Я выросла в северокавказском селе. Рынок там назывался базаром и был главной частью местной жизни. Туда приходили за сплетнями, последними новостями. Базар располагался на второй по значимости площади рядом с железнодорожным вокзалом. Главная площадь – имени Ленина – естественно, находилась перед зданием Дома культуры и памятником Ленину. Там проходили все торжественные мероприятия – от приема в пионеры до чествования передовиков производства. А здесь, на этой привокзальной площади, кипела настоящая жизнь. На вокзале же находился магазинчик, где продавалась самая вкусная халва на всем белом свете. И самые вкусные пирожки с повидлом. За эту халву и пирожки жизнь точно можно было отдать. Бабушка выдавала мне рубль – на кино, мороженое. Но я все тратила на халву и пирожки. Тем более что новое кино привозили редко и в кинозал не всегда пускали детей, а старое я посмотрела уже раз двадцать. Тогда в моде были индийские фильмы с песнями и танцами «джими-джими а-ча-а-ча» и турецкий фильм «Королек – птичка певчая». Еще один фильм моего детства – «Гостья из будущего». В музыкалке все старались подобрать мелодию к «Корольку» и «Гостье», а у кого это получалось лучше всего – тот и герой. «Королька» мы с подружками посмотрели не двести раз, а тысячу. И каждый раз плакали.

При чем здесь базар? Кинотеатр был поблизости. Мои подружки-соседки на летние месяцы были приговорены к базару. Они продавали черешню, вишню, все, что успели собрать в огороде накануне. И пока не продадут, никаких развлечений. К счастью, на базаре стояла бабушка Венера. Мои подружки оставляли ей корзинки, и мы убегали в кино или просто погулять. Бабушка Венера всегда соглашалась присмотреть за «товаром».

– Гуляйте, пока есть возможность. Настоитесь еще, – говорила она.

Мы, конечно же, ничегошеньки не понимали про «возможность», которая сейчас есть, а потом она вдруг исчезнет. Я тоже не очень про это понимала, потому что моя бабушка не гоняла меня на базар продавать черешню, а вечером я если и лазила на дерево, то только чтобы набрать ягоды для себя. Там же, на дереве, их и съесть.

После сеанса в кино мы бежали назад, бабушка Венера отдавала пустые корзины и вырученные за товар деньги. Это был настоящий праздник и еще одно страшное запретное удовольствие – купить петушок на палочке у цыган, что нам всем было категорически запрещено делать. Вроде как ходило поверье, что в эти петушки цыгане что-то подмешивают, дают детям, а потом их похищают. Детям нужны страшилки, в которые легко поверить. Взрослые часто твердили, что готовы приплатить цыганам, чтобы нас хотя бы на денечек кто-нибудь украл. Ну просто с ума сводят своими проделками! Мы тоже мечтали оказаться где-нибудь в другом месте хоть на денек – это же настоящее приключение, которых отчаянно не хватает. Но нас никто не крал и даже не собирался. Мы сами подбегали к цыганам, которые появлялись на базаре, и умоляли взять нас в свой табор. Хотя бы на время. Обещали вести себя хорошо. Но цыгане, едва завидев нашу компанию, сами спасались бегством. Тете Азе, которая торговала на базаре петушками, доставалось больше всего, поскольку мы ее считали главой табора. Ей даже пришлось идти в редакцию районной газеты, которую возглавляла моя бабушка, и умолять написать статью о том, что цыгане детей не воруют, своих хватает, и в табор никого не принимают, как в пионеры. Бабушка улыбнулась и обещала посодействовать – поговорить с родителями этих несносных детей.

– И с внучкой своей тоже поговори, – попросила тетя Аза, – она первая в табор просится.

Бабушка кивнула, а вечером меня ждал серьезный разговор.

– Почему ты просилась у тети Азы в табор? – спросила бабушка. Она сидела за своим любимым секретером – там открывалась крышка, а внутри было много ящичков. Этот секретер был самым ценным предметом для бабушки. Она его возила из одной квартиры в другую, легко расставаясь с остальными вещами, но только не с секретером, набитым письмами, рукописями, блокнотами. Если бабушка вызывала меня «к секретеру», дело точно было важным. Значит, мытьем всей обуви, имеющейся в доме, или другим легким наказанием вроде прополки палисадника я не отделаюсь. Единственное, что могло меня спасти – правда. Бабушка не терпела ложь, даже невинную, если считала, что речь идет о серьезных вещах. Отчего-то мои попытки примкнуть к табору она не сочла невинной проказой, как родители остальных детей из нашей компании.

