Когда это началось? Когда я впервые заметил короткие, сперва редкие, а затем участившиеся моменты, в которые я шел по городу и думал: «Как-то все и так хорошо, разве нет»? Когда я начал ловить себя на мысли, что мне приятно видеть то, что вижу? Когда мне стало нравиться, как от квартала к кварталу меняется архитектура, как ощущается воздух и как живописно иногда меняет цвет вечернее небо? Когда я стал испытывать радость, встречая на улице милые семьи с маленькими детьми или ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ Когда это случилось? В первые дни той мягкой зимы? За несколько недель до Нового года? Или когда в парках уже распускались весенники и крокусы, похожие на нежные брызги краски? Или даже позже, когда на липах вдоль дороги засверкали светло-зеленые листья? Не знаю. Это был долгий процесс. В какой-то момент друзья принялись настойчивее приглашать меня на кофе или ужин. Письмо стало подчас даваться мне легче, иногда я даже начал вновь получать от него удовольствие. То и дело я доставал кроссовки и отправлялся на пробежку по Хазенхайде, парку недалеко от дома. Не то чтобы период депрессий просто взял и кончился: иногда казалось, что они утихли, но после короткой передышки всегда возвращались. Однако стало больше дней, когда жизнь казалась легче и светлее.

Это изменилось мое настроение или наладилось нечто более фундаментальное? Я не знал. Но мне казалось, такой поворот был как-то связан с тем, что я почти пять месяцев не покидал Берлин, не считая нескольких необходимых поездок на день-два по работе. Со времен учебы я не проводил в городе так много времени за раз.

Китайско-американский антрополог и географ И-Фу Туан обратил внимание на один из аспектов пребывания дома, который легко упустить из виду. По мнению И-Фу Туана, чувствовать себя дома – это всегда и прежде всего процесс, требующий времени, много времени. Изначально место – это всего лишь место, независимо от того, родился ты там или переехал, неважно, какую субъективную близость к нему испытываешь. Только когда наполняешь его собственной жизнью, повседневной рутиной, оно становится домом. Но сколько времени должно пройти, чтобы повседневная жизнь изменила это место в нашем восприятии и эмоциональном мире настолько, чтобы можно было назвать его «домом»? Сколько времени нужно, чтобы наделить место таким смыслом, развить к нему устойчивую привязанность и сделать его частью себя? Сколько потребуется времени, чтобы удалось ассоциировать его с верой в нечто вроде стабильности и постоянства? Годы? Десятилетия?

По словам упоминавшегося выше философа Вилема Флюссера, любое чувство дома – это тайна; банальная, конечно, но тайна. Оно привязывает людей к окружающим их предметам, придает вещам ауру чего-то священного. Подобная идеализация происходит главным образом в процессе привыкания, причем такого, которое не обязательно следует осознанным правилам. В этом контексте Флюссер говорит о «таинственных оковах». Думаю, в глубине души я жаждал таких таинственных оков, но какая-то часть меня считала, что я не имею на них права, что я их не заслужил и никогда не обрету. Флюссер, должно быть, сам это испытывал. Вот только он, извечный эмигрант, пришел к выводу, что эти оковы ему не нужны и, более того, что они, вероятно, не значат ничего хорошего. Для него, познавшего эмиграцию как свободу, с которой он больше не хотел расставаться, привычка была не только «ватным одеялом, закрывающим все и вся», но и «грязевой ванной, в которой приятно барахтаться». Каким бы прекрасным оно ни было, чувство дома оставалось для него чем-то, что мешает слышать и видеть, что притупляет ощущения и отбрасывает к постоянно сужающемуся горизонту. Но какая возможна альтернатива?

Для Флюссера – и в философии он такой не один, – альтернативой была философия жилья. По его мнению, многие путают понятие «родного дома» с понятием «жилья». Им кажется, что родина – это нечто неизменное, постоянное, а жилище легко сменить, оно временное и замещаемое. В действительности все наоборот: жить все равно где-то будешь, в то время как государства возникают и рушатся, правительства и системы сменяются, границы устанавливаются и отменяются, язык и культура постоянно трансформируются. По определению, «родина» – это нечто, что рано или поздно исчезнет. Однако жилище, как правило, есть и всегда можно найти, сколь трудными ни оказались бы поиски. Это настоящий якорь в жизни, который при необходимости можно бросить в другом месте, но который не потеряешь.

