– Валера, где узбекские помидоры? Куда ты их положил? Я сто раз тебе говорила, что их нужно отдельно держать. Сейчас придет она, что я ей предложу? Скажу, Валера у меня дурак и никак не запомнит, что эти помидоры нужно отдельно класть?

Это был уже московский рыночек. Не самый модный и не самый популярный, но с постоянными покупателями. Анжела, торговавшая фруктами и овощами, опять распекала своего нерадивого помощника. Тот и вправду не отличался особым умом – ему что такие помидоры, что другие, все равно. Валера никакие не любил. Зато любил Анжелу. По-своему, конечно. Как любят хозяйку. Ей он был предан душой и сердцем. Она взяла Валеру на работу, когда он никому не был нужен и уснул однажды на заднем дворе рынка в отходах и ящиках. Анжела его там нашла, обругала, потом привела к себе в съемную квартирку, отмыла, накормила и велела работать, а не бухать. Валера оказался не приезжим, а настоящим москвичом. Когда-то жил неподалеку от рынка, в старом панельном московском районе, в стойбище однотипных пятиэтажек, которые теперь сносились так быстро, что не успеваешь уследить. Еще вчера дом стоял, а сегодня уже высится новостройка. Валера был искренним, по-своему честным и совершенно бесхребетным. Ему нужно было от кого-то зависеть. Когда-то он зависел от жены – властной хабалистой бабы, которая после развода забрала квартиру и выставила Валеру на улицу. Буквально в одних штанах. Валера не стал выяснять, как это произошло и есть ли способ вернуть себе хотя бы половину квартиры, оставшейся ему в наследство от родителей. Он предпочел отступить и смириться. Спал в парке, ел где придется. Начал бухать, естественно. Работы тоже не было. И тогда, на задах местного старого рынка, на который Валера ходил сначала с бабушкой, а потом с мамой, он решил, что готов умереть. Зачем ему такая жизнь? Но у судьбы, появившейся в лице Анжелы, на Валеру оказались другие планы. Она взяла его на работу, помогла снять комнатушку. Валера не знал, за что ему выпал такой шанс. Так что он только улыбался, слушая, как Анжела его в очередной раз отчитывает и распекает.

Анжелу не понимал не только Валера – вообще никто на рынке. Эти злосчастные пять узбекских помидоров, стоивших как два килограмма обычных, она держала специально для одной покупательницы. Анжела, знавшая все про своих клиентов, помнившая имена детей, бывших жен, тещ, свекровей, так и не смогла разговорить эту Женщину. Знала только, что зовут ее Саломея, но так и не смела обратиться к ней по имени. Это ведь не «Маша», не «Даша», а что-то нереальное, значительное, то, что даже произнести не решаешься от трепета. Анжела знала, что Саломея обязательно придет понюхать узбекские помидоры, и заранее укладывала ей в пакет один. Завернутый в сетку или пергамент. Да, в Москве правильно говорить «пакет», а не «кулек». Саломея поначалу отказывалась, а потом принимала с благодарностью. Открывала сумочку, доставала кошелек и долго в нем рылась. Анжела знала, что денег нет, и махала руками – так берите, подарок. Саломея кивала, покупала один огурец или одну луковицу.

– Всего одну? – уточняла торговка.

– Зачем мне больше? Я завтра приду за свежими, – отвечала покупательница.

– Да, завтра будет завоз, – кивала Анжела.

И так было каждый день: женщина приходила, нюхала помидоры, покупала чеснок, Анжела аккуратно выдавала ей один узбекский помидор в подарок, как постоянному клиенту.

– Что ты с ней носишься? – не понимала соседка Кристина, торговавшая зеленью. Саломея и к ней подходила, разглядывала зелень, иногда покупала стручковый лук. – Все время спрашивает про салат. Я ей уже и рукколу предлагала, и айсберг – все не нравится. Морщится. Спрашивает про какой-то клиф, а я не знаю про такой салат. Никто не знает, я спрашивала. Даже латук заказала и привезла специально для нее – опять не то.

