На этом самом рынке в европейском городке, куда уже водят экскурсии, туристам показывают восстановленные росписи, элементы декора, бережно отреставрированную вывеску «Рынок». Но самое ценное здесь другое. Странно, что я тоже не сразу увидела эти две памятных доски. Они висят прямо перед входом, но не основным, а боковым, где как раз торгуют готовыми пирогами, зеленью, овощами. Рядом название крошечной улочки на двух языках – улица Моряков или Мореплавателей. Наверное, они и были главными покупателями готовой еды. Или привозили сюда из соседнего старого порта свой улов и заграничные товары. Так вот памятная табличка: «Мадам Жозефина, по прозвищу…» Тут я замешкалась с переводом. Самая вероятная версия, что у мадам была татуировка. И на видном месте, раз ее прозвали именно так. Учитывая, что мадам Жозефина торговала на этом рынке с 1917 года, можно представить, что не все женщины в то время могли похвастаться татуировкой, а уж тем более на видном месте. К сожалению, мне не удалось найти подробности ее биографии. Никто из торговцев не знал этой истории. Многие и памятной доски не замечали. Так бывает. Местные жители не ходят на море и берегутся от солнца. Стоящие за прилавком торговцы годами не замечают, что находится снаружи. А на туристов, фотографирующих рынок, смотрят равнодушно. Они привыкли. Их не удивить ни фресками, ни орнаментами, ни историями. У каждого поколения они свои. Иногда короткие, а иногда очень длинные. Например, как у мадам Жозефины. Согласно записи, она торговала на этом рынке до 1970 года. Можете себе такое представить? Каждый день, кроме понедельника, с шести утра до часу дня. Пятьдесят три года на одном месте. Пережить Первую мировую; появление здесь многочисленных русских эмигрантов, посещавших местную православную церковь и упокоившихся на двух здешних кладбищах; «ревущие» двадцатые, когда в эти места повалили туристы; экономический кризис тридцатых; итальянскую оккупацию, когда соседи вдруг стали врагами; немецкую оккупацию, еще более жестокую и разрушительную; послевоенное восстановление и «славное тридцатилетие» европейского экономического подъема и начавшегося туристического бума, продолжая каждый день приходить на рынок и торговать, вести свое дело… И она всегда была нужна, потому что и местный житель, и обездоленный русский эмигрант, и заблудший итальянский солдатик, с которым почти не было языкового барьера, и британский турист – все хотели дешево и сытно поесть…

Мадам Жозефина продавала исключительно «пишад», или «пичаде». Это такой вариант пиццы или открытого пирога. В основе обычно достаточно пресное тесто, томатный соус, непременно анчоусы. Каждый пирог щедро нашпигован чесноком, причем зубчики нечищенные, запечены прямо в кожуре. И этот зубчик – главный признак пишады, воткнутый в середину каждого кусочка. Сейчас на этом рынке, на том же самом месте, где стояла Жозефина, тоже продаются пишады – и с морепродуктами, и классические, и еще миллион видов. Местный специалитет, экзотика, коронное блюдо региона, города. Лепешка для перекуса. Откровенно говоря, не очень привлекательная на вид. И вкус на любителя. Для поклонников анчоусов – самое оно. Для меня слишком солоно, слишком резко.

Я представила себе мадам Жозефину, которая на рассвете или, возможно, с вечера пекла пишады и выходила с ними на рынок. Каждый день на протяжении пятидесяти трех лет. Мне хотелось придумать ей биографию – как она переживала все мировые события, проходившие перед ее глазами, но, наверное, толком не повлиявшие ни на ее жизнь, ни на ее продажи. Что она обо всем этом думала, что чувствовала, как растила детей, кто был ее муж, ее родители, как часто она ходила в церковь, видела ли паломников, которые шли через ее город из Италии дальше на запад дорогой святого Иакова к месту, где находятся его мощи – бог знает куда, на самую оконечность Испании, до собора в Сантьяго-де-Компостела…