– Там мне будет лучше. Там у меня будет дом, – честно заявила я.

Бабушка чуть не поперхнулась чаем. Она думала, что я жажду приключений, а я мечтала о стабильности и доме.

– Но у тебя есть дом. Здесь, со мной. И в Москве с мамой, – заметила бабушка, пытаясь сохранить спокойствие.

– Нет, это не то. Я не знаю, когда мама приедет, и куда меня заберет, и когда мы доедем до Москвы, если вообще доедем, – бабушка кивнула. Так было не раз и не два. Даже не три. Мама клялась, что мы едем в Москву, только сначала заедем ненадолго в Геленджик, Гагры, Ханты-Мансийск, на Крайний Север или в пустыню Сахара – не важно. Там у нее, адвоката, появились клиенты, работа. А потом сразу же домой, в Москву. Но в Москву не получилось, поэтому я опять оказывалась в селе у бабушки.

– Ты же знаешь, что цыгане – кочевой народ, – напомнила бабушка.

– Да, только они здесь живут столько же, сколько и я, и никуда не уезжают, – ответила я.

Что было чистой правдой. Цыгане расположились рядом с селом, на его окраине, и постепенно обустраивались. Дети ходили в нашу школу, в музыкалку.

– С ними я хотя бы буду знать, что никуда не уеду. И тебя смогу навещать, – продолжала я свои рассуждения.

Бабушка хлопнула крышкой секретера, что означало, что она в гневе. И я даже боялась представить, что мне за это обрушится на голову. Предполагала самое страшное. Хотя все самое страшное я вроде бы уже испытала. И колорадского жука с картошки собирала, и крапиву молодую рвала, и соседям в подготовке к свадьбе на кухне помогала. Кастрюли песком чистила, сковородки до блеска оттирала. Но бабушка придумала кое-что получше – сельскую библиотеку. Каждый день я должна была идти туда утром и помогать Земфире Алановне, главному библиотекарю, с разбором книг. Заполнять формуляры, расставлять карточки в картотеке и так далее. Читать в том возрасте я особо не любила, вся жизнь для меня была тогда во дворе, на базаре, на вокзале, а не на страницах книг. Бабушка, думаю, даже не представляла, какой эффект возымеет придуманное ею наказание. Я вдруг начала читать запоем. И вскоре к бабушке в редакцию прибежала Земфира Алановна с просьбой забрать меня из библиотеки. Я сижу часами на полу, не ем, не пью, не хожу в туалет. Только читаю. Даже на собственное имя не реагирую. И скоро так уйду в жизнь литературных героев, что про настоящую забуду. Бабушка опять тяжело вздохнула. Со мной всегда так было. Захочешь наказать, получится все наоборот. Так, кстати, получилось и с базаром, но об этом позже. Впрочем, главная цель была достигнута: я целыми днями сидела в библиотеке и больше в табор не просилась. На страницах книг мне было находиться интереснее, да и от дома до библиотеки бежать ближе, чем к цыганам.

Впрочем, остальным детям тоже придумали разнообразные наказания и запретили ходить толпой за цыганами и канючить. Так что тетя Аза на время вздохнула спокойно, как и весь табор.

Что касается запрета на петушки, я думаю, дело было в красителях и количестве сахара – они имели особенность прилипать к зубам намертво. А стоматолог был только в городе. И уже тогда его услуги обходились дорого. Так что петушок того точно не стоил. Но кто же слушает родителей? Мы покупали разноцветные петушки и экспериментировали, какой меньше прилипает к зубам – желтый, зеленый или красный? Все склонялись к тому, что желтый, но он не такой вкусный, как красный. Зеленый – непонятно, то прилипал, то нет, то вкусный, то не очень.

А еще козинаки. Какая же неимоверная вкусность! Впрочем, я очень долго думала, что козинаки правильно называются «козьи каки». Именно так мне и слышалось, когда я приезжала в село, а в Москве козинаки вообще не продавались. И я первое время боялась их пробовать, гадая, что за сладость с таким неблагозвучным названием. И почему все их так любят. Любимая детская шалость – насыпать в свернутый из газеты кулек козьи какашки и выдать их за изюм. Так что жизнь быстро научила нас разбираться в разновидностях животных экскрементов. И даже с большого расстояния мы могли отличить козьи какашки от овечьих, коровьих лепешек, птичьего или куриного помета.