– Оаклиф, наверное, – заметила я, не сдержавшись. Я тоже не раз видела эту женщину. – А ваши салаты ей не нравятся, потому что вы сверху их поливаете водой, а снизу они гниют. От пучка почти ничего не остается.

– Ой, еще одна умная нашлась, – отмахнулась от меня Кристина, но без злобы – я ведь у нее тоже была постоянной клиенткой. – Что за салат-то такой?

– Похож на листья дуба. У него ореховый привкус. Как по мне, он немного горчит, – ответила я. – Но его не нужно ничем заправлять, только маслом. Он вроде как самодостаточен.

– И сколько я этого клифа продам? – уточнила скептически она.

– Думаю, немного, – призналась я.

– Все-таки она очень красивая женщина, – заметила Анжела.

Да, Саломею, которой на вид было далеко за семьдесят, никто бы не посмел назвать бабулей или бабушкой. Она была именно Женщиной с большой буквы. Всегда с укладкой, маникюром. Вся одежда выглажена до последней складочки. Сумочка расшита бисером, как и кошелек. Саломея держалась спокойно и безукоризненно вежливо. Терпеливо ждала во вдруг образовавшейся очереди. Пропускала Валеру, если тот нес ящик с яблоками или грушами. Приветливо улыбалась. Но никому не позволяла перейти невидимую черту, тут же, по жестам, осанке, уж не знаю как, давая понять, что не потерпит панибратства, хамства и грубости. В ней была какая-то внутренняя сила, уверенность. При ней хотелось немедленно выпрямиться, расправить плечи и вспомнить толчки матери в спину: «Не горбись, сиди ровно». А еще эти бесконечные напоминания от воспитательниц в детском саду: «Не шаркай, поднимай ноги. Не хлюпай (относилось к супу), не сюрпай (это уже к чаю или компоту; мне всегда было интересно, почему супом хлюпают, а чаем сюрпают или с¸рбают, я слышала оба варианта)».

Я в то время была беременна сыном и все время лежала на сохранении. Меня отпускали из больницы домой на неделю, а потом я снова оказывалась в стационаре. В тот день мне стало плохо, живот тянуло, перед глазами мелькали точки, люди, ящики. Кажется, Анжела успела меня подхватить, пока я не потеряла сознание, и усадила к себе, на ящики за прилавком. Тут же появилась Жанна – я ее всегда называла «тетя Жанна», а она выдавала мне чай. Так называли ее немногие. Обычно только по имени. «Тетя», «бабушка» – это все шло с Кавказа, в Москве так не обращаются. «Жанна», и все. А она была уже женщиной взрослой. И ей хотелось слышать «тетя». Для статуса. И мое совершенно непроизвольное «тетя Жанна» оказалось для нее приятным. Она меня всегда замечала и подходила узнать, не хочу ли я чаю или кофе, может, перекусить? Тетя Жанна отвечала на рынке за кормление продавцов, развозила на тележке горячие напитки. Лепила манты, делала плов. Как она умудрялась готовить все это в своем закутке на одной конфорке? Я помню, как тетя Жанна склонилась надо мной и заставила выпить чай, вливала мне в рот из чайной ложки по капелькам. Терпеливо, придерживая голову. Следующее, что помню, – мне уже получше, я вроде как пришла в себя. Пью сама чай из стаканчика. А рядом сидит Саломея. Мне тут же захотелось собраться, подтянуться. Я выпрямила спину и, кажется, опять потеряла сознание. Потом помню каких-то людей, перепуганные лица Анжелы, тети Жанны. И рядом с собой лежащую на полу – Саломею. И ее сумочку, которую кто-то, то ли Анжела, то ли Жанна, положил ей в руки, на грудь. Я улыбнулась – это было смешно. Руки Саломеи были сложены на груди, как у покойницы, только с сумочкой. Видимо, чтобы смерть не могла понять: приходить ей или еще подождать. Никто же не отправляется в другой мир с сумочкой, расшитой бисером. Да еще и при полном параде.

