Или вот еще одно прозвище. Сладостями – сладким лавашом из абрикосов, кизила, вишни – торговала Бедная Зина. Сладкий лаваш Зина сама не делала. Ей приносили местные жительницы и оставляли на продажу. Пусть хоть рубль, а на дороге не валяется. Зина иногда пекла пирожные, но они быстро теряли товарный вид на жаре. Так что Зина почти всегда торговала себе в убыток. Но на рынке нравилось находиться ее сыну Жорику. Он обожал все аккуратно расставлять на прилавке или складывать купленный товар в кульки и сумки. Особенно любил помогать Зарине. Не понимал ее красоты и не боялся, а она всегда была с ним добра и ласкова.

Жорик выбирал картошку одного размера. Лук тоже старался выбрать одинаковый. Действовал медленно, но покупатели ждали. Из жалости, сострадания. У Жорика был синдром Дауна. Такого определения тогда в селе не знали. Говорили, что мальчику не повезло. С рождения. И что теперь, не жить, что ли? Родной отец Жорика решил, что ему такой сын не нужен, и развелся с женой. Все родственники его поддержали. Так Зина осталась одна с Жориком на руках и стала Бедной Зиной. Соседки ее жалели – денег нет, бывший муж забыл семью, будто ее и не было, хоть бы копейку на праздники прислал. И тогда придумали делать сладкий лаваш побольше, чтобы Бедная Зина могла торговать. Иногда пекли сладкие пироги, тоже из жалости. Бедная Зина торговать вообще не умела, не способна была. Никак не могла сосредоточиться на покупателе, все время следила за тем, где ее Жорик, куда отошел, что делает, не плачет ли, не ищет ли ее взглядом. Бедная Зина всегда была напряжена. Кажется, она вообще не умела расслабляться, отпускать себя. Хотя иногда все-таки получалось. Когда Жорик переливал соус в бутылки под приглядом бабушки Беллы. Или когда помогал Зарине. Жорику нравились понятные действия. Он всегда радовался, когда удавалось налить в бутылку соус и завинтить крышечку. Бабушка Белла улыбалась и хвалила. Жорик был рад. Бедная Зина задремывала, зная, что ее сын под приглядом, ему ничего не угрожает, его никто не обидит.

Что стало с Жориком, я знаю. Он умер. Ему едва исполнилось двадцать пять лет. Бедной Зине говорили, что и до этого возраста редко кто доживает из таких детей. Глупая смерть, случайная. Водитель Игорь, который всегда дежурил на вокзале, а заодно на базаре, сдавал назад и не заметил человека. Жорик никак не мог уложить картофель – клубни, как назло, попадались разного размера. Он злился. Наконец не выдержал и убежал. Зина пыталась его остановить, но знала, что сын далеко не убежит. Только во двор перед рынком. Там отвлечется и вернется, забыв про картофель. Жорик быстро забывал, по поводу чего расстраивался несколько минут назад. И надо было в тот момент Игорю заехать на базар. Он там забирал пассажира, что случалось редко. Клиент был из Москвы, а ехать собирался в соседнюю деревню. Пассажир попросил заехать на местный базар, чтобы не заявляться к родственникам с пустыми руками. Хотел купить арбуз или дыню. Игорь, всегда предельно аккуратный, внимательный, не заметил Жорика, который буквально кинулся ему под колеса. Шофер потом клялся, что удар был не сильный. Да и удара как такового не было. Успел, успел затормозить. Но Жорик уже лежал на земле и не дышал.

Позже врач сказал, что Жорик умер от сердечного приступа, инфаркта, а не от удара. Испугался машины. Но Бедная Зина врачу не поверила и винила Игоря в смерти сына. И, главное, себя – задремала ненадолго, отвлеклась, не увидела, что сын расстроен. Бедная Зина после похорон из села уехала. И никто из соседок не знал, куда она подалась – вроде как родственники были, но они давно не общались. Все считали, что уехала к родственникам. Пока спустя дней десять из реки не выловили тело женщины. В другом селе, вниз по течению. И по всему выходило, что это Бедная Зина. Но опознать было некому – родственники не приехали, а соседок вроде как странно звать на опознание. Так что в селе все предпочли считать, что Бедная Зина уехала, а утопленная женщина была другой Бедной Женщиной, не Зиной. Так было проще.