О, я вспомнила самое страшное наказание. Делать кизяк. Это навоз овец, лошадей, коров, в который замешивают солому, сено, опилки, формируют эту массу в брикеты или кирпичи, высушивают и используют в качестве топлива. Дрова стоили дорого, их не всегда вовремя могли привезти, поэтому иногда зимой печи топились кизяком, который на всякий случай хранился в дальнем сарае. Но делать кизяк нас, детей, отправляли, чтобы не убить лично. Когда мы натворили что-то совсем ужасное даже по местным меркам и уж очень сильно заставили нервничать родных.

Мама рассказывала, что в детстве очень часто делала кизяк. Я же делала только однажды, хотя вообще была не виновата. Это все Эдик. Он был в меня влюблен и решил украсть, как настоящую невесту. Чтобы я больше никому не досталась, о чем он в свои девять лет очень переживал. Мне было восемь, и я тоже мечтала выйти замуж за Эдика. Лучше сейчас, чем прослыть старой девой. Это ж какой позор на бабушку навлеку! Мало ей моей мамы, опозорившей честь семьи, так еще и я не смогу нормально выйти замуж! Так что, когда Эдик рассказал мне свой план по моему же похищению, я немедленно согласилась.

План был такой. Мы сбегаем и забираемся в вагон товарного поезда. В нашем селе товарные поезда иногда останавливались. И дольше чем на две минуты, как пассажирские. Могли простоять час или два. Так что Эдик сказал, что время у нас будет. Мы залезаем в вагон, прячемся, а на следующей станции вылезаем уже как суженые-ряженые до конца своих счастливых дней. Вся наша компания, конечно же, знала о нашем плане и всячески помогала. Кто-то отвлекал машиниста, кто-то помогал отодвинуть дверь вагона и забраться внутрь. Моя подружка Фатимка собрала нам в дорогу еду и плакала, будто провожая в медовый месяц. Эдик планировал, что мы сойдем на следующей станции и вернемся по железной дороге домой. Предстанем перед родными, и все – мы муж и жена. Я уже знала, что в этом случае союз считался бы нерушимым.

А все, что было связано со стабильностью, меня очень привлекало. Я тогда подумала, что лучше останусь в семье Эдика, куда меня непременно должны отправить, чем поеду с мамой не пойми куда. И этот вариант, пожалуй, даже лучше табора. Я вспомнила все, что прочла за время наказания в библиотеке, и решила, что это вполне литературный вариант. Так что наше бегство удалось. Но поезд не остановился ни на следующей станции, ни через одну.

Всю нашу компанию вызвали в редакцию газеты, чтобы всем стало страшно, и устроили допрос. Бабушка сидела за здоровенным редакторским столом. Вообще-то она его терпеть не могла, но для повышения ее значимости он подходил идеально. В село же был срочно вызван из города Заур – старший брат моей подружки Фатимки, работавший следователем. Он был гордостью села, первым достигшим такой важной должности, и всех детей призывали на него равняться и брать с него пример. Заур приехал в форме и стоял рядом с бабушкой с грозным лицом. Конечно, Фатимка не выдержала и разрыдалась, остальные крепились, но тоже сдались. Они рассказали про похищение невесты. Бабушка открыла бутылку какого-то уникального подарочного коньяка и выпила, как воду, хотя вообще не пила. Заур звонил в город и просил выяснить, на какой станции могут оказаться жених с невестой возраста девяти и восьми лет. Да, в товарном поезде. Надо их найти и вернуть домой.

Вот после этого я и была приговорена к изготовлению кизяка. Кажется, на месяц. Эдика тоже наказали, я уже не помню, как именно. И запретили приближаться ко мне на расстояние меньше ста метров. Да Эдик и не хотел приближаться. От меня пахло так, что хоть на двести метров отойди, и то запах почувствуешь. А я раз и навсегда передумала выходить замуж, раз потом приходится месить кизяк. Лучше уж старой девой остаться…