Анжела потом рассказывала, что «Скорую помощь» пришлось вызывать дважды. Хотели один раз, но не получилось. Да и как объяснить? Молодая женщина, беременная, в обмороке. Пожилая женщина тоже в обмороке, но не беременная. В результате приехали две «Скорые» и две бригады врачей. Меня снова забрали в больницу и положили на сохранение. Про Саломею я узнала потом от Анжелы.

– Она тогда со мной разговаривала, пока мы ждали «Скорую», – рассказывала Анжела, когда я после больницы вновь пришла на рынок. – Вот, все еще заказываю узбекские помидоры, хотя она уже не придет. Иногда кто-то покупает случайно. Спрашивают, почему только пять, есть ли еще? Она рассказала, что мама называла ее «Сола», а папа – «Мия». Они ее давно ждут. Задержалась она на этом свете. Все родные давно на небесах. Каждую ночь ей снится то мать, то отец, оба зовут к себе. «Солушка», – зовет мама, «Миюшка», – зовет отец. Она из-за этих снов плохо спит. Я говорила, что есть таблетки, но она не хотела принимать. Говорила, что под таблетками ни мама, ни отец не приходят ей во снах. Никто не приходит. Тогда и засыпать смысла нет.

Анжела, держа на своих коленях голову Саломеи, пытаясь подложить что-то мягкое, хотя бы мешок, спрашивала – а та рассказывала. Ей нужно было выговориться перед смертью.

Ее мать была женой врага народа, и ее должны были выслать вслед за мужем. Мама отдала Саломею, тогда совсем маленькую, в семью своей двоюродной сестры, распродала все что можно было и уехала в дальнюю деревню где-то под Тулой, где удалось снять комнатку. Хотела пересидеть, дождаться лучших времен. Не приезжала проведать дочь, чтобы не навлечь проблем на родственников. Но те сами постарались. Хотели как лучше для себя: чтобы получить квартиру побольше, заявили, что у них теперь живет дочь дальней родственницы, а у них у самих уже два взрослых сына. На самом деле они просто хотели, чтобы им отдали квартиру матери Саломеи, которая была больше их.

Получилось, что судьбу семьи решил банальный и вечный жилищный вопрос, и однажды утром пришли и за главой этой семьи тоже. Саломея его вообще не помнила. А тетя, двоюродная сестра матери, вроде бы была хорошей, доброй. Но, решив, что ее мужа арестовали по делу отца Саломеи, перестала быть доброй и ласковой. Девочку она била мокрым полотенцем за любой проступок. К счастью, вскоре все-таки приехала мать Саломеи, у них случился скандал с сестрой, и мама забрала дочь с собой.

– Лучше ты умрешь со мной от голода, потому что мне не дают работу, чем умрешь от унижений там, – заявила мама, но Саломея ничего не поняла. Только была очень рада, что уезжает с мамой от тети.

Вернувшись в свою старую квартиру, они увидели, что у них ничего не забрали, не конфисковали. Да и что там было забирать – стол, стулья? Ничего ценного. Разве что сундук, где хранились зимние вещи, когда наступало лето, и летние, убиравшиеся с наступлением осени. В сундуке спала новорожденная Саломея, потому что кроватки не было. А потом на сундуке спала мама, когда матрас, в котором якобы нашли зашитые документы, забрали для проведения следствия.

Мама Саломеи не ходила по тюрьмам, по приемным, не дежурила в очередях. Она чувствовала, что ее мужа уже расстреляли, неожиданно, в затылок. Так что не видела смысла добиваться, узнавать причины, по какой статье.

– Зачем? – удивлялась мама, когда ее спрашивали об этом подруги по несчастью. – Это как узнавать у патологоанатома, от чего умер человек. Какая разница, если он уже умер? Если это, конечно, не преступление. Но если и преступление, кто докажет?

