Я была маленькой, и бабушка оставила меня у соседей – сама отправилась по делам. Я прекрасно помню, как хозяин дома дядя Лева лежал, будто умер. Прибежала невестка и с ужасом сказала, что дядя Лева не дышит и не шевелится. Точно умер. Тогда его жена, тетя Нина, не моргнув глазом спокойно встала к плите и начала жарить чеснок, потом добавила помидоры, потом шпинат. Потом размешала яйца в миске и залила ими сковороду. Хозяин очнулся ровно к тому моменту, когда омлет был готов. Впрочем, дядя Лева любил прикинуться мертвым, чтобы вокруг него все забегали и немножко поволновались. На тетю Нину его очередное умирание не действовало, а невестка переживала и всех поднимала на ноги. Да и я тогда, если честно, поверила, что сосед совсем умер. Лежал и не двигался, кажется, даже не дышал.

– Зачем ты опять девочек напугал? – ругалась тетя Нина, показывая на меня и невестку, на которой лица не было.

– Так я и вправду умер! – отвечал дядя Лева. – Сто раз умер, пока завтрака дожидался! Я что, воздухом должен питаться? Разве я святой? Нет! Я хочу омлет, а ты не спешишь его приготовить.

– Боже, дай мне терпения, – всегда причитала тетя Нина.

Впрочем, дядя Лева все же накаркал себе смерть, как всем говорила его жена. Он действительно однажды лег на кровать, сложил руки на груди и умер. Тетя Нина пожарила омлет и только потом поняла, что на этот раз ее супруг умер окончательно.

– Он так долго репетировал. Неудивительно, что Смерть пришла за ним. Чтобы уже двадцать раз к нему не бегать, – спокойно объясняла скоропостижную смерть мужа тетя Нина. – Поди разбери, по-настоящему он умер или только вид делает? Очень хорошо Лева вид делал, даже Смерть поверила.

Это объяснение всех устраивало, считалось логичным и разумным. Ну кто из-за омлета будет себя мертвым представлять? Конечно, и самой Смерти надоели спектакли Левы.

Или Заурбек. Он всегда боялся подавиться рыбьей косточкой. Точнее, твердил, что от рыбьей косточки, застрявшей в гортани, умрет. Как умер его отец, а до этого дед. Семейное проклятие. Заурбек заставлял свою жену Земфиру вытаскивать из форели все косточки до единой и только после этого подавать ему филе на тарелке. А в форели очень много косточек. Земфира очень старалась, но одна, а то и две кости все равно оставались. Заурбек очень любил речную форель, и его жена мучилась с косточками регулярно. Уже смотреть не могла на рыбу. Других домашних дел по горло – и стирка, и огород, и палисадник, и подушки просушить, а она стоит и кости рыбьи выбирает. Остальное кто за нее сделает? Может, судьба услышала ее молитвы. Заурбек действительно умер, подавившись косточкой. Только не рыбьей, а абрикосовой. Как он ее умудрился проглотить, никто не понимал. Но что случилось, то случилось. Нечего было подсказывать Смерти, от чего он должен умереть. Смерти все равно, от какой косточки, рыбьей или фруктовой. Может, и забыла бы, не пришла бы за Заурбеком. А тут заглянула, увидела, как Земфира над рыбой мучается, как кости выбирает, и вспомнила. Решила, что хватит бедной женщине так убиваться, когда еще дел по горло, и забрала Заурбека, когда он решил абрикос съесть. Все решили, что очень логичное объяснение.