Козинаки тоже продавались в привокзальном магазине. Из семечек подсолнечника. Мои первые молочные зубы прекрасно удалились с помощью козинаков. Шатается зуб, откусываешь козинак – и все, ходишь без зуба. Все пользовались именно этим способом удаления молочных зубов. Но я научилась грызть козинак за щекой, поэтому передние молочные зубы у меня еще держались, а коренные уже росли. Так что я ходила как акула – с двумя рядами зубов. И никакой козинак, никакое яблоко, никакие петушки на палочке на них не действовали. Да и никто в те времена не возил детей к стоматологу, не проверял кариес. Что выросло, то выросло. Что отвалилось, то и отвалилось. Уже в Москве моя мама все же отвела меня к ортодонту, который решил, что напишет докторскую диссертацию, – чего в моих зубах только не было и как они вообще могли вырасти таким образом, было непонятно. Мне сделали пластинку, которую я должна была носить днем, а ночью класть в стаканчик с водой. Пластинка ужасно пахла. Ее ни в коем случае нельзя было сломать. Что я и сделала в первый же день, вернувшись к бабушке в село. Сначала откусила халву, потом козинак, а потом заела петушком. Все, от пластинки остались одни запчасти. Так что мне пришлось ходить с кривыми, но крепкими зубами. Я грызла грецкие орехи, кукурузу и вообще не думала о зубах. Как и многие мои подружки. Зачем девушке улыбаться? Нужно стоять с ровной спиной, опустив глаза вниз. Тогда, возможно, к тебе и посватаются. К счастью, как коням, в зубы девушкам на выданье не заглядывали. А стоило. Я вот своему мужу все время говорю, что надо было. Иначе существенная часть семейного бюджета не уходила бы на мои коронки.

Однажды я как-то плохо отозвалась о бабушке Венере. Мол, торговка, не более того. Я имела в виду, что моя бабушка – журналист, главный редактор газеты, это да, достижение, а стоять на рынке – так себе карьера. И тогда бабушка отправила меня на базар. К пяти утра. На помощь бабушке Венере. И делала так каждый день. Сначала к ней домой, забрать корзины, донести на руках, а не на велосипеде – сама же бабушка Венера ведь на себе все таскала. Все убрать, смыть грязь и пыль, красиво разложить, потом стоять и продавать. И за себя, то есть за бабушку Венеру, и за подружек, которые оставляли ей свои корзины. После первого дня я лежала пластом на кровати, не чувствуя ни рук, ни ног, и умоляла бабушку меня простить. Клялась, что больше никогда не скажу ничего плохого про Венеру и остальных торговцев. Но бабушка отправила меня на базар и на следующий день, и через день. Все три летних месяца я провела на базаре, хотя должна была уехать с мамой в Геленджик или еще куда-нибудь на море отдыхать. Три месяца я вставала к пяти утра и шла к бабушке Венере. Три месяца продавала фрукты и овощи, пока мои подружки бегали в кино. И я поняла, что бабушка Венера отдает им деньги из своих. Вишня и черешня в сезон очень плохо продаются. Бабушка Венера торговала себе в убыток, чтобы мы, девчонки, могли посмотреть кино, порадоваться жизни, купить петушок на палочке. Она хотела продлить нам детство, которое в селе заканчивается слишком рано.

Спустя три месяца пребывания на базаре я могла продать что угодно. Меня все обожали. Мне стала нравиться моя работа. Только бабушка Венера оставалась недовольна. Каждый день после закрытия базара она приходила в редакцию к моей бабушке, шла в ее кабинет главного редактора и говорила: «Ей там не место. Хватит. Засосет, не вытащишь». Бабушка кивала, но я все еще была приговорена к базару.

Чтобы я не ходила на базар пешком, наш сосед дядя Костя с разрешения бабушки выдал мне свой старый велосипед, от которого предварительно открутил седло, и примотал на раму детское одеяло. Тогда такие одеяла – в клеточку, или красные, точнее, темно-бордовые, или синие – были везде и у всех. В детских садах, в больницах. Я вообще другой расцветки не помню. Но я все равно не могла ездить на раме – ноги не дотягивались до педалей, приходилось скатываться попой с рамы туда-сюда. Велосипед все же был взрослым. Тогда я стала ездить, просовывая ногу под рамой. Тоже не очень удобно – я ездила, скрючившись, но быстрее, чем если доставать каждый раз до педалей. Сумку с «закрутками» бабушки Венеры – персики, огурцы, помидоры – я приматывала веревкой к багажнику велосипеда. Приходилось ехать очень медленно и осторожно – банки звенели так, что могли разбиться на первой же кочке, а фрукты и овощи – рассыпаться на первом же повороте. На рынок я приезжала взмокшая, будто только что искупалась в речке. Даже волосы были мокрые от пота. Велосипед я ненавидела. Кстати, потом я научилась ездить с одной рукой, совсем без рук, по кочкам, пригоркам не хуже мальчишек. Но до сих пор не люблю велосипеды.