Саломея была дочерью врага народа. Мать никогда не рассказывала, за что арестовали и убили ее отца. Мать не верила в лагеря, в переписки. Для нее муж умер. Единственное, что она ценила, – их крохотная квартирка в доме на выселках. Не та помпезная Москва, которая вдруг стала такой. Тогда к ним никого не подселили, их самих не выселили. Квартирка из одной комнатки, крошечной прихожей и кухни, на которой едва помещался стол и две табуретки, осталась в их полной собственности. Мама говорила: «Какое счастье». Саломея не понимала, в чем такое счастье, но радовалась, что они с мамой живут вместе. Спят на одном диване. Девочке нравилось спать с мамой, а не на полу, на худом матрасе, как было в доме тетки. Мама работала, иногда на хорошей работе, иногда на плохой. На хорошей – когда печатала, стенографировала. На плохой – когда мыла подъезды или посуду в столовой. Но Саломея знала, ее мама умеет все. Она не пропадет, как их соседка тетя Наташа.

Мама иногда оставляла Саломею под присмотром тети Наташи. Та ждала мужа из лагеря или из тюрьмы. Но потом она устала ждать и умерла. Она дождалась только, когда мать Саломеи заберет дочь, улыбнулась девочке, а потом пошла на кухню и открыла газ в плите. Тогда мама начала оставлять Саломею одну дома и учила закрывать дверь, никому не открывать, не подходить к плите, не трогать розетки, не включать воду. Девочке было скучно сидеть одной, но она боялась ослушаться маму. Вдруг мама поступит так же, как тетя Наташа? Поначалу Саломея иногда плакала, думая о том, чем она могла расстроить тетю Наташу? Но детская память очень избирательна. Очень скоро Саломея и не вспоминала про соседку.

Про тетку она тоже не вспоминала, пока та не появилась на пороге. Мама не хотела ее впускать, но все же сдалась. Они заперлись на кухне. Кажется, тетка что-то хотела узнать, требовала, чтобы сестра пошла куда-то и все рассказала. Кричала, обвиняла, что все произошло из-за них, из-за ее мужа, а муж тетки совсем ни при чем. И сын тоже. Тетя считала, что отец Саломеи всех оговорил, поэтому забрали сначала мужа тети, а потом и старшего сына.

– Мой муж давно умер. Если кто кого и оговорил, то только твой, – ответила мать.

– А если твой – живой и сидит там, наговаривает на всех, чтобы свою шкуру спасти? – воскликнула сестра.

Тогда мама молча встала, взяла плащ и сумочку сестры и выкинула их за дверь квартиры, на лестничную клетку. Сестра закричала, выскочила собирать плащ и сумку. Кричала, что она кормила племянницу, последний кусок отдавала, а сестра такая неблагодарная тварь оказалась.

…Саломея будто спешила рассказать, что давно хранила на сердце, ни с кем не делилась. И, получалось, Анжела оказалась последней слушательницей.

– Как же вы? Кому позвонить? Может, детям, внукам? – спросила Анжела.

– Нет, никого нет, – ответила Саломея.

– А почему вы так помидоры узбекские любите? – Анжела, конечно, задала самый дурацкий из всех вопросов, которые можно задать женщине с сердечным приступом.

– Мы с мамой жили в Ташкенте. Недолго. Несколько лет. Мы уехали, когда пришли за вторым сыном тетки. Мама говорила, надо уехать. На время, пока все не затихнет. Но остались там на четыре года. Ничего не затихало. Вот там мне было хорошо. Мама работала стенографисткой и машинисткой, и нам хватало на жизнь. Был еще человек, он нам помогал. Наверное, у мамы был с ним роман, не знаю, но не осуждаю ее. Мне он покупал красивые платья, как у настоящей девочки-узбечки. Такие разноцветные, яркие, но легкие, невесомые. В них в самое пекло совсем не жарко. Вот там я и полюбила жару, помидоры, лепешки. А потом мама сказала, что нам пора возвращаться в Москву. Я помню, как горько плакала. Я успела завести подружек, бойко лопотала по-узбекски. Сейчас, конечно, ничего не помню. Только музыку языка могу узнать, интонации. Они совсем другие. Может, что-то случилось у мамы с ее покровителем, может, она опять убежала, когда почувствовала опасность. Она и вправду обладала звериным чутьем – умела вовремя исчезать, защищать меня. В нашей московской квартире все было хорошо. Никто не взломал замки, ничего не вынесли. Все было так, как мы оставили. Значит, про нас опять забыли или махнули рукой.

– Вы были замужем? – спросила Анжела.