Впрочем, речная форель – действительно что-то невероятное. Она сладкая, не пахнет рекой совсем. Она пахнет горами, ледниками. Вода в горных реках дико холодная. Как-то бабушка отправила меня в горный санаторий, построенный для детей, страдающих заболеваниями легких. Я все время кашляла, мучилась бронхитом. И нас, детей, водили на горную реку каждый день. Мы разувались и заходили в воду по щиколотку. Стояли десять минут – медсестра засекала по секундомеру. Это называлось закалкой. Многие страдали, прыгали на месте – ледяная вода щипалась, кололась, а я наслаждалась. Мне нравилось, как сильное течение – а оно всегда бурное в горных реках – бьет по ногам. И через некоторое время ноги перестаешь вообще чувствовать, будто их и нет. И вот только тебя настигает блаженство – холод уходит, остается только ощущение воды, как медсестра вытаскивает тебя из реки и выдает колючее шерстяное одеяло. Им следовало растереть ступни до красноты. Медсестра ходила и проверяла – достаточно красные ноги или еще нет. Вот это было по-настоящему больно и неприятно. Лучше уж в реке стоять. Ноги начинали гореть сразу же. Не только ступни, а до колен. И казалось, даже встать на ноги больше не сможешь, потому что и больно, и жарко, и опять колет, но уже по-другому. Но на следующий день процедура повторялась. Мы, дети, верили, что, если, стоя в воде, увидишь проплывающую мимо рыбу, нужно немедленно загадать желание, пока она не уплыла. И оно обязательно исполнится. Кто-то из старших мальчишек пытался ловить рыбу руками, но после одной-двух попыток сдавались – руки немели. Эту же рыбу, чуть дальше по течению, ловил для нас повар санатория, Темур Асламбекович. Этот заядлый рыбак был убежден, что мясо больным детям вредно, а рыба очень полезна. Так что речную форель мы ели регулярно. Мое детство – это вкус горной речной форели. Как и ледяная вода.

Иногда девочек отправляли помогать повару. Он чистил рыбу и складывал ее в таз. Мы же снова отправлялись на речку – это уже называлось оздоровительной прогулкой – и промывали рыбу в реке. В том горном поселке, где находился санаторий, верили в силу воды. Ею смывали болезни, промывали горло и нос. Ею же – рыбу. Темур Асламбекович считал, что рыбу нужно промывать там, где ее выловили. Иначе вкус будет не тот и целебные свойства пропадут. Так что старшие девочки, включая меня, сидели с тазиками на берегу реки и мыли рыбу в ледяной воде. Я помню, как руки немеют, пальцы уже не чувствуешь, течение бьет по рукам, а ты из последних сил пытаешься не упустить тушку рыбы. И нет медсестры, которая следит за секундомером. Она не придет и не выдаст шерстяное одеяло, чтобы растереть руки. Пока не промоешь тазик рыбы, назад не вернешься. Как это сочеталось с остальными оздоровительными процедурами, я не знаю. Но до сих пор руки не приспособлены к ледяной воде, скорее в кипяток их засуну.

И все-таки та форель была неизменно вкусной. Мы, конечно, страдали, морщились, жаловались, что опять рыба, но уплетали за обе щеки. Не от голода, а оттого, что форель была сладкой, нежной, чуть с дымком – Темур Асламбекович в любое время года жарил ее только на мангале. Он не признавал сковородок. Твердил, что они рыбе «не идут». Будто речь шла о платье – идет, не идет. Как и многое из уникальных блюд моего детства, я больше такой форели не ела.

Темур Асламбекович казался нам глубоким стариком, хотя сейчас я понимаю, что ему было немного за пятьдесят. Но восточные мужчины зачастую рано взрослеют, быстро седеют и потом еще много лет никак не меняются внешне. Темур Асламбекович, занимаясь чисткой рыбы прямо на берегу реки здоровенным тесаком на здоровенном же камне, рассказывал нам, как хотел бы быть похоронен. Чем страшно пугал.

– Хочу, чтобы меня сожгли, а пепел развеяли вот здесь, на этом самом месте, над рекой. Тогда я буду как рыба. Смешаюсь с водой и уплыву, – мечтал он.

Мы молчали, как те рыбы. Кремации в селах были не приняты. Ходили слухи, что в городах так делают, но в селах нет. Только похороны, только в земле. А тут Темур Асламбекович рассказывает, что после смерти хочет стать рыбой. Но к странностям взрослых дети быстро привыкают, так что очень скоро мы перестали обращать внимание на рассуждения повара. Он же мечтал после смерти превратиться именно в форель, вот такую, речную, горную.

– Тогда вас тоже кто-нибудь выловит, пожарит и съест, – как-то не сдержалась я.