Бабушка Венера тем летом стала, как сказали бы сейчас, лучшим продавцом базара. Она закатывала огурцы и помидоры не в трехлитровые банки, как делали все, а в литровые, что считалось муторным занятием. Проще закатать трехлитровую. Но именно маленькие баночки вдруг стали пользоваться популярностью. Их можно было открыть, съесть огурцы или помидоры в тот же вечер, не оставляя на завтра три огурца и один помидор. На следующий день они невкусные. Бабушка Венера улыбалась и пожимала плечами – мол, само так получилось. У нее был совсем небольшой погреб. Да, давно мечтала о большом, но кто выроет? Так что в маленьком как раз помещались литровые банки, а трехлитровые на полки не влезали. Да и сами полки были старыми, не выдержали бы веса.

Бабушка Венера не успевала делать вдруг ставшие выгодным для продажи товаром маленькие баночки с малосольными огурцами и помидорами. А я стояла за прилавком. Когда подружки бросали на прилавок свои корзины и убегали, я поначалу молчала, а потом не сдержалась. Продавала, конечно, но выдавала столько, на сколько продала. И рассказала девочкам, что бабушка Венера свои докладывает, чтобы им было весело. Девочки поначалу на меня обиделись, а потом сами встали за прилавок. Нам было весело торговать вместе, пусть даже иногда у нас покупали из жалости. Всем нам не терпелось побыстрее сбежать с базара. Мы репетировали сценки для праздника, танцы для ансамбля, пели песни для хора. Так что покупателям предлагался не только товар, но и небольшой концерт. Если поначалу я страдала, что не поехала с мамой на море, то в конце августа не представляла, как буду жить без базара. Я даже умоляла бабушку не отправлять меня в школу, чтобы остаться торговать. У меня ведь очень здорово получается! Зачем мне дурацкая математика – я и так прекрасно считаю! Зачем мне литература – на базаре таких историй наслушаешься, что ни в одной книжке не прочтешь! А правила русского языка, кому они вообще нужны? Никто так на базаре не говорит! Бабушка ахнула и решила, что мое перевоспитание закончено. Но я все еще бегала на базар при любой возможности, чтобы просто там побыть некоторое время. Мне там было хорошо.

На базаре я узнала, как пахнут травы, как живут люди, каждый день стоящие у прилавков. Насколько это тяжело. И насколько это затягивает. Я первой узнавала все сплетни, подслушивая взрослых. И всегда была сытой. Меня кормили на убой. Что самое вкусное? Помидор, посыпанный солью, с куском еще горячего хлеба. Самое вкусное – корочка сверху, слегка припекшаяся. Возвращаясь от бабушки из села в Москву, я всегда удивлялась разным названиям в булочной: батон, хала, бородинский, деревенский. В селе было одно название – «хлеб». И никто никогда не брал один хлеб. Всегда несколько. Один съедался сразу – по дороге из магазина до дома. А в Москве одного батона хватало на три дня.

Тетя Лала – продавщица в привокзальном магазине – приносила мне ломоть халвы, до одури пахнувшей подсолнечным маслом и семечками. В самой халве обязательно попадались ошметки. Иногда целая семечка, но чаще – лузга. Я спросила у дочери, знает ли она, что такое «лузга»? Конечно, получила в ответ недоуменный взгляд. Шелуха семечек. Семечки не грызут, а лузгают. Поэтому лузга. Вот дядя Сослан, он торговал овощами, но не всеми – картошка, морковка, лук, чеснок. Кажется, вообще не расставался с кульком семечек. Лузгал в ожидании покупателей. А когда покупатель подходил, дядя Сослан откладывал кулек, тщательно вытирал руки огромным носовым платком. Тем же носовым платком дядя Сослан обтирал картошку от грязи, чтобы показать, что она хорошая, без червоточин. А длинным ногтем на большом пальце сдирал кожицу, доказывая, что картошка молодая, только выкопанная. Дядю Сослана спрашивали, почему он не торгует помидорами или огурцами, было бы удобнее купить все сразу, но дядя Сослан морщился. Он ничего не понимал в помидорах и огурцах и отправлял всех к бабушке Венере. Та как раз могла подсказать, какой сорт самый вкусный и самый сладкий. Какие помидоры лучше пойдут на закрутку, а какие огурцы можно не чистить, кожица у них сладкая. Заодно расскажет, сколько соли добавить в закрутку, сколько положить сахара и какой перец лучше. Бабушка Венера клала красный, стручковый, острый, а горошек не любила. Чеснок, напротив, брала старый, не молодой. Он ярче проявлялся в маринаде.