– Нет. Был один человек, но я не смогла бросить маму. Заботилась о ней. Не представляла, как могу переехать к кому-то и заботиться о ком-то еще, – пожала плечами Саломея. – Мама долго прожила, умерла в восемьдесят девять лет. Прожила бы дольше, если бы не упала. Гололед был, она хотела прогуляться. Упала у подъезда, сломала шейку бедра. А умерла в больнице. Хотя я к ней каждый день приходила. Наверное, недоглядели. Не знаю. Вот и я – живу и живу. Никак не умру.

– Сколько вам лет? – Анжела опять задала дурацкий вопрос, но Саломея улыбнулась.

– По ощущениям, сто пятьдесят или двести пятьдесят. Кажется, я прожила несколько жизней. Думаю, я тоже сейчас умру.

– Нет, «Скорая» уже едет. Вы не умрете! – воскликнула Анжела.

– Спасибо тебе, дорогая, за помидоры, – ответила Саломея, закрыла глаза и умерла. Когда приехала «Скорая», им оставалось только констатировать смерть.

Анжела плакала навзрыд, рассказывая мне про смерть Саломеи, я тоже. Я не знала, за что судьба дарует жизнь одному человеку и забирает у другого. И мой ребенок у меня в животе, которого не принимает мой организм, – это судьба или борьба? Отрицательный резус-фактор. Если честно, я до этого понятия не имела, что он у меня есть. Но тогда приехала «Скорая», меня погрузили в машину и отправили в роддом на сохранение. Там-то я и узнала, что мой организм с отрицательным резусом отвергает ребенка с положительным. И вообще, если я доношу ребенка, это можно будет назвать чудом. Да, «резус-конфликтных» вакцин тогда не существовало, и единственным способом сохранить жизнь матери и ребенка было внутриутробное переливание крови. Так что я ничего не знала о дальнейших событиях. Пришла на рынок, когда уже родила сына.

Анжела была на месте, как и Валера.

– Родила, мальчик, – сообщила я Анжеле.

Она кинулась ко мне обниматься. Потом мы долго сидели на ящиках под прилавком. Анжела рассказывала. Саломею хоронили они с Валерой. Но на похороны скинулись всем рынком. Похоронили в этом же районе, на местном кладбище. Надо будет еще скинуться, чтобы крест поставить.

– А может, она некрещеная была, – заметила я.

– Может. Но отпевание было, в той церкви, которая еще не достроена. Она уже действует. Там дешевле. Батюшка молодой, неопытный, еще и заикается, но зато недорого взял. Очень старался. Даже певчие были. Вроде как из местного кружка в Доме культуры. Пенсионеры собираются, поют. В церквях тоже поют. Бесплатно. Очень душевно пели. Мне понравилось.

– Сколько нужно на крест? – спросила я, доставая кошелек.

– С ума сошла? У тебя же ребенок! Сейчас на него все траты! Только успевай! – отмахнулась Анжела. – Когда начнешь прикармливать, приходи, кабачки тебе дам, лучший первый прикорм. И картошку молодую только бери. А бананы только перезрелые, чтобы с чернотой уже. Их запечь надо и с яблочком печеным смешать. Очень вкусно, и прокакается заодно.

– Откуда вы все знаете? – удивилась я.

– Как откуда? Так я уже трижды бабка, считай! – воскликнула она. – Раз в месяц деньги посылаю. Зачем еще бабка нужна? Только успевай отправлять переводы. А если позвонят с днем рождения поздравить, так, считай, счастье. Внуки меня любят. Я ж работаю, далеко, к ним никак не выберусь – билеты на самолет дорого стоят, а в поезде я уже не могу, спина и ноги болят. Так я бабка на расстоянии. Когда посылки от меня получают, всегда звонят, благодарят. Очень хочу их повидать. Старшего внука видела, двоих младших нет. Вот поторгую еще немного и поеду к ним насовсем. Стану настоящей бабкой. Буду сидеть с внуками.

– У Саломеи нашлись родственники? – спросила я.

