У нас не одна жизнь. Нередко кажется, что некоторые события не забыть, а какие-то вещи не пережить. Но ровно это мы постоянно и делаем – как правило, неосознанно, а порой и не хотим себе в этом признаться.

Прошло уже больше года с событий той гнетущей лондонской весны, когда теплым летним вечером я шел домой из кинотеатра, где показывают английские и американские фильмы в оригинале. За последние месяцы я не раз ходил этим маршрутом: мимо живописных руин Анхальтского вокзала, вдоль заросшего деревьями берега Ландвер-канала к мириаде освещенных поздним вечером магазинчиков, которые формируют облик Кройцберга и Нойкёльна. Не задумываясь, я пошел по знакомому маршруту. Несколько человек прогуливались по берегу канала в одиночку или взявшись за руку, последние цветы лип пьянили ароматом, в небольшом парке нарушали Рамадан несколько берлинцев турецкого или арабского происхождения – ежевечерний, заразительно радостный праздник.

Недели, предшествовавшие этой прогулке в начале лета, были отмечены осознанием, которому я долго противился: оно было тесно связано с периодом жизни, в который я вступил годом ранее. Я не мог отделить это осознание ни от едва заметных физических изменений – седины на висках, первых морщинок вокруг глаз, – ни от ощущения растущего спокойствия. Я осознал, что в определенный момент жизнь заставляет закрыть двери в те пространства, в которые уже явно не вернешься.

Когда я шел домой летней ночью, мне вспомнилась еще одна ночная прогулка. Случилась она восемь недель назад в Лондоне: я впервые приехал туда после весны, ставшей для меня поворотным моментом.

На этот раз я провел в городе не три месяца, а лишь несколько недель. После эмоционального хаоса проведенного здесь года успело смениться четыре сезона, двенадцать месяцев болезненных внутренних взлетов и падений. Часть меня до сих пор удивлялась, с какой легкостью я принял решение вернуться в Лондон.

Какое-то время после приезда я провел с двумя друзьями в восточной части города, прежде чем они отправились в очередное путешествие и оставили мне свой дом. Я занимался всем, за что так любил Лондон: каждый день ходил на выставки, несколько часов писал, гулял по городу, наслаждаясь весной, сидел в парках и читал. По вечерам встречался с друзьями и знакомыми, успевшими занять место в моем сердце.

Главный вопрос, не отпускавший меня перед поездкой, касался, конечно же, человека, который когда-то так много для меня значил. Хотел ли я его видеть? Я не общался с ним с прошлой весны и даже не отвечал – не хотел? не мог? – на его эпизодические сообщения. Поразмыслив несколько дней и обсудив ситуацию с друзьями, я написал ему, что буду в городе, мы договорились встретиться в воскресенье днем в ресторане, который обоим нравился. С безопасного расстояния в Берлине казалось, что прошло уже столько времени, что, может, было бы неплохо увидеться; быть может, встреча прольет другой свет на то, что произошло между нами.

В действительности на некоторые вопросы не хочешь получить ответ, потому что втайне знаешь, что он не принесет счастья. ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ После недели, проведенной в Лондоне, на мучивший меня вопрос был только один ответ: за два дня до назначенной даты я позвонил ■■■, мы поболтали, по-дружески поделились последними событиями в жизни, и в конце концов я отменил встречу. Мне было приятно поговорить ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■, но после звонка я все равно почувствовал невероятное облегчение. Весь прошлый год я задавался вопросом, почему все так сложилось, ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■. Я не мог подобрать слов лучше, но каждый раз, когда мы виделись, реальность будто немного искажалась. В каком-то смысле, несмотря на близость, наши отношения никогда не выходили за рамки взаимных проекций, даже когда мы пытались быть друзьями. Могу говорить только за себя, но, когда бы мы ни проводили время вместе, у меня всегда было ощущение, что – даже если на данный момент это было исключено, – однажды мы ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■. Однако в моем воображении эта жизнь проходила только в Лондоне, в среде, которую я знал лишь по краям. На фоне этих фантазий моя реальная жизнь всегда казалась бесцветной и серой. Теперь, год спустя, все грозило повториться. Я не хотел в очередной раз оказаться в той ситуации.