Читая книгу Флюссера о его опыте эмиграции, я все больше проникался симпатией к его концепции жилья, пусть поначалу она и казалась мне радикальной. К тому времени я уже несколько лет жил в своей квартире в Нойкёльне, но никогда не придавал ей того значения, о котором говорит Флюссер. После переезда я обставил квартиру самым необходимым, наспех сделал простой ремонт, все остальное отложил на потом. В итоге квартира сохранила налет чего-то преходящего. Гортензия на террасе и ховея в гостиной, не впечатлившись результатом, разрослись до внушительных размеров, превосходивших мой рост. Контрастом к ним ввысь тянулись стопки книг возле стеллажа, в который уже не помещались, и громоздилась на кухне всевозможная утварь с бесконечными кастрюлями и формами для тарталеток, бриошей и мадленок. Когда ко мне приходили гости, они оставляли верхнюю одежду на кровати в спальне – шкаф в коридоре был слишком мал.

При ближайшем рассмотрении состояние моей квартиры, даже если я давно перестал этого замечать, все равно отражало ощущение, что она, а вместе с ней и вся эта жизнь в Берлине, – лишь на время. В ней будто материализовалось чувство, что я не хочу жить в Берлине, да и вообще в Германии. Но даже если мне было нехорошо, моя жизнь – после более десяти лет психоанализа и после решения бросить пить несколько лет назад – уже не была в том состоянии, в котором пребывала квартира. Несмотря на мрачную тучу, нависавшую над душой, мое состояние существенно стабилизировалось с тех пор, как я вернулся из Нью-Йорка и въехал сюда. Так почему же тот период словно законсервировался в моем жилище?

Все началось с незначительного решения. Я хотел установить в спальне жалюзи, чтобы лучше спать. Часто меня спозаранку будило солнце – окна выходили на восток. Долгое время меня это не беспокоило. А теперь мешало. Уже держа в руках сизого цвета жалюзи, я понял, что мне нужна дрель. Одна должна была лежать в кладовке, я не пользовался ей с самого переезда. Но сколько я ни искал, дрели не нашлось. Зато я обнаружил множество других вещей, которые больше никогда в жизни не пригодятся: старый матрас для гостей; аккуратно сложенные стопки номеров New Yorker; свернутый садовый шланг – одно лето я поливал из него растения на террасе, но он регулярно провоцировал мелкие потопы и был заточен в чулан; множество ненужных бокалов для красного и белого вина. Я решил освободить кладовку от хлама и навести в ней порядок. Идея сделать ремонт во всей квартире пришла сама собой. На следующие три недели я стал постоянным клиентом магазина стройматериалов за углом, а со временем и мебельных салонов. Я отсортировал целые мешки одежды и сдал букинисту большинство старых книг и каталогов, которые никогда больше не буду читать. В чулане появились полки, на кухне – настенные шкафы. Я повесил жалюзи, а затем абажуры и большое зеркало, купил новый гардероб и маленький комод под раковину, разобрал и протер все шкафы в квартире, вычистил каждую батарею, дверь, окно, плинтус и розетку. Я выбрал британские обои в стиле «искусств и ремесел» Уильяма Морриса и простой ковролин из морской травы – их я планировал в ближайшие годы понемногу клеить и укладывать, когда будут позволять средства. Пока я занимался ремонтом, что-то во мне менялось: перемены поначалу казались незначительными, но оказались на удивление приятными. Появилось ощущение, что я начал понемногу осваиваться.

Немного найдется мест, отражающих наше отношение к миру так же фундаментально, как наше жилье. Несмотря на свою прозаичность, интерьеры, в которых мы живем, полны экзистенциальной символики. Жилище – главная форма инсценировки нашей частной жизни, место, где ребенок впервые знакомится с окружающим миром, место как реальной, так и символической защиты нашего «я». Здесь мы проводим большую часть жизни, здесь мы обычно едим и спим, здесь мы занимаемся сексом и здесь, когда придет время, большинство из нас хотели бы умереть. Недаром в слове «интерьер» перекликаются значения как жилищного, так и внутреннего пространства. Нигде больше нет такой концентрации наших привычек и ритуалов, томлений и воспоминаний.

Внутренняя организация пространства следует культурно-генетической системе порядка, уходящей корнями в далекое прошлое и регулирующей социальную близость. Интерьер – антропологическая константа со времен становления человека. Планировка, соответствуя параметрам человеческого тела, формирует пространство, которое объединяет внутреннее и наружное, изоляцию и вовлеченность, любое «я» и общество, в котором оно существует. Жилые пространства рассказывают личные и культурно-исторические сюжеты, повествуют о возможностях и границах нашего «я» и наших сообществ. Скопившиеся в них предметы – это остатки многих поколений прожитой жизни, отложения коллективной Истории.

