Домой бабушке Белле помогали дойти Зарина или Ляля. Назад идти тяжело, жарко, зной летом бывает невыносимым. Зарина была главной красавицей рынка. В ней действительно было что-то притягательное. Она торговала разными овощами, хотя со своей внешностью должна была продавать цветы. Но на сельском рынке цветов не было. Да и зачем, когда в каждом палисаднике на любой вкус – хочешь розы, хочешь ирисы. У Зарины были голубые глаза, хотя кто-то утверждал, что не голубые, а серые. Да, и у осетин встречаются и блондины, и рыжие, и с голубыми глазами. Но Зарина была жгучая брюнетка с пронзительными голубыми глазами.

Зарине было уже сильно за двадцать, возможно, двадцать шесть или двадцать семь, а она все еще была не замужем. Конечно, ее уже давно записали в старые девы, да и она уже ни на что не надеялась. Даже на вдовца. Я не понимала, почему такая красивая, нежная, заботливая женщина осталась без мужа. Для девочки, выросшей в селе, это ведь главная цель. Не вышла замуж – все, жизнь твоя никчемная, зря на свет родилась. Теперь же я понимаю, что к Зарине просто боялись свататься. Даже подойти. От такой слепящей необычной красоты обычно перехватывает дыхание и берет оторопь. Ну, в самом деле, как посвататься к королеве какой-нибудь? Духу не хватит. А Зарина была не только красавицей, но и держала себя не хуже королевы: идеальная осанка, доброжелательная, но не более того, улыбка. Ну кто к такой посватается? Разве что мерзкий Артурчик. Ему все равно к кому. Все уже отказали, вот он к Зарине и пришел. Та только мягко улыбнулась. Артурчик, хоть и слыл мерзким, бестолковым, трусливым, а все сразу понял. Извинился, ушел спиной назад, расшаркиваясь.

И ладно бы Зарина была из бедной семьи, без рода и родни. Род был, и вполне уважаемый. Отец, правда, рано умер. Но семья – мать, Зарина и две младших сестры – жила вполне благополучно. Обе сестры, кстати, замуж вышли счастливо, хоть и против правил: нужно было подождать, пока старшая обзаведется семьей. Но мать, Мадина, решила – пусть хоть у младших все сложится. Приданым достойным обеспечила. И смотрела на старшую, любимую дочь, с нежностью и какой-то неизбывной тоской. Младшие сестры получились вполне заурядными – довольно миловидными, ничем не отличавшимися от остальных девушек. Брюнетки с черными глазами. А вот Зарина… Когда Мадина увидела свою первую новорожденную дочь, ахнула, не удержавшись. Малышка смотрела на нее своими голубыми глазами и не моргала.

– Ничего, у всех младенцев голубые глаза, исправится, – заметила акушерка. Но Зарина не исправлялась. Глаза так и остались голубыми. И в кого только? Муж, пусть покоится он с миром, до конца жизни носил на сердце этот камень. От него ли дочь? С этим камнем и ушел в могилу. Младших дочек обожал, а старшей, кажется, побаивался. Хотя дочь во всем старалась ему угодить. И ласковая была, и послушная. Но, видно, красота, необычная и непривычная, людей не привлекает, а пугает. Уж сколько заговоров пришлось сделать Мадине, только она знала. Все боялась, что сглазят дочь. Может, и недоглядела. Может, и сглазили ненароком. Ведь невозможно было с коляской во двор выйти – соседки сбегались посмотреть на такое чудо. Зарина, кудрявая, как бесенок, улыбалась и сверкала своими глазищами. Мадина уже не знала, что булавками закалывать – и пеленки, и коляску. Прямо хоть за ворота с дочерью не выходи. А дома отец родной старался на нее лишний раз не смотреть. Он-то что, ослепнуть боялся? Однажды Мадина так и спросила мужа: мол, что, ослепнешь, если посмотришь? Твоя она дочь, твоя, чья еще?!

Видимо, накаркала, навлекла беду. Сболтнула, не подумав. Язык дурной. Мадина себя во всем винила. Зарине было годика три, когда мать заметила, что дочь то ли косит, то ли просто смотрит в сторону. Мадина тут же повезла дочь в город, надеясь, что там не начнут восклицать, причитать, советовать сделать заговор, а просто скажут, что у ребенка с глазом. Так и вышло. Мадина мало что поняла из объяснений доктора. Но все равно послушалась. Врач сказал, что у Зарины один глаз вроде как «ленивый», не хочет работать в полную силу и надо его заставить. Если этого не сделать, девочка ослепнет. Зарине прописали очки, но одно стекло, на «хорошем» глазу, пришлось заклеить пластырем. Тогда «ленивый» глаз начал бы работать, как положено.