Повесив трубку, я надел кроссовки, легкую ветровку и отправился на прогулку. Было все еще прохладно, но уже наступила весна, Лондон расцветал. Я спустился к Темзе: смотря на вечернюю реку, я все больше понимал, что вместе с этой поездкой подходит к концу что-то еще. Я дошел до ярко освещенного Тауэрского моста и попрощался – будто в шутку, не имевшую адресата, кроме меня самого. Затем я направился к собору Святого Павла, чтобы проститься и с ним, через некоторое время вновь повернул на северо-восток и двинулся к рынку Лиденхолл и окружающему его комплексу уже бессчетное число раз сфотографированных небоскребов, с «сырной теркой» Филиппа Джонсона и «корнишоном» Нормана Фостера, с «Хероном» и «Рацией», и блуждал взглядом по домам и реке, к сверкающему «Осколку» Ренцо Пиано: стройной, сияющей пирамидой он устремлялся в ночное небо. Я продолжил путь через вокзал Ливерпуль-стрит к старому рынку Спиталфилдс, мимо новых домов и гостиниц, появившихся в последние годы, мимо строек, где уже возводились очередные дома и гостиницы, – мысленно оставил все это в прошлом. Мне позвонила подруга из Берлина, мы немного поболтали. Вернувшись в дом друзей, я почувствовал себя необычайно посвежевшим, будто с меня свалилось что-то тяжелое. Ощущение было такое, словно я подвел черту, которую до сих пор не мог провести. Порой сломанные вещи должны оставаться сломанными. Не все в жизни получается.

Многие эмигранты с многолетним опытом, особенно те, кто, преодолев исторические катастрофы, вынудившие их оказаться в определенном месте, был волен решать, где им жить, придерживались мнения, что наш дом и наши корни не играют большой роли, – лишь бы жить там, где можно быть свободным. Одним из таких был венгерский писатель Имре Кертес, проведший последние десятилетия жизни в Берлине. «Домашний очаг? Родной дом? Родина? Быть может, однажды мы сможем говорить обо всем этом по-другому, – писал он, – или не будем вовсе». Кертес пришел к выводу, что все это – не более чем абстрактные понятия, не имеющие практически никакого значения для реальной жизни человека. Он надеялся, что и мы однажды сможем это понять.

Вилем Флюссер пошел еще дальше. В неукорененности человека он увидел некую форму достоинства, когда осознанно не пускаешь новые корни и остаешься в некоторой мере чужим там, где живешь.

Раньше я соотносил эти мысли с собственной жизнью, весь мой путь казался мне их воплощением. Долгое время они выражали для меня чистую свободу: жить там, где хочется, иметь возможность в любой момент сменить страну и культуру, оставаясь при этом самим собой. Но за прошедший год я утратил доверие к этой идее. Чем дольше я о ней думал, тем больше убеждался, что лучше бы никогда не испытывать подобной свободы, по крайней мере в ее наиболее характерной форме. Ведь по сути это реакция на трагические события, которые трудно переработать, крайне личный способ справиться с травматическим опытом изгнания, который пришлось испытать стольким людям – и до сих пор приходится.

Кертес и Флюссер выжили не только в ситуации исторического кошмара, но и в обстоятельствах радикальной, вынужденной бездомности. Они смогли рассказать об этом с внутренней стойкостью, требующей почти сверхчеловеческих сил. Многие, кто оказался в подобной ситуации, погибли. Потребность привязаться к месту и его обитателям, сделав его частью своего «я», настолько прочно заложена в глубинах человеческой природы, что для большинства из нас ее реализация, в каком бы то ни было виде, – неотъемлемое условие успешной жизни.