В знаменитой работе «Поэтика пространства» французский философ Гастон Башляр исследует, как мы воспринимаем пространства – особенно внутренние – и какие механизмы они в нас запускают. В частности, его интересуют «образы счастливого пространства» и вопрос, почему собственное жилье представляет для нас такую интимную ценность, почему мы защищаем его от враждебных сил и не устаем идеализировать в живописи и литературе. Для Башляра жилые пространства – не просто «инструмент анализа человеческой души»; они скорее сами сродни нашей душе и определяют, кто мы есть и кем станем. У большинства из нас самые ранние детские воспоминания сохранились в виде пространственных образов. Что бы с нами ни приключилось, мы знаем, где это произошло, мы связываем событие со сжатым пространственным образом памяти. Башляр отмечает, что «бессознательное всегда имеет жилье». Наш внутренний мир также приобрел форму таких пространств, потому что он в значительной степени формировался во внутренних пространствах. Поэтому интерьеры – это «один из важнейших интегрирующих принципов для идей, воспоминаний и грез». Другими словами, в них отражается наше «я», и наоборот, с их помощью мы можем укрепить свое «я». В наших домах и квартирах мы можем найти самих себя.

С точки зрения истории культуры люди никогда не жили так замысловато и затратно, как сегодня. Как объясняет историк культуры и дизайна Герт Зелле в исследовании «В своих четырех стенах», на Западе жилье как никогда раньше стало своего рода «основным занятием». В последние годы я не раз возвращался к тезису Зелле, когда Берлин переживал бум недвижимости, знакомый мне по Нью-Йорку и Лондону. Большинство друзей и знакомых покупали квартиры, чтобы жить в них или сдавать, кто-то строил дом в окрестностях Берлина. Был ли этот жилищный ренессанс выражением усилившейся тоски по стабильности? Или реакцией на нашу растущую мобильность? Думаю, прежде всего он был ответом на трансформацию в сферах частной и публичной жизни, которую мы пережили в последние годы.

Если и есть что-то, с чем в наши времена стоит бороться – и с чем многие действительно борются, – так это диктат абсолютной прозрачности. Подсмотреть в наши жизни сейчас можно без особых усилий: через потребительские профили, историю поиска интернет-браузеров или аккаунты в соцсетях. Мы много говорим о джентрификации городов, но редко – о джентрификации чувств. Сегодня не только города становятся все более похожими друг на друга, но и нашим внутренним мирам грозит перспектива приспособиться к доминирующим нормам и ожиданиям общества и двигаться лишь по предписанным, проторенным путям. Индивидуальные отклонения от нормы пресекаются. Негативные чувства, такие как депрессия, тревога или гнев, все больше считаются не столько проявлением человечности перед лицом неприятных обстоятельств, сколько проблемой, которую следует решить. Прозрачность давно стала глобальной социальной реальностью. Но если хочешь жить настоящей, аутентичной жизнью, которая только и может удовлетворить, разве не нужно оберегать свою сокровенность? Найти свою внутреннюю сущность, так сказать, свой «интерьер»?

В книге «Аргонавты» американская интеллектуалка Мэгги Нельсон размышляет ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ Однако ей так и не удалось ответить на вопрос, есть ли в этом смысл или хотя бы шанс. ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ она все же дает ответ, не формулируя его прямо: домашнее может быть политическим, но главное в нем – жить и делать это так, как комфортнее тебе, то есть создать пространство, соответствующее твоим потребностям и дающее возможность обжиться. Пространство, которое будет свободно от стыда и подарит и уют, и счастье.

Для многих, кого отторгает общество, создание дома – это реальный способ обрести в этом обществе свое место, место личной безопасности. Это равноценно конкретному выражению самореализации. Я лишил себя такой опции, отказавшись по-настоящему жить в своей квартире, воспринимать ее как свое жилище, как место, предназначенное для меня. Неосознанно лелея мысль, что я все равно скоро куда-нибудь уеду и поселюсь в месте, сулившем мне больше, чем этот город и эта страна, я отказывал себе в возможности испытать настоящую удовлетворенность.

Пока я осознанно обустраивал жилище, ко мне с новой силой вернулись вещи, некогда дававшие мне опору. Я начал вновь регулярно ходить на выставки, что в последние месяцы совсем забросил. А ведь, как правило, лицезрение искусства делает меня счастливым и дает внутреннюю ясность. Трудно описать, что делает с человеком искусство. Упоминавшаяся уже Оливия Лэнг завершает исследование о любимых одиноких художниках – от Энди Уорхола до Дэвида Войнаровича – наблюдением, что многого искусство не может и перед лицом большинства политико-экономических проблем бесполезно, зато оно способно быть посредником между людьми и создавать близость. Иногда оно даже способно залечить раны или заставить понять, что не все раны должны заживать и не все шрамы уродливы.