Домой Зарина вернулась уже как все. У каждого ребенка имелись какие-то недомогание, болезнь, особенность. Только Зарина была во всем идеальна – даже не болела почти. Насморк и то редко. Так что Мадина на время вздохнула свободно. В детском садике Зарину тут же прозвали «одноглазой». Причем не дети, а воспитатели. Их тоже можно понять: имя Зарина тогда считалось очень популярным, и в одной группе их было четыре. И называли «одноглазой» не обидно, а с жалостью, что ли. Или Зарина просто не умела обижаться. Добрый, искренний ребенок.

Однако прозвище приклеилось. Зарина уже ходила без очков, но ее все еще называли «одноглазой». Может, прозвище умаляло невероятную красоту. Может, так было проще смириться с собственной банальностью, заурядностью. Зарина оставалась доброй и милой, ни на кого не держащей зла. Когда сестры разъехались за собственными судьбами и жизнями, она осталась одна с матерью. Оказалось, что семейные драгоценности ушли на приданое сестрам. Зарина пошла на рынок. Опять же, с легкостью и улыбкой. Днем бегала домой, чтобы накормить мать, дать ей таблетки. Мадина быстро стала сдавать в последнее время. И все время звала Зарину. О младших дочерях не вспоминала. Да те и приезжали редко.

Зарина никогда ни на что не жаловалась, улыбалась своей мягкой улыбкой. Я, маленькая, верила, что однажды в наше село приедет принц – такой же кудрявый и черноволосый, с такими же пронзительными голубыми глазами, и заберет ее в свое тридевятое царство. Возможно, так и случилось. Я уехала из села и не знаю, что случилось с Зариной.

Вообще, в селе всем давали прозвища. Вроде как второе имя, чтобы обмануть злых духов. Меня звали Дидина – цветочек. Мою бабушку – Лермонтов. Она была не местной, приехала на Кавказ после войны и там и осталась. Стала главным редактором районной газеты, носила короткую стрижку, терпеть не могла готовить и заниматься хозяйством, то есть вела себя не как женщина, а как… Лермонтов. Литературные прозвища вообще были в ходу, как и имена. Гамлеты, Офелии, Джульетты были почти в каждом классе. Еще иногда давали имена, не зная их значения. Просто нравилось, как они звучат. В моем классе училась девочка, которую звали Корзинка. А в старших классах училась девочка Картинка. Официальные имена, не прозвища. Так что ничего удивительного не было в том, что на рынке рыбой торговал Каренина. Именно так, «торговал» в мужском роде.

Вообще-то это было не то чтобы распространено – торговать рыбой. Река, да, рядом, но крутой обрыв, сильное течение. Подходит, чтобы опороченная девушка бросилась в воду, но точно не для рыбалки. Но Давид уходил вниз по реке и возвращался со свежим уловом – форелью. Приносил рыбин десять, редко больше. И их почти сразу разбирали. Местные. Считалось, что рыба полезна детям, а мясо пусть едят мужчины. Меня в детстве этой форелью закармливали, потому что я считалась больной и хилой. Все удовольствие портила добавка, которую полагалось съесть после рыбы – размолотая в ступке яичная скорлупа. Сейчас я понимаю, что рыбу назначали как источник омеги, а скорлупу – источник кальция. Но тогда я хотела пирога со свекольной ботвой, а не форели, которую Давид специально для меня жарил по просьбе бабушки и следил, чтобы я все съела.

Давида все называли Каренина: «Каренина сегодня опаздывает». «Каренина уже ушел». «Надо сказать Карениной, чтобы две рыбины отложил. Очень просили. Специально из города приедут». Я спросила у бабушки, кто такая Каренина. Бабушка ответила, как всегда, по делу – «Анна», будто я должна была сама все понять, дальнейшие объяснения излишни. Пришлось пойти в сельскую библиотеку и искать там подсказки. «Анна Каренина» нашлась быстро.

– Тебе рановато, – заметила библиотекарь Земфира Алановна. – Возьми лучше «Чука и Гека».

– Я не такая маленькая, – обиделась я.

– Ну, как знаешь, – ответила Земфира Алановна. Я все же была внучкой главного редактора газеты, так что вполне могла читать не по школьной программе и не по возрасту.

Я начала читать «Анну Каренину» и вообще ничего не поняла. Бросила через пару страниц. А главное, было непонятно, почему Давида прозвали фамилией женского персонажа! Что он такого сделал? Пришлось опять идти за разъяснениями к бабушке – я понимала, что роман не осилю.

– Бабушка, а что такого сделала Каренина? – спросила я.