Вместе с тем я также считаю, что мы имеем обыкновение придавать месту, где живем, больше значения, чем оно заслуживает. Вопреки расхожему мнению, не столько важно, где мы пускаем корни, сколько то, что мы вообще пускаем корни. Жизнь прибивает нас к определенным берегам, выбирая ландшафты и города, в которых мы будем жить, более или менее случайно. Но и мы не должны сидеть сложа руки: надо нести ответ за самих себя и сделать максимально возможное в сложившихся обстоятельствах.

Идеального дома, то есть места, где комфортно в любом отношении, будь то социальное, профессиональное или любовное, – нет и никогда не будет. Дом, дающий абсолютное удовлетворение и счастье, – это идеал, которого не существует в реальной жизни.

Тем не менее каждый из нас может чувствовать себя дома. В 1950-х годах британский психоаналитик Дональд В. Винникотт ввел понятие «достаточно хорошего», которое в последние годы вновь обрело заслуженную популярность. Винникотт, будучи в первую очередь детским психологом, ежедневно сталкивался с отчаявшимися родителями: им не удавалось соответствовать требованиям, которые и они сами, и общество предъявляли к их родительству. Им казалось, у них ничего не получается, и они боялись наделать непоправимых ошибок. Винникотт успокаивал таких обескураженных родителей, заверяя, что самое главное – быть «достаточно хорошими» родителями. Ребенку нужны не идеальные мама и папа, а родители, способные обеспечить его безопасностью и пространством для развития, помогающие ему постепенно становиться частью мира, в котором он живет. Концепция Винникотта была направлена против повсеместной идеализации родительства, против избыточных чаяний, претензий и ожиданий, против перфекционизма в целом.

Возможно, это же важно и при поиске дома: сделать его достаточно хорошим. Значительная часть нашей внутренней жизни определяется путями, которые мы не реализуем, тоской по тем жизням, которые у нас могли бы сложиться. Как пишет упомянутый выше психоаналитик и философ Адам Филлипс, ученик Винникотта, в книге «Пропавшие без вести», важно признать эти непрожитые жизни частью нашей действительной жизни. Иногда мы хотим быть кем-то другим, кто свободен от боли и тревог, от одиночества и постоянных проблем. Иногда мы хотим быть кем-то, кто живет другой жизнью в другом месте. Рано или поздно придется научиться принимать тот факт, что эти фантазии – часть нас самих. Равно как и наши ограничения, слабости и различные предпосылки в прошлом, они – часть нашей жизни, хотим мы того или нет. По мнению Филлипса, мы воспринимаем такие фантазии как трагические лишь до тех пор, пока не интегрируем их в свою жизнь. Но если вдруг удается это сделать, они перестают быть проблемой. Напротив, без них невозможно расти. Без них никто бы не узнал, что идея абсолютного удовлетворения – это прежде всего идея, на которой фиксируется наша психика в поисках недостижимого счастья. Мы всегда будем лелеять мечту о лучшей жизни в лучшем месте, но в этом нет ничего плохого, покуда мы строим дом, достаточно хороший.

Такой дом не даст фантазиям о непрожитой жизни подчинить нас своей логике. Он позволит нам жить здесь и сейчас настолько хорошо, насколько это возможно. Дом может быть достаточно хорошим, даже если не соответствует твоим представлениям об идеальной жизни, даже если в нем случаются порой несчастья, даже если живешь один, и у тебя нет детей, и ты не покупаешь и не строишь недвижимость. Даже если жизнь не вела стабильным путем, даже если пришлось пережить столько всего, о чем хотелось бы забыть. Как бы простодушно это ни звучало, но, быть может, всё, что нужно для дома, – это готовность взять на себя роль «достаточно хороших» родителей, как завещал Винникотт. Быть может, на самом деле мы гораздо чаще оказываемся там, где нам нужно быть, чем нам кажется.

То, что мы называем домом, успевает не раз поменяться за нашу жизнь. Нам всегда требуется пространство для развития, место для удовлетворения наших переменчивых потребностей. Мы всегда будем испытывать на себе превратности судьбы, но надо жить в любых обстоятельствах, даже если они нас пугают, справляться с политическими пертурбациями, даже если против них мы бессильны. Всем внешним переменам вопреки можно не утрачивать чувство дома.