Базар, надо признать, переживал тогда расцвет. Силами продавцов установили крышу, чтобы покупатели ходили не по солнцепеку, а в тени. Да и для товара так лучше. На крышу сбросились все. А вот Артурчику, который не сбросился из жадности, решив, что и без него обойдутся, определили прилавок не под крышей, а рядом. Вроде как тоже на базаре, но постой под солнцем, дождем и поторгуй. Всем базаром решили выселить оттуда цыганок, торговавших теми самыми петушками на палочках – главным детским искушением. Их тоже попросили уйти на солнце и под крышей не появляться. На их бывшем месте появилось совсем невиданное – такая вроде как тачка, а внутри холодильник с настоящим мороженым. Розовым – фруктовым – и пломбиром в стаканчике. Это было что-то невероятное. Мы, дети, с ума тогда сошли. Тамик утверждал, что съел сразу пять штук. Врал, конечно же. Кто бы ему дал денег на пять мороженых. Мы скидывались и покупали одно на троих, четверых. Лизали по очереди, а кому достанется вафельный стаканчик, разыгрывали на «камень-ножницы-бумага».

Но это счастье на базаре-вокзале длилось недолго. Уже на следующее лето мы с мамой добирались из Москвы сначала на самолете, потом на автобусе до другого города, а уже из него – опять на автобусе до села. Точнее, до трассы, от которой нужно было идти еще несколько километров. Вокзал закрыли, он почему-то стал ненужным. Мы проходили мимо, и я видела, как буквально за один год зачахли голубые ели.

Их было пять штук. Они росли на перроне. Невысокие, но невероятно красивые, разлапистые. Под летним дождем они и вправду становились голубыми, как небо. Визитная карточка нашего вокзала. Больше нигде не росли именно голубые ели. Обычно их поливал Жорик. Ему нравилось набирать в большую лейку воду из уличной колонки и поливать каждую елочку. Он радовался. Трогал ветки, всегда мягкие, нежные, не колючие. Он их гладил, ласкал. Ветки будто распушались.

За голубые ели, уборку вокзала, а также базара отвечал Скрывающийся Коля. Так его все называли. Коля был русским, и он действительно скрывался. Давно. Едва ему исполнилось семнадцать, он пошел добровольцем на фронт, соврав про возраст. В первом же бою его контузило. Отправили в госпиталь, который разбомбило. Коля чудом выжил, уходил лесами, голодал, скрывался. Не знал, в какую сторону идти. Боялся попасть к немцам. И к нашим тоже боялся – документов нет, ничего нет. Иногда ночевал в лесу, иногда ему попадались добрые люди в деревнях. По всем статьям он выходил дезертиром, раз скрылся, исчез. К партизанам не примкнул, потому что просто их не встретил, хотя искал. Он очень хотел к партизанам. Но скитался по деревням и горам, пока не попал в наше село, где и прижился.

Моя бабушка, тоже фронтовик, пыталась восстановить документы Коли, но ее попытки не увенчались успехом. Его вроде как не существовало – нигде не числился, не значился. В школе, которую он назвал, не учился, согласно официальным данным. В части, которую назвал, не числился. То ли врал, то ли придумывал. Поиски родителей тоже ничего не дали. Бабушка не знала, что делать. Сам Коля все время менял показания: то он родился в городе, то в деревне. То у него были брат с сестрой, то вроде никого не осталось. Много позже бабушка поняла, что Коля болен. Его память вычеркнула самые страшные воспоминания, оставив те, что позволяли хотя бы как-то сохранить психику. Как он ходил с мамой гулять в парк аттракционов. Как брат отдал ему деревянную лошадку. Как сестра делала бумажные кораблики и они бегали на пруд их запускать. Но этих воспоминаний не хватало для установления личности и оформления новых документов. А Коля казался добрым, хорошим человеком. Чтобы он не умер от голода, бабушка устроила его работать на вокзал и базар. Коля был прилежным работником, но безынициативным. Сказали поливать каждый день – он и поливал. Не сказали подмести – не подметет. Исполнительный, не более того. Бабушка сомневалась, что Коля мог столько времени скрываться в лесах, не столкнуться с партизанами, не умереть, выжить в горах, добраться до их села. Коля для этого был слишком недалек. Он как раз был из тех, кто по незнанию и недоумию сразу собирают все беды и несчастья. Не умеют себя сохранить.