– Нет, никого. Меня даже в квартиру не пустили. Наверное, все вещи на помойку выбросили. Или, может, она кому квартиру завещала, так я тоже не знаю. Может, у той тети родственники еще были. Но ведь именно мне звонили из морга, значит, больше некому было. Я хожу к ней на могилу. Нечасто. Когда успеваю. И в церкви свечку за ее упокой ставлю. Может, и встретилась она со своими родителями там, на небесах.

– Да, а квартира отошла не пойми кому, – заметила я.

– Не говори так. Не надо, – строго сказала мне Анжела. – Те дома скоро вообще снесут. Все пятиэтажки. А жильцов в новые районы переселят. Я вот думаю, кто тогда к нам на рынок станет ходить? И что с нами будет? Нельзя так, одним махом. Столько людей пожилых, а вокруг ни одного магазина, только мы, рынок. Вот переселят их на старости лет, а им здесь привычно, здесь их не обидят, не обсчитают. Они же не молодежь, чтобы еду в доставке заказывать. Да они сюда не из-за продуктов ходят, а чтобы поговорить, поделиться, пообщаться. Разве эти сверху, которые власти, не понимают?

– Не знаю, – пожала плечами я. – А куда делся Леван?

Леван был мясником, у которого я покупала мясо. Говядина у него всегда была отменная, как и баранина.

– О, он не смог с этими курицами рядом стоять. Из принципа ушел, – ответила Анжела.

Леван не смог стоять рядом со склочными женщинами, подсовывающими покупателям старых куриц под видом свежих. И цыплят, которые лежали на прилавке по нескольку дней. Не стал связываться. Леван был принципиальным, честным, но никогда бы не сделал замечание женщине. Не стал бы затевать скандал. Он вообще был молчаливым. Даже с покупателями обменивался кивками. Не предлагал, не расхваливал мясо. Просто показывал.

– Нам тоже скоро придется отсюда выметаться, – заметила с тяжелым вздохом Анжела, – сейчас сносят пятиэтажки, потом за нас примутся. Сделают торговый центр или я не знаю что. Говорят, на старых рынках готовой едой уже торгуют. И на рынок ходят не купить продукты, а пообедать, чтобы дома не готовить. Зачем покупателям готовая еда, скажи? Разве домашняя не вкуснее? Разве сложно приготовить?

– Не знаю, – ответила я. Почувствовала, как молоко просачивается сквозь лифчик и футболку. Я кормила сына грудью. Анжела заметила мой взгляд.

– Сейчас, подожди, сиди здесь, – велела она и убежала.

Через пять минут я была снабжена травами для повышения лактации, прекращения лактации, если мое молоко окажется плохим, недостаточно питательным для ребенка, для хорошего сна, для плохого сна у ребенка и еще кучей трав от всего на свете – от колик до прорезывания зубов у младенца.

– Спасибо вам огромное, – поблагодарила я. – А где найти могилу Саломеи?

– Тебе не надо пока. Беременным и кормящим нечего делать на кладбище. Такое правило, – резко ответила Анжела.

Я ходила на этот рынок, покупала кабачки для первого прикорма. Свежий домашний творог для себя и домашний сыр. Для сына творожок делала сама – здесь же, на рынке, брала у продавщицы закваску. Подвешивала на марле над раковиной, чтобы стекла сыворотка. А в раковину ставила кастрюлю. Все повторялось – домашний творог, как делали для детей в селе. Сыворотку – на голову, для густоты волос, после родов все стало не так и не то. До родов я была кудрявая, а после – по волосам будто утюгом прошлись. Выпрямились. Завивались только от влаги, на море. Это по воспоминаниям. Ребенка не советовали возить на море до года, вообще нельзя менять климат. Почему? Меня мама увезла из Москвы через месяц после родов, чтобы спасать. Чтобы были солнце, свежие продукты, козье молоко. Чтобы выходить недоношенную дочь. А сейчас все оказалось нельзя – и козье молоко, и коровье с рынка, даже если я знаю всю родословную коровы. И на море нельзя, и климат менять тоже нельзя. Оливковое масло можно, а подсолнечное нельзя. Я выросла на подсолнечном. Ярком, жгучем, ядреном, бахающем в нос семечками.