Кажется, эта мысль Темуру Асламбековичу в голову не приходила. На несколько дней он избавил нас от своих рассказов. Вероятно, обдумывал, куда ему уплыть, если станет рыбой, и где его не смогут выловить.

Его желание тоже исполнилось. Наверное, слишком часто он шептал его реке. А вода умеет исполнять заветные мечты. Темур Асламбекович утонул на том самом месте, где всегда рыбачил. Наверняка он потянулся за рыбой и оступился на скользких камнях, а бурное течение подхватило его и унесло. На той реке никто и не пытался выловить тело. Это было невозможно. Так что Темур Асламбекович все же стал рыбой, если можно так выразиться. Пусть и не в виде пепла. Но его бы все равно не кремировали. Так что, если он и желал найти покой в реке, так и случилось. Воспитатели боялись, что дети будут плакать, но мы ни слезинки не проронили. Все случилось так, как хотел повар. Так чего же слезы лить? Похорон тоже не было – хоронить некого. В санаторий экстренно наняли нового повара, который любил мясо и «не умел рыбу». Так что мы снова стали есть котлеты, люля и шашлыки. Новый повар очень радовался мангалу, оставшемуся от Темура Асламбековича, и закармливал нас шашлыками. А мы только были рады избавиться от повинности второй раз за день ходить на реку и мыть рыбу. Дети вообще эгоисты. Во всем видят собственную выгоду, даже в чужой смерти.

Или, например, Артурчик – о нем я еще не раз расскажу. Умер так, как жил. Пройдоха, аферист, всегда хотел урвать что-то задарма. И умер так же нелепо. Свалился с нового, только установленного электрического столба. Старые были деревянные, а этот новый, бетонный. И этот новый вроде как и электричество лучше дает, и антенна телевизионная от него работает без помех. Зачем Артурчику понадобился этот столб – непонятно. Телевизора у него не было. А электричество? Так он один живет, зачем ему столько? Артурчик же решил подсоединить свою антенну к новому столбу, чтобы ни за что не платить. На старые деревянные столбы даже мальчишки залезали, посоревноваться, кто выше, или чтобы забраться на стоявшее рядом тутовое дерево. На бетонный даже самые отчаянные не лезли. Ходили слухи, что на него только со специальным оборудованием можно – креплениями, которые называются «кошки», или монтерскими когтями-лазами. И то уметь надо. Но Артурчик же совсем с ума сошел. Сорок лет, а ума так и нет. Не нажил. И жены рядом не было, которая бы ему скалкой по голове надавала. И детей нет, из-за которых стыдно позориться, а лучше себя поберечь, чтобы они сиротами не остались. Вот он и полез. И ладно бы его током ударило. Многих мальчишек ударом тока сбивало с деревянных столбов. И все в селе по очереди караулили лихачей: кто собирался забраться на электрический столб, соседи сбивали крапивой, тумаками и обещаниями, что убьют сами. Вот Жорик в последний раз полез, так мать его мокрым веником для паутины назад сбила. Веник был на длинной ручке и мягкий. Когда тете Инессе соседи сообщили, что ее Жорик полез на электрический столб, она взялась за веник. Но только сначала вымочила его в ведре, чтобы стал жестким, а потом вставила в него стебли старой, самой болючей крапивы. И этим веником отхлестала Жорика так сильно, что с тех пор он мимо электрических столбов пробегал, держась за попу.

Так вот, никто не ожидал, что Артурчик – взрослый уже мужчина, не ребенок – полезет на новый столб. Кое-как ему удалось доползти до середины, откуда он, естественно, свалился. Ничего бы не случилось, высота была небольшая, но электрик, который проверял столб и провода, оставил на земле «кошки». Зачем таскать, если завтра возвращаться. Артурчик упал на эти «кошки» с шипами. И его можно было бы спасти, но один шип попал в артерию. Артурчик умер на месте. Вот такая смерть, нелепая, какой была и его жизнь. Опять же, никто не удивился. Так и должно было случиться. Артурчик сам себе выбрал судьбу. Впрочем, всех мальчишек в селе после этого пугали этими «кошками». Мол, под каждым столбом такие лежат. Упадешь – и все, закончишь жизнь как Артурчик. Некоторое время на столбы никто не лазал.