Коля сдружился с Жориком. Они друг друга вроде как понимали. Коля набирал Жорику лейку и следил, как он поливает голубые ели. Бедная Зина умоляла бабушку позаботиться о Коле, ради Жорика. Ее сын быстро привязался к нему, да и тот относился к Жорику как к обычному парню. Бедная Зина это очень ценила. Ей было тяжело знать каждый день, каждую минуту, что ее ребенок никогда не станет по-настоящему взрослым, самостоятельным. Каждый раз в груди замирало, когда кто-то из заезжих ненароком обзывал Жорика. Зине так хотелось, чтобы хоть иногда ее сын чувствовал себя таким же, как все. А Коля давал ему это ощущение.

Коля жил при вокзале рядом с камерой хранения. В закутке, который соорудили для милиции с камерой для задержанных. Но кого в селе задерживать? Стоянка две минуты. Так что Коля ночевал в этом закутке, а вещи держал в камере хранения, которую каждый год собирались сделать такой, как в городах, со специальными ячейками и ключами, но никак руки не доходили. Так что пока это были просто деревянные ящики под номерами, за которыми должен был присматривать опять же Коля. Никто никогда за всю историю не оставил на вокзале чемодан в камере хранения и никто никогда не сидел в камере предварительного задержания.

Когда вокзал закрыли, Коле оказалось некуда идти. Ни дома, ни комнаты, ни прописки, ни документов. Скрывающийся Коля. Его сдал Артурчик. Бестолковый и никчемный, туповатый и жадный. Просто разболтал своим языком без костей. Колю забрали с вокзала. С метлой, которую он все просил поставить в кладовку. Хорошая метла, нельзя, чтобы валялась на дороге. Надо в кладовку. Потом забирайте, ведите куда хотите, дайте только метлу в кладовку поставить. Не разрешили. Жорик видел, как уводят Колю, бил себя по голове, бил елку, бил лейку. Его тоже хотели забрать, но побоялись. Бабушка прибежала на вокзал, когда Колю уже увезли в город. Как дезертира. Для городского отдела милиции поймать скрывавшегося годами от правосудия предателя было настоящей удачей. Лейтенант из города приехал свататься в село, и на базаре ему встретился Артурчик, тот еще пустомеля. Про сватовство лейтенант тут же забыл, да и даром ему оно не было нужно, ради родителей согласился. А за эту тему уцепился – это же такой карьерный рост, такие перспективы, если докажешь, раскроешь «преступление».

Бабушка, надев парадный костюм, увешанный орденами и медалями так, что свободного места на груди не было, поехала в город за Колей, пообещав лично убить Артурчика, когда вернется. Да, у Коли были свои тайны, но он точно не был военным преступником. Да, возможно, оказался трусом, но за это не расстреливают. Бабушка предлагала следователю взять Колю на поруки, следить за ним, перевоспитывать, докладывать точно в сроки, только не арестовывать, не судить, не сажать в тюрьму. Коля не выживет, не справится. Он на самом деле слабый и больной. Ну какой из него военный преступник? Он много лет в селе живет, на вокзале работает. Все его знают. Никто слова дурного про него сказать не может. Следователь отнесся к просительнице со всем уважением, но пожал плечами – дело заведено, запросы разосланы. Если не докажут вину, отпустят. Коля, если удастся доказать, что действительно служил, лежал в госпитале, получит документы. Не надо будет оставшуюся жизнь ходить со страхом и оглядкой. Так что пусть уважаемая женщина, фронтовик, известный журналист делает свою работу, а они будут делать свою.

Бабушка понимала, что спорить бесполезно. Следователь пожал бабушке руку, заметив, что она еще напишет про это «дело» в газете. В центральной городской редакции уже интересовались и спрашивали, но он даст первое интервью ей, бабушке и районной газете. За помощь и содействие. Да и в принципе в знак уважения. Бабушка пожала плечами. Она приехала домой, где ее ждали Бедная Зина и Жорик. Бабушка махнула рукой и пошла в комнату. Легла на кровать, не переодеваясь, не сняв парадный костюм. Это означало, что она ничего сделать не может. Потому что ни один следователь не поверит в то, что Коля болен. Что он придумывает себе противоречивую биографию не просто так, а чтобы не вспоминать ужасы, которые пережил. Никто не знает какие. Что человеческая память устроена так, чтобы спасти психику, иначе невозможно, невыносимо жить. И Коля даже если и был дезертиром, то не сознательно, а так сложились обстоятельства.