Здесь есть улица Святого Иакова, переходящая в лестницу Святого Иакова, ведущую от моря к верхней дороге. Возможно потому, что паломники не могли пройти низом, через огромные скалы. Нужно быть истовым католиком, чтобы преодолеть этот отрезок пути. Я много раз поднималась, прощаясь с жизнью где-то на середине этой лестницы. Она заросла фиговыми деревьями. На каменных ступеньках, отполированных кроссовками туристов и жителей более респектабельных, чем внизу, домов, валяется инжир, но мелкий, недозрелый. Однако скользкий. Если наступить и шмякнуться головой о каменную лестницу, точно продолжишь путь святого Иакова, только уже в следующей жизни. Но именно эта лестница, заросшая фиговыми деревьями, всегда в тени. И ее часто выбирают, чтобы спрятаться от солнца. Мой муж обычно предлагал именно эту лестницу для подъема. И мы регулярно встречались здесь с еще одной парой, выгуливающей собаку. Мопса. Собак обычно выгуливали в определенных, специально огороженных местах в парке, но лестница была общедоступной. Вообще с собаками в европейском городке нельзя общаться как с нашими.

– Пончик, ты уже поздоровался, пойдем, – упрашивает своего питомца хозяин в нашем московском парке. Его Пончик практически залез на колени чужой женщины. Та его гладит и говорит, что он облачко. Пончик собирается остаться у нее на коленях навсегда, лишь бы не идти дальше. В нашем московском подъезде, пока не затискаешь собаку, в лифт не зайдешь. Надо всех непременно погладить, взять на ручки, если просятся. Если не надо, хозяин сам скажет. Но такое бывает редко. В некоторых европейских странах другие правила. Если потрогаешь чужую собаку, рискуешь и штраф схлопотать. Нельзя. Впрочем, если хозяин отпустил в публичном месте собаку с поводка, он тоже может получить серьезный штраф. Однажды я шла к бассейну, когда из кустов на меня выпрыгнула собака. Не знаю породы, но она была милой и улыбчивой. Я видела, что она именно улыбалась, а не скалилась. Немедленно запуталась в моих ногах и явно требовала, чтобы я взяла ее на ручки, погладила. Я застыла на месте, не зная, как реагировать. Точно не хотела получить штраф, хотя пес на этом настаивал. Ну правда, он улыбался. Тут же выскочила хозяйка и тоже застыла. Я стояла, прижимая к груди полотенце. Собака кидалась на меня и просилась «на ручки». Я ее гладила, почесывая за ушами. Хозяйка держала в руках поводок, не зная, что делать. Мы разошлись, пожелав друг другу хорошего дня и вежливо раскланявшись. Когда я гладила собаку, хозяйка делала вид, что разглядывает растения.

Тому мопсу на лестнице нужно было похудеть, как рассказала хозяйка. Я кивнула, мне тоже нужно было сбросить килограммов шесть. Мы с мопсом тяжело поднимались, останавливались, чтобы отдышаться. Хозяйка говорила мопсу по-французски: «Еще немного, давай, ты сможешь». Мой муж тоже говорил мне почему-то по-французски «еще немного». Мы с мопсом переглядывались и обдумывали, кого убить первым. На крошечных площадках между маршами мы тяжело дышали. Я садилась на каменную приступочку, мопс ложился прямо на ступени. Мы оба хотели, чтобы нас взяли на ручки и отнесли наверх. Как сделал один молодой и поджарый отец, когда закапризничала его маленькая дочь. Усадил ее на плечи и понес. Он был в прекрасной физической форме, в отличие от нас с мопсом. Мой муж тоже уже был наверху, как и хозяйка мопса. Они оба нам кричали, что осталось совсем немного. Мопс посмотрел на меня с отчаянием во взгляде. Мол, спаси, иначе точно сдохну прямо сейчас. Я знаю такой взгляд у детей, поэтому тут же поверила мопсу. Точно сдохнет. Поэтому я его взяла на руки и понесла. Хозяйка кричала, что он должен идти сам и я не должна его нести. Иначе он не сбросит положенные сколько-то там граммов, а еще это противоречит законам и нам всем грозит штраф. Я донесла мопса до конца лестницы и поставила на землю. Тот лизнул мне руку в знак благодарности.