Мне жаль, что я была маленькой и не понимала ценность рецептов бабушки Венеры. Сейчас бы я ходила за ней и записывала. Память что-то сохранила, а что-то стерла подчистую. Например, я запомнила, что при выборе арбуза нужно смотреть не только на хвостик, который должен быть сухим, а еще на «жопку». Только бабушка Венера умела в огромной груде арбузов отыскать Арбузиху. Потому что именно Арбузиха была самой сладкой. Именно из нее доставали семечки, чтобы посадить. Никакие арбузы не сравнятся по сладости с Арбузихой. Жаль, в куче обычно попадаются арбузы. Бабушка Венера ела Арбузиху с хлебом. Утверждала, что нет ничего вкуснее этого.

Я помню, что только у бабушки Венеры на прилавке, у единственной на базаре, лежала тканевая скатерть. Не клеенка, как у многих, и не просто деревянный настил. А именно тканевая скатерть. Не белая, а бежевая. Бабушка Венера стирала ее каждый вечер, вывешивала во дворе, чтобы утром положить уже чистую. Иногда эту скатерть стирала я, замывая пятна.

– Зачем вы такую скатерть кладете? – спросила я как-то.

– Мне нравится. Так мне приятно, – пожала плечами бабушка Венера.

Только спустя очень много лет я ее поняла. Хозяйке должно нравиться, должно быть приятно. Неважно, где находится стол – дом это или прилавок на базаре. Бабушка Венера проводила там каждый день, и ей хотелось, чтобы глаз радовался. Поэтому она всегда стелила свою любимую скатерть. Не для покупателей, которых эта скатерть, безусловно, подкупала и они стремились именно к прилавку бабушки Венеры, а для себя. Ей хотелось облокачиваться не на деревяшки, не на клеенку, а на настоящую скатерть. Свежевыстиранную, всегда идеально чистую.

Именно поэтому бабушка Венера закатывала литровые банки – не из-за маленького погреба, а потому что ей так нравилось. Маленькие аккуратные баночки. Красиво и приятно смотреть. А покупатели всегда выбирают глазами. Бабушка Венера была та еще эстетка. От меня она требовала всегда приходить на базар в чистом сарафане. И не дай бог заметит пятно – отправит домой переодеваться.

А уж за чистотой рук и ногтей следила, будто я не на базар пришла, а в больницу. У самой бабушки Венеры были удивительно молодые и красивые руки. Тонкие длинные пальцы, нежная кожа. Хотя почти у всех женщин в селе на ладонях были мозоли – поноси из колодца воду ведрами, – у бабушки Венеры они оставались нежными и бархатными. Этот рецепт я узнала. В кремы бабушка Венера не верила, а в обычное подсолнечное масло, домашнее – очень даже. Она наливала немного масла на ладонь и растирала – руки, обязательно локти. Как некоторые мужчины иногда наливали араку – домашний аналог водки – на ладонь перед едой, чтобы продезинфицировать, так бабушка Венера наливала на ладонь масло. Бабушкины рецепты? Да, они самые. Арака – прародитель нынешних антисептиков, а масло – еще никто ничего лучшего не изобрел.

