Наш московский рынок начали перестраивать. Нет, из него не сделали модный фудкорт, как собирались, просто покрасили и обновили. Но я так туда больше и не заходила, проезжала мимо. У меня не хватало смелости узнать, что случилось с предыдущими продавцами, кто остался, кто уехал.

Парковку сделали платной, присоединив к основной дороге. Больше нельзя было зайти с другого входа и сразу поесть. Там в иные времена сидела тетя Жанна, которая делала плов и лепила манты для работников рынка. Но у нее можно было что-то купить и съесть там же, хотя постоянных покупателей, как меня, например, она кормила бесплатно. Нельзя на рынок приходить голодной. Сначала поешь, потом иди покупать. Тетя Жанна уехала, когда я еще ездила на рынок. Говорили, вернулась домой, к дочери. Потом исчезла Анжела. Вроде как тоже вернулась домой. Где ее дом? Я так и не узнала за все годы. Рыбный прилавок исчез, а там, где раньше продавали квашеную капусту и прочие соленья, теперь расположился прилавок с фастфудом.

Я не хотела туда ездить. Я была не готова снова привыкать, знакомиться, узнавать, делиться эмоциями. Это был уже другой рынок, не мой. А от моего там никого не осталось. Ни мясника Левана, ни тех злобных теток, торговавших цыплятами, которые так его изводили. Где они сейчас? На зелени теперь стояла девушка, которая не знала, что такое тархун и как выглядит базилик. Она вообще ничего не знала про зелень и знать не хотела. Знала рукколу. Собаки исчезли, как и шлагбаум, парковка. Все было заасфальтировано, закатано, утрамбовано. Появилась новая крыша, здание покрасили. Что было внутри, я не знаю, не хочу узнавать. И не могу себя заставить. Я помнила старый рынок, неидеальный, с ямами в полу. Но родной. А новый узнавать… У меня не нашлось душевных сил.

Но стали появляться лавочки – не на большом рынке, а в разных местах. Мой муж подружился с Эдиком, продавцом овощей. Муж покупает зелень, овощи, говорит, жена просила именно такие помидоры. Эдик никогда меня не видел, но относится с уважением. Я езжу к Кристине в рыбную лавку. Еще они пекут итальянские лепешки, прокладывая их прошутто, сыром и рукколой. За эту лепешку можно жизнь отдать. Я тоже пеку хлеб, но именно такие лепешки – жесткие, не похожие ни на что, у меня не получаются. Кристина кладет для меня поменьше мяса, а побольше помидоров, сыра и рукколы. Для кого-то наоборот – побольше мяса и без помидоров. Может положить слабосоленую семгу вместо мяса. Я знаю, что дочь Кристины ровесница моего сына, и мы обсуждаем детей, их будущее. Дочь не хочет выходить замуж, мой сын не хочет жениться, хотя мы обе не против внуков. Но не вмешиваемся, пусть дети сами решают, когда им что делать. Кристина знает, что моя младшая дочь ест филе трески и всегда проверяет на предмет косточек: проводит нежно рукой и выдергивает оставшиеся. Кристина может попросить мужа привезти заказ на дом, если кто-то из клиентов не может заехать. Она всех узнает не по именам, не по забитым в телефон контактам, а по голосу. И первые пять минут мы будем спрашивать, кто как поживает, кто как себя чувствует. Это не правила приличия, это изнутри. То, без чего невозможно потом заговорить о покупках. Как на базаре. Кто покупает сразу, не поговорив? Никто. Это невежливо.

Базар для меня – детство, самое вкусное место на всем белом свете. А вокзал – лучшее развлечение. Никакие аттракционы с ним не сравнятся. Вокзал завораживал своими тайнами, базар – рассказами и легендами. И неважно, что из них было правдой, а что нет. Вокзал для меня – это запах рельсов, железа, ромашки, которая росла вдоль путей. Кусты были размером с маленькие деревья. А базар – вкус. Невероятный, неповторимый. Все запахи смешивались в одном. Запах путей перетекал в яблочный, кизиловый, абрикосовый. Халва и свежеиспеченный хлеб смешивались с запахом вареной кукурузы. Тут же был запах деревенского туалета и загона с Морковкой. А рядом можно было зайти в загон к Рябе и взять яйцо. Оно всегда пахло сладко. Разбить и выпить там же, заедая горбушкой. Яйца тоже сладкие. А еще мальчишки соревнуются, кто больше откусит острого перца, и все потом отмывают языки на местной колонке. Взрослые посмеиваются. После можно съесть кукурузу до самого початка так, чтобы потом куски выковыривать из зубов. И заесть сладким лавашом из кизила. Листья кислющие, но отчего-то называются сладкими.

Что остается из детства? У меня осталось то, над чем сейчас смеются мои дети. Но беззлобно. Я всегда беру еду в дорогу. Хоть яблоко, но возьму обязательно. Я сама стараюсь в дороге не есть, но у меня плохо получается. А детей я обязательно кормлю. Так было в моем детстве, когда за двое с половиной суток в поезде я съедала столько, сколько за полгода в Москве не ела. И еда не заканчивалась. Вареная курица, пропитанная солью. Кукуруза, пирожки, чебуреки, ситро. И снова пирожки, яйца вкрутую, малосольные огурцы. Уже не можешь дышать, а голод не отступает, есть хочется все время. Да, время чая – опять с пирожками, уже сладкими, конфетами, вафлями.