– Больше не пойду здесь. Пусть святые Иаковы ходят, – заявила я. Кажется, мопс принял то же решение. Больше мы не виделись.

…Мадам Жозефина. Что она думала о событиях в большом мире, которые врывались в ее маленький мирок, состоящий из порта и рынка? Просто пекла свои пироги и выносила на прилавок? Нет, такого не может быть. Даже самые отдаленные деревеньки затрагивала война. Даже там узнавали о том, что мир рушится. Именно в этих деревеньках прятались партизаны, тут же спасали евреев, здесь же создавались отряды Сопротивления. Может, мадам Жозефина им помогала? Переправляла в своих корзинах спрятанное под зеленью оружие или еду для партизан? Может, в ее доме, который находился как раз рядом с церковью, скрывались еврейские семьи? Я не знаю. Это лишь мои домыслы. Мне хочется верить, что мадам Жозефина была доброй женщиной и спасла много жизней своими пишадами. Иначе зачем она их пекла столько лет, стоя на одном месте на рынке? Ради какой великой цели?

А еще интересно, как она переживала индустриальную революцию. Наверняка для нее это стало ударом, потрясением. Руки хозяйки привыкают к самому примитивному примусу, горелке, плите. Нужно именно так повернуть сковороду, чтобы все равномерно прожарилось и не сгорело, именно так подкрутить газ в духовке, чтобы появилась нужная корочка. Хозяйка знает, чувствует свою плиту и к новой не всегда оказывается готова. А тут при жизни мадам Жозефины появились газовые плиты, чудо чудное. Радовалась она им или не доверяла? А что она думала о ручном миксере или соковыжималке? Или о кофеварке, например? Она тут же заставила ими собственную кухню или игнорировала до последнего? Но мне кажется, что она была прогрессивной женщиной. Я все думаю, какая именно у нее была татуировка и почему она ее сделала? Ее заставили? Это было ее собственным желанием?

Сейчас на рынке в отделе, где торгуют хлебом и булочками, стоит женщина. Ей уже под сорок. И, кажется, у нее нет свободного от татуировок места на руках. Они красивые, разноцветные. Выглядят как футболка с длинным рукавом. Но в самом начале двадцатого века женщина вряд ли бы решилась набить себе тату. Хотя я ничего не знаю о мадам Жозефине. Возможно, до того, как появиться на рынке, она была юной пираткой. Или ее отец был пиратом. Или возлюбленный. Или они просто были отчаянными моряками, покорившими все моря и океаны. И она в знак любви и верности набила себе татуировку. И так и простояла на одном месте на этом самом рынке в ожидании своего суженого, ушедшего в дальнее плавание. Да, прямо «Пираты Карибского моря». Но мне хочется верить именно в такую историю. Она пекла свои пишады, чтобы возлюбленный нашел ее по запаху. Чтобы двинулся по узкой улочке Мореплавателей и встретил свою возлюбленную, которой много лет назад поклялся в верности. И она все еще его ждала, верила его клятве. И татуировка была как обручальное кольцо – знаком верности на всю жизнь. Для нее уж точно. Иначе почему ее так прозвали? А возлюбленный? Он ее предал? Не вернулся? Не знаю. Но точно знаю, что она его ждала всю свою жизнь. Или не его и не ждала, а просто делала свои пишады, считая, что они нужны. И прежде всего ей. Это было ее дело, ее работа, то, что умела и делала десятилетиями. Это была верность городу и рынку. Когда где-то ходила смерть, а она всегда рядом, мадам Жозефина предлагала жизнь – пироги с воткнутой посередине долькой чеснока. Мне кажется, она была по-своему мудрой женщиной. Если не знаешь, что делать, делай что умеешь. Если мадам Жозефине поставили памятную табличку, значит, она прожила достойную жизнь.