Я стал добросовестнее с друзьями, старался реже отменять встречи и больше участвовать в их жизни. Я начал чаще заниматься спортом. Одна подруга неустанно спрашивала, не пойти ли нам на йогу, пока я не согласился и не обнаружил, что занятия ведет преподавательница, стиль которой мне очень приятен. Я решил записаться на курсы французского и серьезно подтянуть язык, что, к моему удивлению, мне невероятно нравится по сей день.

И я вновь начал готовить. Готовка была со мной всю мою взрослую жизнь, она расслабляла и наполняла удовлетворением, как ничто другое. Как я только мог забыть об этом? Я пробовал сложные рецепты и готовил самые аппетитные блюда из книг Оттоленги, которые хоть и стояли на полке, но редко ее покидали. Я потратил месяц, чтобы научиться печь хлеб – чего сам от себя не ожидал, – и с помощью ряда книг по выпечке мне удалась простая буханка, по виду и вкусу напоминавшая французский деревенский хлеб. Для американских друзей я устроил ужин на День благодарения, совсем как в раннюю нью-йоркскую зиму. В преддверии Рождества устроил небольшой званый ужин, на который пришелся и первый в том году снег. Я отпраздновал день рождения: он немного приблизил меня к порогу сорокалетия, но, как ни странно, меня это никак не задело. Сочельник я провел с семьей крестника, а в первый день Рождества навестил родителей и сестру в деревне. В канун Нового года я устроил трезвую вечеринку для непьющих ■■■■■■■■■■■, которая закончилась тем, что мы запустили в ночное небо уйму фейерверков. Каждая вспышка салюта вызывала бурю эмоций. Как я уже говорил, случались и мрачные периоды, одни длиннее, другие короче. Но я почувствовал, что жизнь продолжается и я уже не так одинок. Когда наступили первые дни весны, я пригласил друзей на воскресный ланч, ясно осознавая, что в моей жизни что-то изменилось.

Тогда же я, к собственному удивлению, заметил, что начинаю больше идентифицировать себя с Нойкёльном как со своим районом. Города – странные образования, мы ожидаем от них парадоксальных вещей. С одной стороны, хотим максимальной анонимности, а с другой – чтобы эта анонимность нарушалась по несколько раз за день: знакомыми, приветливыми лицами и близкими людьми. По большей части мы хотим оставаться неузнанными, но не хотим быть одни. Возможно, так и рождается впечатление романтики, когда люди говорят о своем районе. Потому что только в обозримой географии квартала могут в какой-то мере реализоваться такие парадоксальные ожидания от жизни.

Как я тогда понял, я стал принимать больше участия в жизни Нойкёльна и его обитателей. Я заметил, что чаще и дольше болтаю с соседями. Когда я встречал в коридоре почтальона, он вручал мне письма и интересовался, как у меня дела. Всякий раз, забегая за молоком в еще открытый турецкий магазинчик на углу или направляясь в спортзал неподалеку, я встречал людей, которых знал. Венгерский продавец фруктов на рынке на Германплац всегда клал мне в пакет несколько лишних виноградин. Я все еще не чувствовал себя здесь по-настоящему дома, но я не мог не замечать развитие, определенный прогресс.

Иногда мы просто не в состоянии осознать, что удовлетворенность вполне реальна и достижима – она кажется нам такой малой по сравнению с тем счастьем, которого мы хотим. Если бы Берлин был любовником, то совсем не в моем вкусе: грубоватым и потрепанным, не особенно деликатным, симпатичным или надежным. Но постепенно до меня стало доходить, что, если смотреть правде в глаза, этот любовник – все, что у меня было. И чем дольше я с ним жил, тем больше в нем открывалось новых сторон: они были всегда, только я не мог или не хотел их видеть.

Вероятно, у нас гораздо меньше свободы в поиске и обретении дома мечты, чем нам хочется верить. Не нам решать, где жить. Иногда понимаешь, что за нас это решают обстоятельства. Но даже если мы не выбирали место, где живем, в наших руках хотя бы открыться возможности сделать это место настоящим домом: без предубеждений узнать его со всех сторон, построить в нем жизнь, от которой не нужно убегать, которой будешь смотреть в лицо.

Под конец тех зимних месяцев я думал, что, возможно, несчастье и неприкаянность все равно живут собственной жизнью, имеют свою продолжительность, претендуют на личное пространство и сами кончаются. Может, нужно просто не придавать такого большого значения негативным чувствам, как мы зачастую делаем. Может, достаточно сместить фокус с себя на мир, в котором мы живем. Зная, что всему назначено и отмерено свое время, что все рано или поздно меняется, что – даже если кажется, что зима никогда не прекратится, – однажды наступит весна. Возможно.