Почему Венеру называли бабушкой? Ей было немного за пятьдесят. Да, она была седая, уставшая, ходила в старом, но идеально чистом платье по фигуре. Когда бы я к ней ни пришла, не видела ее в домашнем халате, надетом на ночнушку. Бабушка Венера носила белье и комбинации. Это я точно знаю. Моя мама привозила ей из Москвы несколько комплектов. Многие женщины в возрасте уже не носили лифчики. Груди покойно лежали на животах. А бабушка Венера без белья бы на огород не вышла. Халаты? В ее гардеробе их попросту не было. Неидеальной была обувь. Бабушка Венера везде и всегда ходила в домашних мягких тапочках – она страдала варикозом. Вздутые вены, похожие на змей или ужиков, ползли по ногам. Ей было тяжело стоять, тяжело ходить. Однажды я увидела бабушку Венеру в комбинации. Она сидела на кровати, положив идеальные, молодые, невероятно красивые руки на ноги. И это зрелище меня потрясло. Будто вся красота осталась в руках, а ноги приняли все болезни и весь возраст. Они, изрытые венами, будто кричали о том, что время никому не подвластно.

– Покупатели моих ног не видят, – тихо сказала бабушка Венера, заметив мой взгляд. – К счастью. Иначе бы ничего не купили. Люди покупают красоту. Им нравится смотреть на красивое. Никому не хочется смотреть на уродство. Люди такого сторонятся, не желают видеть. Так что, детка, ухаживай за руками. Я сама не хочу смотреть на свои ноги.

Сейчас можно сделать операцию, убрать варикоз, а в те годы это было невозможно. Не в селе. Даже не в городе.

Бабушка Венера не была такой пожилой, как бабушка Белла, которой было уже точно за семьдесят, а то и за восемьдесят. Хотя мы, дети, считали, что бабушке Белле уже точно сто лет. Но к Венере тоже все обращались бабушка, а не тетя. Просто по имени никто никого не называл, обязательно следовало дополнительное указание – тетя, бабушка. А вот, например, Артура, того самого, который потом умер, свалившись со столба, называли только Артурчиком. Будто он не вырос, а остался немного недоразвитым подростком. Он и вправду не внушал доверия и вечно влипал в истории. Тетю Лалу мы называли тетей, а пожилые, как говорили в селе – «взрослые», женщины называли Лалочкой. Она была заботливой, всегда сама приносила то, что появлялось в магазинчике. Бесконечно любила детей и животных. Всегда помогала донести продукты бабушке Венере. И это не звучало так пренебрежительно, как «Артурчик». А нежно и трепетно – «Лалочка». Или был Слепой Толик с Зойкой. Так все и говорили: «Идет Слепой Толик с Зойкой»; «Давно Слепой Толик с Зойкой не появлялись». Дело в том, что Толик и вправду был слепым и повсюду ходил со своей козой Зойкой. Она была вроде собаки-поводыря, только козой. У Зойки на шее висел колокольчик, а к подобию ошейника – на самом деле просто веревке – была привязана еще одна, длинная. Слепой Толик шел, держась за веревку и ориентируясь на тихо позвякивающий колокольчик. Зойка была умной козой. Шла медленно, старательно обходя ямы. Она не бежала пастись на луг, а шла на базар, где для нее всегда находились и свежая трава, и морковка, и яблоки.

Все на базаре переживали – Слепой Толик был еще достаточно молодым мужчиной, а Зойка уже старой козой. И что будет с Толиком, если он вдруг лишится своего поводыря? Как найти Зойке замену? Другой такой козы нет и вряд ли можно обучить. Зойка к Слепому Толику относилась как к собственному козленку. Кажется, за человека его не считала. Заботилась, нежно подталкивая рогами в нужную сторону. Бегала, чтобы колокольчик звенел чаще и звонче, чувствуя опасность – машину, например, или мотоцикл. И уводила Слепого Толика с дороги.

Кулек. На базаре говорили «кулек», не «пакет». То, что свернуто из газеты, бумаги, – кулек. Я иногда до сих пор так говорю. Вырывается на подсознательном уровне. Меня никто из близких не понимает.

Пирожки с повидлом. Тетя Лала пекла их сама. Я съедала сразу два, остальные относила бабушке – тетя Лала приносила большой кулек, пропитавшийся маслом. Да и все покупатели, если брали пирожки у тети Лалы, то не один или два, а кульком. Штук десять как минимум. Они были пышные, легкие, большие на вид, а получалось, что на три укуса. Да, пирожки были именно с повидлом, домашним – тетя Лала сама его варила, – абрикосовым, вишневым, реже клубничным. Я любила с абрикосовым. Пирожков с картошкой, или капустой и яйцом, или яблоками я не припомню. Если с картошкой и сыром, то это уже пирог, а не пирожок. Капусту я вообще из своего детства не помню. Нет, помню, как впервые увидела щи в детском саду и не знала, как их есть. Капусту в селе заменял щавель.