Вторая табличка была посвящена мадам Октавии, которую называли «Тавина». Тут у меня опять случились сложности с переводом, а помочь мне никто не мог, сколько я ни спрашивала. Я знала, что это итальянская минеральная вода из предгорья Альп. Вода была известна удивительной чистотой и даже лечебными свойствами. А еще Тавине – водная нимфа озера Гарда. У Тавине были золотистые волосы и голубые, как вода, глаза. Она, согласно легенде, была влюблена в местного пастуха, с которым проводила все дни, пока его скот пасся на лугах. Но в Тавине влюбился бог озера Гарда и решил заполучить ее любыми способами. Тавине не отвечала взаимностью. Тогда бог озера убил пастуха своим золотым трезубцем. Тавине решила умереть вслед за своим возлюбленным, но другие боги погрузили ее в глубокий сон. Потом она превратилась в иву, а пастух в плющ, который обвил дерево ивы. Больше они никогда не разлучались. В общем, все как всегда. Все умерли, но не сразу или не совсем.

Возможно, у меня опять разыгралось воображение и все было совсем не так. И прозвище не было связано ни с нимфой, ни с водным источником. Она все же звалась Тавина, а не Тавине. Мадам Октавия, согласно официальным сведениям, торговала на рынке овощами с 1898 по 1940 год. Сорок два года. Огромная жизнь. Огромные события. И эта женщина тоже приходила на рынок и каждый день торговала овощами. И, наверное, многое слышала о войнах, революциях. Как часто до ее прилавка долетали мировые новости, как они меняли ее собственную жизнь, цены на продукты на этом же рынке? Может быть, кто-то из ее близких ушел на войну, Первую мировую?

Эти две женщины выбрали свой путь – делать свое дело. Стоять у прилавка каждый день и торговать пирогами и овощами. Они даже совпали во времени, стояли рядом несколько десятилетий, близко знали друг друга, несмотря на разницу в возрасте. Возможно, так они спасались от реальности. Возможно, спасли кого-то от голодной смерти. Возможно, помогали партизанам, что-то прятали в сумках. Я не знаю. Но мне хочется думать, что эти две женщины, просто делающие свое дело каждый божий день, не зря стояли на рынке десятилетиями. Наверное, они были символом стабильности для остальных. Когда все вокруг рушится и меняется, хочется найти такой островок. Прийти ранним утром, с бокового входа и купить овощи, самые свежие. Октавия выращивала овощи на собственном огороде, потом собирала и везла на продажу. К шести, семи утра. А вечером – прополка, полив, удобрения и так далее. Не присесть.

Это я точно знаю по своему детству. Едва присядешь передохнуть, как находятся новые дела. Собрать листья, подмести двор, помыть полы в доме, натаскать воды для стирки, замочить белье, постирать белье. Снова натаскать воды и прополоскать. Отжать, повесить. К вечеру остаешься без рук и без ног. И так каждый день. Опять помыть, полить, прополоть, натаскать, постирать, собрать, промыть и так по кругу. А мадам Жозефина и мадам Октавия все успевали, еще и дети у них наверняка были. Детям и мужу приготовить, опять собрать грязное белье, перестелить, замочить, постирать, прополоскать, развесить. Натаскать воды на вечернюю помывку. И снова полить, прополоть, встать в пять утра. Собрать, накормить, уйти торговать. Каждый день, на протяжении сорока с лишним лет. Это заслуживает не скромной таблички, а здоровенной плиты на стене. Сложно такое представить сейчас. И жаль, что мало где встречаются такие памятные доски. В селе, где я выросла, я бы целую стену такими увешала.