– Завела роман, будучи замужем. Точнее, полюбила, – ответила бабушка.

Я пыталась представить Давида, который полюбил, будучи женатым. Но такого быть не могло, потому что он не был женат. Опять ничего не складывалось.

– А что еще сделала Каренина? – Я снова подошла к бабушке.

– Ничего умного, с моей точки зрения, – рассеянно ответила бабушка, которая в этот момент писала репортаж для газеты.

Я опять наблюдала за Давидом, который не казался мне глупым. Наоборот, очень умным. Мне он рассказывал про разных рыб, про травы, которые растут в лесу, про деревья, которых нигде больше не встретишь. Он был прекрасным рассказчиком, и я радостно уплетала рыбу под его истории.

– Бабушка, может, Анна Каренина еще что-то сделала? – не отступала я.

– Да далась тебе эта Каренина! – воскликнула бабушка. – Под поезд она бросилась. Вот и вся история. Никогда не понимала ее мотивов, как и Катерины. Работать надо! «И вечный бой. Покой нам только снится»!

Бабушка все время повторяла и мне, и всем эту строчку из стихотворения Блока, которого обожала. Эта строка выбита на ее могильном камне.

– Какой Катерины? – уточнила я.

– Оооо! Давай потом, мне нужно текст закончить. Тебе и вправду это рановато читать. Возьми «Чука и Гека». Или «Гулливера».

– Я все это уже сто раз читала!

– Ладно, сейчас закончу текст, подберу тебе что-нибудь по возрасту, – заявила бабушка.

Я не совсем поняла про «бросилась под поезд», поэтому пошла сдавать книжку и спросила у Земфиры Алановны, правда ли, что Анна Каренина бросилась под поезд.

– Правда, – ответила библиотекарь.

– А что сделала Катерина? – уточнила я.

– Какая? Из «Грозы»? Это уже Островский. Детка, тебе правда рановато такое читать, – ответила Земфира Алановна, но я продолжала сверлить ее взглядом.

– Катерина утопилась, – ответила Земфира Алановна.

– Она была опозорена? – спросила я. Про утопления я больше знала. В нашем селе было даже специальное место, с которого опозоренные девушки бросались в Терек. Я еще удивлялась: а почему именно с этого обрыва? Почему с другого нельзя? Как будто если сбросишься с этого, то вроде как подтвердишь свой позор. Признаешься в грехе.

– Да, она… Ох, пусть тебе бабушка лучше расскажет, – забеспокоилась библиотекарша.

– Все равно ничего не понимаю, – призналась я.

– Что не понимаешь? У женщин всегда была непростая судьба. А еще чувства, эмоции, ожидания, надежды. Несчастливые браки. – Земфира Алановна пыталась как-то мне объяснить.

– Это я прекрасно понимаю! – прервала ее я. – Тоже мне новость. Почему Давида зовут Карениной, не понимаю!

– Давид, который с рыбой на рынке? – Библиотекарша тоже не понимала, при чем здесь Давид.

– Да, его все зовут Карениной, а я не понимаю почему! – воскликнула я.

– О, так это просто! – успокоилась Земфира Алановна. Кажется, все это время она думала, что я собираюсь или под поезд броситься, или с обрыва в Терек. Хотя я точно была маловата для таких поступков.

Давид, как выяснилось, спас ребенка. Мальчишки часто бегали на железную дорогу и подкладывали на рельсы пистоны. Свернутые в трубочки ленточки с темными точками. Когда проезжал поезд, пистоны взрывались и хлопали. Пассажиры выглядывали из окон, мальчишки им махали, пассажиры махали в ответ. Такое развлечение. Маленький Алик слишком долго раскладывал ленточку, а поезд приближался и гудел. Давид как раз шел вдоль железной дороги со свежим уловом. Увидел Алика и прыгнул прямо под колеса поезда. Алика он успел отбросить вниз, в канаву рядом с дорогой, а его самого вроде как сбил поезд. Но Давид встал, будто ничего и не было, хотя все мальчишки клялись, что Давида поезд точно сбил. После этого за ним и закрепилось прозвище «Каренина». Но говорили уважительно, помня, что Давид спас ребенка. Алика мать отхлестала пучком свежесорванной крапивы так, что тот и шагу не мог ступить – так чесалась попа. А на Давиде – ни царапины, ни синяка. И как не побоялся броситься под поезд? Про такое только в книгах писать. Так что он точно Каренина. Моя бабушка, кстати, тогда написала репортаж про «чудесное спасение» ребенка, предупредив, чтобы родители отобрали у мальчишек пистоны. Не на каждого Алика найдется свой Давид.