Почему не было пирожков с яблоками? Точно не знаю. Я не помню ни одного яблоневого дерева в селе. Чтобы росло во дворе. Вишня – обязательно. Абрикос – тоже. Черешни – три дерева самое малое. Встречалось персиковое. Виноградная лоза в обязательном порядке, без лозы ни один двор не может считаться двором, хотя виноград всегда был кислым и мелким. Так, детям для баловства – подпрыгнуть и сорвать ягоду или даже гроздь. А вот яблонь во дворах я не припомню. Яблони росли обычно на улице, на общей территории. Как и тутовые деревья. Их во дворах не было. Яблоки всегда урождались мелкими и не успевали созреть – дети их срывали и ели зелеными, посыпая крупной солью. Почему крупной? Мелкую в наше село не завозили, только крупную, кристаллами. Так что вкус соленого ощущался мгновенно. Я спрашивала у мамы, почему не было пирожков или пирогов с яблоками? Мама пожимала плечами. У нее тоже не находилось объяснения. Компоты в трехлитровые банки закручивались из персиков, абрикосов, но никто не делал из яблок. Самые вкусные, конечно, из абрикосов. Жидкость я не очень любила, а вот выловленная из банки долька абрикоса размером с половину детской ладони была невероятно вкусной. Я обычно вылавливала сразу все. Бабушка говорила, что у меня будет понос от такого количества съеденных фруктов. Но его не было. Бабушка же любила именно жидкость – разбавляла ее ледяной водой из колодца.

Вкус пирожков с повидлом от тети Лалы я помню до сих пор. Только повторить не в силах. И никогда не пробовала ничего хоть отдаленно похожего. Сама пыталась сделать – не получается тесто. И спросить рецепт, как это часто бывает, уже не у кого. Все умерли и унесли секретные ингредиенты с собой.

Огурцы, не чищенные, с горькой кожицей, разрезанные пополам, потом двумя мазками кончиком ножа прорезать посередине, там, где семечки, посыпать крупной солью и потереть половинками друг о друга. Есть и жмуриться от горечи, сладости и щемящей во рту кислоты. Потом заесть черешней, сразу горстью, глотать вместе с косточками. Да, кажется, мы в детстве вообще косточки не выплевывали. Разве что арбузные, и то только самые крупные. Взрослых вообще мало интересовало, что мы ели и в каком количестве. А современные дети панически боятся косточек. Дочь проглотила косточку от черешни, так мне пришлось ее убеждать, что ничего страшного не случится. Косточки прекрасно… выходят… Кажется, я напугала ее еще больше. Теперь она представляла, как косточка путешествует по кишечнику.

Кстати, вот эта привычка – очистить огурец, разрезать на половинки, потом сделать борозды, насыпать соль, потереть – сразу же выдает кавказское происхождение. Точно так же делала моя подруга-грузинка для своей дочери. Точно так же делала еще одна знакомая, тбилисская армянка, для меня. Это происходит на автомате, безотчетно. Я хотела сделать салат, а опять стою и тру половинки огурца.

А еще вкус моего детства – тутовник. Но эта ягода не поддается ни хранению, ни транспортировке. Нужно есть сразу же. На базаре тутовник иногда продавали, но никто не покупал: все знали, что он ни на варенье не годится, ни в компот, никуда. Да, некоторые умудрялись варить варенье, но оно было слишком сладким, приторным. А настоящий тутовник – чуть сладкий, чуть кислый, водянистый. В нем нет яркости, только свежесть – но исключительно в только что сорванных ягодах. Чем сильнее ягода перезрела, тем темнее цвет. Лучше срывать, когда он не густо-фиолетовый, до черноты, а едва сиреневый. Мягкий, но упругий. Не размазня какая-то. А вот белый тутовник – уже деликатес и лакомство. Из него и варенье можно сварить. Хотя все равно будет сладко и приторно. Зато какой получается цвет! Нежно-янтарный. За один только цвет можно купить банку.

Тетя Лала делала варенье из белого тутовника. Мама его покупала чуть ли не в промышленных масштабах, чтобы отвезти в Москву – годилось на подарки. Вроде как экзотика. Тетя Лала удивлялась. Неужели так вкусно? Она не любила тутовник. Наелась в детстве. Как и все дети в селе, которые переставали есть тутовник, когда становились старше.