К счастью, Жорик быстро забыл Колю. Он не умел долго помнить. Как только исчезла лейка и ритуал с поливанием елей, Жорик на вокзал больше не просился. Иногда, будто что-то вспомнив, куксился, оглядывался, словно искал кого-то. Но отвлекался. Бедная Зина тогда стала сама не своя. Она вдруг начала думать о том, что и она, мать, для Жорика станет даже не воспоминанием, а пустым местом, если вдруг пропадет. Если сын не будет видеть ее каждый день. Вдруг он забудет ее так же быстро, как забыл Колю, к которому был привязан? Бедная Зина не знала что думать, а спросить было не у кого.

Бабушка еще раз съездила к следователю, потом разговаривала с прокурором.

– Зачем вам, такой уважаемой женщине, ввязываться в это дело? Да, вы многое сделали для села, делаете для фронтовиков, но этот человек не стоит ваших усилий. Не нужно портить репутацию. Там вскрылись новые обстоятельства, – сказал прокурор.

– Какие, можно узнать? – спросила бабушка, уже зная ответ.

– Следствие еще идет. Не имею права раскрывать, – ответил прокурор. – Но не стоит, не стоит. Пишите про наши совхозы. Я читал вашу последнюю статью. Очень хорошая статья, правильная, очень своевременная. Оставьте вашего… подопечного.

Бабушка действительно тогда писала про совхоз имени Ленина, ставший передовым. Про тружеников, перевыполнявших план, работавших сверхурочно. Про передовиков производства, простых героев труда.

Когда так просят, точнее, намекают в прокуратуре, это означает одно – будут проблемы, если не успокоишься.

– У меня только одна просьба, – сказала она. – Если будет возможность, отправьте его на медицинское освидетельствование. Коля не очень здоров психически, как мне кажется.

– Это да, непременно сделаем, – обрадовался прокурор.

Бабушка кивнула, думая, что жизнь в психбольнице все же лучше жизни в тюрьме. Хотя что значит лучше? И то, и другое – смерть. Но в психбольнице Колю бы не трогали и он хотя бы мог остаться в своих фантазиях, в своих воспоминаниях о парке аттракционов, лошадке и бумажных корабликах.

Она никогда не отступала, билась за своих «подопечных», как назвал их прокурор, до последнего. Но не в случае с Колей. Она была настоящим журналистом. Ей нужны были доказательства, железобетонные, которые она не смогла собрать. Отовсюду приходили или отказы, или отписки. А бабушка не знала, что именно память Коли вычистила из его головы. Какие события. Что он мог совершить, пусть и по незнанию, недоумию. Возможно, и зло, предательство. Нет, она никогда не верила в то, что прокуратуре виднее, что там разберутся, что «ни за что» не наказывают. Слишком много случаев было на ее памяти, когда забирали невиновных. Бабушка была принципиальна и крайне категорична в тех ситуациях, историях, журналистских расследованиях, в которых была уверена. Она спасла несколько жизней, я это точно знаю. Ей приходили письма с благодарностями, посылки из разных городов. Но в случае с Колей она была бессильна. Его история не подтверждалась, хотя бабушка, как сказали бы сейчас, была отличным фактчекером и журналистом-расследователем.

Больше бабушка в прокуратуру не ездила. Бедная Зина тоже не спрашивала про Колю – Жорик его забыл.

Но пару лет спустя бабушка снова надела свой парадный костюм и уехала. Ее не было несколько дней, хотя она обещала вернуться к вечеру. За мной присматривала Бедная Зина. Я пыталась научить Жорика играть в «дурака». Он смеялся. Потом мы играли в прятки. Жорик набрасывал себе на лицо лежавшую на телевизоре кружевную салфетку и считал, что он спрятался. Я говорила: «Ку-ку». Жорик смеялся, сбрасывая салфетку. Зина грустно улыбалась. Мне было несложно поиграть. Все равно как за маленькими детьми присматривать. Я не видела разницы.

