю, где вы работаете, – вновь перебил его сыщик. – Там, кажется, есть небольшое уютное кафе неподалеку. Встретимся в нем через сорок минут. Попьем кофе, пообщаемся.

Ряховский работал недалеко от дома Екатерины, на улице Башиловской. На самом деле Гурову требовалось куда меньше времени, чтобы добраться от морга до кафе, про которое он сказал в разговоре с бывшим женихом погибшей женщины. Однако, прежде чем ехать на встречу с ним, сыщик хотел изучить всю информацию об этом мужчине, которую удастся собрать за такой короткий срок. И, пока Гуров ждал ответ на свой запрос из аналитического отдела, он решил посмотреть ту информацию о Ряховском, которая была в материалах дела.

Евгений трудился директором зоомагазина, где они со Слепневой и познакомились. Женщина пришла туда в поиске подарка для своей начальницы, которая была без ума от кошек, и Ряховский, по его словам, влюбился в покупательницу с первого взгляда. Напросился на свидание, а затем парочка встречалась почти полгода, прежде чем решилась скрепить свою связь узами брака. Больше ничего примечательного в материалах, собранных Сухиной, не было, но один факт сыщика очень удивил. Оказалось, что Ряховский никогда не был дома у своей невесты. А ключи от квартиры она якобы дала ему накануне своей смерти.

Ничего особенного в биографии Евгения не оказалось и в тех фактах, которые прислал аналитический отдел, проверив данные по Ряховскому по всевозможным базам. Приводов в полицию он не имел, даже в детстве, но в правоохранительные органы однажды обращался. Около пятнадцати лет назад у Ряховского был свой собственный бизнес, который разорился. Евгений вложил все имеющиеся средства плюс большой кредит в фирму «Триумф», которая оказалась финансовой пирамидой. И, когда бизнесмен остался без гроша в кармане и с огромными долгами, он написал заявление в полицию, обвинив руководство фирмы в мошенничестве. Однако ему в возбуждении уголовного дела отказали, посоветовав взыскать потерянные средства в гражданском порядке. Ряховский так и сделал и суд выиграл, однако денег своих так и не получил, поскольку на счетах у «Триумфа» ни копейки не оказалось. Генерального директора этой конторы потом все же посадили, но потерянные деньги Евгению этот акт государственного возмездия не вернул. Ну а в остальном в жизни Ряховского было не больше примечательного, чем в судьбе любого другого среднестатистического москвича.

Евгений приехал на место встречи на несколько минут раньше сыщика и ждал его за одним из столиков кафе, не скрывая своего недовольства. Гурову не очень понравился выбор места, на котором расположился Ряховский, поскольку сам предпочитал вести беседы в таких заведениях подальше от входной двери. Однако просить его пересаживаться сыщик не стал, решив, что в данный момент местоположение на суть разговора и его исход особо не повлияет.

– Евгений Эдуардович, давайте начнем с фотографий, – предложил Гуров после того, как заказал кофе, но собеседник его резко перебил:

– Зачем об этом сто раз говорить? Я уже объяснял вашим коллегам, что эти фотографии – фотомонтаж какой-то. Я никогда не был в той комнате, в которой они сделаны, и не знаю, кто эта женщина на снимке. Я вообще Екатерине ни разу не изменял. Даже мыслей об этом у меня не было.

Гурова начала раздражать эта поспешность Ряховского. Еще во время телефонного разговора Евгений поспешил делать выводы и постоянно пытался показать, что знает все, о чем его собирался спрашивать Гуров, и подобная манера, вероятно, была ему присуща и в жизни. Этакий всезнайка, не признающий того факта, что кто-то разбирается в ситуации лучше его. Возможно, именно благодаря этой черте он и попался так легко в лапы создателей финансовой пирамиды.

– А кто сказал, что меня это интересует? – сухо задал новый вопрос сыщик.

– Но я думал… – стушевался Ряховский.

– А вы не думайте, а просто отвечайте на вопросы, – снова резко перебил его Гуров, а потом добавил чуть мягче: – Начнем с того, кому вообще понадобилось создавать эту подделку? Были такие люди, которые бы хотели разрушить вашу связь с Екатериной? Может, бывшие супруги, любовники или любовницы? Или какие-то тайные поклонники?

– Ума не приложу, – развел руками Евгений и, наткнувшись на взгляд сыщика, который вновь стал холодным, пояснил: – Я вообще женат был только в молодости и свою бывшую не видел лет пятнадцать как минимум. Ей точно до меня нет никакого дела. С тех пор женщины у меня, конечно, были, но со всеми я расставался без всяких скандалов и уверен, что возобновлять со мной отношения никто из них не хочет. Тем более пытаясь развалить мой зарождавшийся брак. – Под пристальным взглядом Гурова мужчина окончательно стушевался. – То есть я хочу сказать, что с моей стороны не было таких людей, кто хотел бы развалить мои отношения с Екатериной любым способом.

– А с ее стороны? – задал новый вопрос сыщик. – Может, бывший муж?

– С мужем она развелась тоже давно и, насколько я знаю, никаких отношений с ним не поддерживала. Тем более что и детей у Кати, как и у меня, не было, – пожал плечами Ряховский. – Мы особо об этом не говорили, но, кажется, ее бывшего ее судьба интересовала так же мало, как и мою бывшую – моя. А вот были ли у нее какие-то поклонники раньше, я не знаю. Предполагаю, что, кроме мужа, мужчины в ее жизни тоже были, но на эту тему мы никогда не разговаривали.

– Может быть, ей кто-то угрожал? Может быть, она из-за чего-то беспокоилась? – Гуров откинулся на спинку стула.

– Насколько я знаю, она беспокоилась только по поводу подготовки к выпускному вечеру в музыкальной школе, где работала, – хмыкнул Евгений. – Там нужно было большой концертный зал ремонтировать. Времени оставалось мало, а она никак не могла спонсоров под это дело найти. Но ни про какие угрозы она не говорила, да и особо обеспокоенной никогда не выглядела.

– А как так получилось, что вы ни разу не были в гостях у Екатерины Михайловны? – резко сменил тему разговора сыщик. – Встречались полгода и в гости друг к другу не ходили?

– А что в этом необычного? – вспылил Ряховский. – Мы не малолетки, чтобы сразу же после первой встречи начинать искать кровать в квартирах друг у друга. Или вы тоже относитесь к тем полицейским, которые считают, что все в этой жизни основано на сексе?

– А так только полицейские считают? – Гуров понял, что задел больное место Евгения, но решил пока не развивать эту тему и сначала пообщаться с коллегами Ряховского и Слепневой.

– Не только, конечно, – вновь смутился мужчина, но тут же вновь настроился в штыки. – Однако чаще ваших коллег меня о сексуальных отношениях с Катей никто не спрашивал.

– Ну меня ваш секс не интересует, – ухмыльнулся сыщик. – Куда любопытнее, что ключи от своей квартиры она вам дала как раз накануне смерти.

– Вы что, меня в ее гибели подозреваете? – возмутился Ряховский.

– В настоящий момент я не подозреваю только самого себя, – ответил Гуров. – А пока наш разговор закончен. То, что мне было нужно, я узнал. И не исключаю, что нам с вами, Евгений Эдуардович, придется еще не раз пообщаться…