В нашем селе местной знаменитостью была бабушка Белла. Помните, про нее говорили, что ей лет сто, а может, и больше. И что она здесь с момента основания рынка. А может, и дольше. Она торговала соусами и специями. Всегда стояла рядом с мясным отделом. Мясники менялись, а бабушка Белла оставалась. Соусы она делала сама и выдавала, не спрашивая, нужен или нет. Просто говорила – к этому мясу нужен этот соус, а к курице – вот этот. Возьми, не пожалеешь. Да никто и не жалел. Соусы бабушки Беллы были волшебными – могли любое подгоревшее мясо исправить, любой вкус замаскировать. Специи она тоже смешивала сама.

Еще она продавала араку – местный аналог водки. Делала сама. Арака была мягкой, можно даже сказать, нежной. Но араку бабушка Белла продавать не любила. Вот если купишь соус, бутылки три, тогда, может, и продаст. Хотя арака стоила дороже соусов и можно было хорошо заработать. Но бабушка Белла стояла на собственных принципах: если выпить араки, тогда уже и вкус соуса не почувствуешь. А ей хотелось, чтобы ее соусы «чувствовали».

Специи бабушка Белла смешивала сама, толкла в огромной ступке и раскладывала по кулькам: для супа, для мяса, для рыбы. Так, как продают сейчас на рынках. Бабушка Белла была первопроходцем, никто тогда не делал смеси. Она лишь хотела облегчить жизнь женщинам. Выдавала уже готовую смесь, чтобы закинуть в суп или натереть мясо. Не стоять самой над ступкой, добиваясь самого мелкого помола. Полчаса времени, когда женщина могла просто присесть и передохнуть от домашних дел, значили очень много. Особенно смеси ценились у молодых невесток. Если та вдруг приготовила вкусно, свекровь тут же отправлялась на базар узнать, не продала ли бабушка Белла свои специи невестке? Но бабушка умела хранить тайны и никого никогда не выдавала. Свекровь могла хоть пять бутылок соуса купить, чтобы выведать, невестка сама так вкусно приготовила или смеси бабушки Беллы ей помогли, но это было бесполезно. Бабушка Белла улыбалась и отвечала, что уже такая старая, что не помнит, кому что продала. И такая слепая, что все лица для нее как одно.

Бабушке Белле, как мы, дети, считали, было сто пятьдесят лет, не меньше. У нее на подбородке росли длинные волосы, а на щеке была родинка, тоже с торчащими волосками. Бабушку Беллу мы боялись. Кажется, представляли ее кем-то вроде старика Хоттабыча, который мог выдернуть волосок и всех проклясть. Отчего-то мы считали, что бабушка Белла обладает именно силой проклятия, а не исполнения желаний.

И бесполезно было взрослым на нас, детей, шикать и убеждать, что бабушка Белла добрейшая из женщин. А мы – маленькие идиоты. В детстве сильны визуальные образы. Хотя мало, что ли, в селе было женщин с усами? Да полно. Вообще не страшно. А вот с длинными, торчащими из здоровенной родинки или из подбородка – только бабушка Белла. Странно, но мы не знали, были ли у бабушки Беллы дети или внуки. Никто не помогал ей дотащить сумку с бутылками, в которых плескался свежий соус. Никто не беспокоился, если она задерживалась. А она задерживалась, засыпая за прилавком. Ее не спешили будить. Убирали, складывали соусы в сумки и только потом аккуратно будили. Потом я узнала, что у бабушки Беллы была дочь, которая при первой возможности уехала в город. Специями и соусами она не интересовалась. Но ходили слухи – или в это хотелось верить, – что внучке, названной в честь бабушки, передались и ее таланты. Вроде бы внучка жила в Москве и работала в ресторане. В село дочь с внучкой не приезжали.