Бедная Зина делала голубцы. Жорик очень их любил. В селе голубцы никто не готовил. Капуста была не самым популярным продуктом. Но те голубцы я помню. Они были очень вкусными. Жорик их ел руками, откусывая здоровенный кусок. Потом давился, забывал, что нужно жевать, и выплевывал голубец на тарелку. Он злился на голубец и мог опрокинуть тарелку на стол. Бедная Зина убирала и выкладывала новый голубец. Жорик тут же начинал улыбаться. Он ведь помнил, что голубцы вкусные и он их любит. Бедная Зина разрезала голубец и кормила сына с ложки, как маленького. Жорик наедался. Бедная Зина улыбалась – накормила ребенка.

Бабушка приехала и снова легла прямо в костюме на кровать. Так пролежала несколько часов. Потом встала, разделась, попросила меня наносить воды – ей нужно было помыться. Она растопила печь на зимней кухне, хотя было лето и мы мылись в летнем душе на улице. Бабушка мылась долго. Кажется, она пыталась смыть с себя все воспоминания последних дней.

– Что случилось? – спросила я.

– Коля умер. Я добилась, чтобы его по-человечески похоронили. На кладбище, – ответила бабушка.

Коля умер в психбольнице во время освидетельствования. Остановилось сердце. Бабушке позвонил прокурор. Место на крошечном кладбище бабушка оплатила из личных средств. На могиле написали – Николай Скрывающийся, дата смерти. Дату рождения установить так и не смогли. Врачи говорили, что ему больше шестидесяти, судя по состоянию зубов, внутренних органов и так далее. Что не вполне совпадало с его рассказами. Даже прокурор пожал плечами. Бабушке в те годы тоже было больше шестидесяти, а она считала, что Коля годится ей в сыновья. Хотя, если он участвовал в Великой Отечественной, ему было больше пятидесяти точно. Пришла Бедная Зина с Жориком, отчиталась, что за мной присматривала. Бабушка кивнула и рассказала, что Колю похоронили по-человечески. Бедная Зина кивнула и заплакала. Она думала о том, что будет с ее Жориком, если она уйдет первой. Хорошо ли его похоронят? Бедная Зина принесла бабушке голубцы. Оказалось, она их тоже любила, а я и не знала.

Но вернемся в то время, когда вокзал еще процветал и для него даже решили сделать навес. С постройкой возникли новые сложности. Это как с ремонтом – одно тянется за другим. Захочешь побелить дом, сразу требуется положить новый пол. Фундамента нет, деревяшки прямо на земле лежат. Быстро сгнивают. Перестелили пол, надо перекладывать печку – давно дымит. А после печки смотришь на ставни, и их тоже надо переделывать, уже рассохлись, до конца не закрываются. Летом еще ничего, всегда прохлада в доме, а зимой студит так, что носки шерстяные даже под одеялом не снимешь.

На базаре после установки навесов решили поменять деревянные столы, на которых раскладывался товар. Старые казались совсем гнилыми под новыми-то сводами. Так что снова пришлось скидываться. И опять все скинулись. Включая Артурчика. Но тут бабушка пришла на базар и лично выбросила весь его товар на улицу – как только ящики подняла? И заявила, что, если еще раз увидит его на базаре, возьмет нож у мясника Володи и лично его, то есть Артурчика, зарежет. За Колю, за донос, за предательство. Этот человек был трусливым, так что покорно стал собирать свой товар и устраиваться рядом с навесом.

Володя был новым мясником, которого все сразу полюбили. Он раскладывал мясо и обращался с ним нежно, бережно. Подружился с покупателями, которые сразу же становились его постоянными клиентами. Что его отличало? Сейчас бы сказали «дополнительные опции», бонусы. Если Володя разделывал мясо, например баранью корейку, он подрубал кости, чтобы хозяйке было удобно ее пожарить и не приходилось махать самой топором. А топор был таким же неизменным атрибутом кухни в селе, как нож или ступка для специй. Если Володя продавал баранью ногу, то зачищал ее от пленок, лишнего жира. Всегда спрашивал, что оставить, что убрать. И отходы – субпродукты – складывал в отдельный кулек. Вдруг понадобится жир для плова или жарки. Вдруг кости для бульона. Или собаке скормить. У Володи были ножи всех размеров, всегда идеально наточенные. И он никогда не отказывался сделать что-то для хозяйки. Порубить на фарш, например. Это входило в стоимость мяса.