В книге «Хорошая история» южноафриканский писатель Дж. М. Кутзее и психоаналитик Арабелла Куртц размышляют, насколько хрупкими зачастую оказываются истории, которые мы рассказываем себе о собственной жизни. Хрупкими, потому что мы постоянно переживаем фундаментальные изменения. В их диалоге всплывает понятие «автобиографического воображения». Кутзее и Куртц считают, что такое воображение позволяет нам не прерывать поток историй: о личном опыте, о частях себя, о себе сегодняшнем и обо всех тех, кем мы были раньше, о прожитых и непрожитых жизнях. Такое воображение жизненно важно для каждого из нас. Как и история собственной жизни, дом – настоящий дом, достаточно хороший, – это продукт автобиографического воображения; результат изложения истории собственной жизни, которая кажется правильной и сводит воедино разрозненные нити биографии. Обретение дома – это, в конечном счете, вопрос самопознания, это нечто, основанное на постоянном осознании нарратива своей жизни и его меняющихся контекстов. Быть дома значит постоянно не до конца оказываться на своем месте и вновь и вновь рассказывать себе об этом пути.

Та ночь в начале лета, когда я после кино шел домой по Берлину, пронизанному ароматом цветущих лип, была одной из первых теплых ночей в году. День я провел с родителями в деревне и, несмотря на все мои протесты, вернулся домой с корзинами овощей с их огорода и свежими яйцами от их кур. Мы сидели под навесом беседки, болтали и ели в окружении пышных синих дельфиниумов и кремовых роз. Вернувшись в Берлин, я отправился на поздний сеанс с подругой, любившей кино так же, как и я. Мы часто так делали, и нам нравилось практически все, от Трюффо и Бергмана до американских блокбастеров. После фильма мы вместе прошли часть пути и обменялись планами на ближайшие дни.

Последние недели выдались спокойными. В обществе и мире мало что успело измениться. Но в некотором отношении ухудшилось. Новые пугавшие меня политические силы сумели занять место в парламенте некоторых земель. Скудное большинство населения Великобритании проголосовало за выход страны из Евросоюза – этот шаг глубоко затронул и меня, и многих моих лондонских друзей. Тем не менее это были приятные недели. В кругу друзей и знакомых наметилась некоторая политизация, и это вселяло в меня надежду. Вновь стало нормальным принимать участие в жизни общества.

Мне удавалось писать и видеться с друзьями. С одним из соседей я погулял по крышам нашего закутка в Нойкёльне, на день рождения одного из крестников я испек двухъярусный торт, украшенный разноцветными шоколадными драже, и три часа помогал подруге с ее партнером укрощать дюжину четырехлетних детишек. Несколько славных дней я провел в отдаленном уголке средиземноморского острова с парой друзей, у которых там был общий дом: плавал, гулял, читал и по вечерам смотрел футбольные матчи на деревенской площади. С другим соседом, который только что купил старомодную моторную лодку, я несколько раз катался по Шпрее и близлежащим озерам. Я снова начал ходить на свидания. Церемония бракосочетания одной из моих старейших подруг растрогала меня до слез. Другой давней подруге я помог красить дом, который они с гражданским мужем построили под Берлином, – дом, где мне всегда будут рады.

Не знаю, в чем было дело – в огнях той ночи, в общей атмосфере или в том, что просто прошло достаточно времени. Или же в том, что я заключил мир с некоторыми травмами и сомнениями, которые носил в себе; в том, что зажили раны, которые, казалось, никогда не затянутся; в том, что теперь я мог видеть некую красоту в оставшихся шрамах. Не знаю почему, но во время той летней ночной прогулки я понял, что все у меня хорошо, и даже очень. Впервые за долгое время я вновь почувствовал себя счастливым.

Когда я возвращался домой из кинотеатра, дорогу мне вдруг бесшумно, сверкая мехом, перебежала лиса. Прежде чем снова скрыться в темноте, она на миг замерла и посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.