Володя орудовал двумя ножами с ловкостью циркача. Мясо превращалось в идеальный фарш для долмы. Или мог разделать курицу, аккуратно отделяя желчь и складывая в отдельный кулек желудок, сердце, печень. Он говорил, что у мяса нет отходов, надо только знать, как их использовать. Впрочем, в селе тоже так считали, иначе почему бульон для больных детей варили исключительно из петуха? Если ребенок заболевал сильно, зарубали самого красивого петуха и в большом казане варили бульон. Бульон годился для лечения простуд, лихорадки и вообще всех болезней. Им же выкармливали молодую мать после родов. Тех женщин, кто страдал нервами, тоже сажали на бульон и хлеб. Остальное считалось вредным. От нервов бульон действительно помогал – он все же имел специфический вкус и запах. И трех дней не проходило, как к страждущей возвращался аппетит. Особенно тянуло на сладкое и жареное. Вообще, на нормальную еду. И на пироги тоже.

Новые прилавки очень подходили и Володе, который всегда был в идеально чистом белом фартуке, и его мясу, тоже всегда идеальному, с какой стороны ни посмотри. А он показывал с разных сторон, чтобы покупатель мог удостовериться: идеально зачищенный кусок, мясо еще вчера смотрело на Володю грустными глазами и дышало ему в лицо. Да что там, некоторые куски еще сегодня на него смотрели!

Володя встал за прилавок так, будто всегда там стоял. А бабушка Белла вдруг растерялась. Она привыкла доставать свои соусы из сумки, Володя же предложил ей выставить их на прилавок, чтобы покупатели видели цвет, могли попробовать, если захочется. Можно выставить красиво, перелить в мисочки на пробу.

Миски. Кстати, как это правильно называется? Пиалы? Маленькие, но глубокие тарелки. Соусницы? Нет, все не то. Миски. Они бывают разных размеров. Для людей и для животных. Мелкие, глубокие, большие и средние. Миска – идеальное название для всех видов тарелок, если что.

– Бабушка Белла, красиво будет! Вот так поставим! – Володя пытался убедить свою соседку по прилавку.

Та наконец выложила на прилавок свою сумку.

– Как покупатели смогут выбрать? – недоумевал Володя.

– Зачем им выбирать? Я сама достану, что им нужно! Можно подумать, они знают!

Бабушка Белла была абсолютно права. Сейчас, когда я уже разбираюсь и в мясе, и в соусах, все равно теряюсь, встречая новые вкусы. И на том европейском рынке, где висят памятные доски уже знакомых нам дам и мясник растягивает курицу, чтобы ее разделать, он же подкладывает мне соус в маленькой баночке, не спрашивая. Комплимент. Попробуйте. Я пробую и умираю от восторга. Потом возвращаюсь за большой бутылкой, прекрасно зная, что никто из домашних этот соус, кроме меня, есть не будет. Он терпкий, сладкий, кислый. Идеальный. Если зажмуриться, я почувствую там сливу, лимон, кардамон. Немного томатов, но сладких. Еще будут прованские травы, но я уже не определю, какие именно. Наверное, смесь. Орегано точно присутствует.

Запах орегано я чувствую везде. Он со мной с детства. В нашем селе эту траву называли душицей или ладанкой. Но ее никогда не использовали для приготовления блюд. Высушенной травой окуривали дома, чтобы отогнать злых духов. Перед рождением ребенка обязательно. Эту же траву вкладывали в мешочки-обереги. Их носили на шее или где придется. Тоже считалось исцеляющим средством. Но сушеный орегано, подсыпанный в мясо или рыбу, тоже работает как оберег. Я кормлю сына, которого не видела полгода, он живет отдельно, – и чувствую, что ему вкусно, что он наедается, что соскучился по моей кухне. Дети смеялись, рассказывая, что запах из нашей квартиры разносится по всем этажам, даже в лифте его слышно. Это счастье. Когда дети слышат запах еды и знают, что он раздается из их дома.