Если в самолете или в поезде я съедаю все, что дают, никто уже не удивляется. Это на твердой земле я могу капризничать, не есть вовсе, а в пути ем всегда. Неизвестно, когда удастся поесть в следующий раз. Это как сходить в туалет. Если он есть, надо идти, хочешь или не хочешь. Главное правило моего детства. Есть, если угощают, не отказываться. И бежать в туалет, если он существует. Никогда не знаешь, когда снова сможешь это сделать. Поэтому на всех вокзалах, где бы я ни оказалась, всегда беру в дорогу еду – бутерброды и что-то сладкое. И всегда находится рядом голодный ребенок, которого нужно накормить. Мои дети шутят, что я считаю своим долгом накормить всех голодных детей, которые встретятся мне по пути. Возможно. Но меня подкармливали в дальних поездках. Посторонние люди. И я им благодарна за то, что выжила.

Теперь в нашем районе много магазинов и лавочек. Ездить на рынок уже нет необходимости. Время стало дороже. Но я очень скучаю по рынку, базару. А еще по поездам. Когда мы уезжаем на современном поезде из Москвы, я всегда вижу на вокзале тот самый поезд из моего детства. Уставший, пышущий жаром из-под вагона. Со старыми занавесками, ступеньками, по которым еще поднимись и спустись, если не умеешь садиться на шпагат. Я помню запах тех вагонов. И лампочку над верхней полкой. Очередь в туалет, чтобы почистить зубы и умыться. Я помню, как мне махали руками и приглашали приехать в гости люди, которых двое суток назад я вообще не знала, а сейчас они стали почти родными. И я махала в ответ, а потом долгие годы писала и отправляла открытки, поздравляя с праздниками. У меня была целая стопка открыток, предназначенных для таких попутчиков – семей, которые обо мне заботились. Я рассказывала о своих успехах, достижениях, и мне всегда отвечали, что они мною очень гордятся.

Моя мама считала, что я маюсь дурью. Если эти люди для меня ничего не могут сделать, зачем им писать? Да, они милые, заботливые, и что с того? Бабушка же считала, что я поступаю правильно. Если я пишу, потому что для меня это важно, значит, так и нужно делать. Если эти люди, пусть и случайные, меня оберегали, значит, они точно достойны открытки по случаю праздника.

Есть присказка, что девушку из деревни вывезти можно, а вывести деревню из девушки – уже нет. Про деревню не знаю, но рынок, базар из девушки вывести невозможно. Я все еще хожу и ищу базары, где бы ни находилась. Даже проходя мимо, будто на экскурсии, живя в отеле, ловлю себя на мысли, что вот это мясо можно купить и приготовить на ужин. А вот эти помидоры точно стоит взять. И останавливаюсь, покупаю что-нибудь на завтрак или просто перекусить. Все равно знакомлюсь с продавцом, зная, что проведу в городе всего пару дней. И невольно подмечаю, где находится мясная лавка, где рыбная, где пекарня.

Мне всегда хотелось иметь один дом, одного мужа на всю жизнь, и чтобы дети знали, что у них есть родной дом. Теперь я думаю, что мне не хватает огорода. Кто-то выращивает цветы, а я вдруг вспомнила про парники для помидоров. Бабушкин обожаемый парник для шампиньонов. И грядки со стручковым луком. Вот такую грядку я бы себе завела. А еще бы делала варенья и компоты. В моем детстве банки нужно было окатить кипятком и вывесить на колья забора для просушки. Но и потом эти банки могли взорваться в погребе, если неправильно закатаешь. А сейчас есть какие-то новые способы – не нужно кипятить, вывешивать на забор, а можно просто закатывать. Думаю, попробовать стоит.

Вокзалы стали совсем другими. Функциональными, как такси. Никто не заводит знакомств в такси. Никто не флиртует в поездах. Всех беспокоит, кто и по каким правилам может спуститься с верхней полки на нижнюю и поесть. А еще выясняют, кто мешает больше: маленькие дети или домашние питомцы? Кто из них громче лает, то есть кричит. Счастливые люди. Они не знают про существование третьих полок, вроде как предназначенных для чемоданов. На самом деле на них тоже ехали живые люди. Проводники продавали эти места «с рук». И тогда в купе появлялись еще два человека. Обычно эти двое были самыми веселыми и щедрыми. Они устраивали праздник на весь вагон.

Тогда-то я и выучила наизусть правило: не нужно судить о людях по первому впечатлению. Иногда люди оказываются не теми, кем кажутся. Однажды я ехала в одном купе с каким-то важным чиновником. Он на каждой станции покупал мне и всем детям в вагоне мороженое. А однажды я ехала со звездой, певицей. И ей ничего нельзя было есть. Поэтому она пила только коньяк, заедая шоколадкой. Она мне тогда чуть ли не всю ночь твердила, что нельзя пить газировку, очень вредно для связок. И шампанское тоже нельзя. Лучше крепкие напитки. Я не собиралась пить, но слушала и кивала. Но лучший совет мне дала балерина, тоже случайная попутчица. Она ехала на гастроли. «Если хочешь есть, пей кипяток». Этому совету я следую до сих пор. Когда хочется есть, нужно выпить горячей воды, без всего. Тогда чувство голода отступает.

Мне снова предстоит дорога. И поезд. На поезде я не ездила очень давно. Знаю, что в вагоне не будет откидных стульчиков в коридоре, занавесок и очереди в туалет. Да и туалет окажется другим, а не таким, который я помню с детства. С ножным смывом. Надо надавить на педаль. У меня получалось, если давить двумя ногами, чуть ли не прыгая с разбега. Остановки короткие, а если длинные, то все равно никто не бежит на вокзал за едой, никто не опаздывает на поезд, не догоняет на другом и не пересаживается через несколько станций. И появление опоздавшего не отмечают всем вагоном. Больше нет проводниц, которые приносят обед из вагона-ресторана в алюминиевых кастрюльках, сложенных пирамидой. Теперь еду – бутерброд – выдают в упаковке. А если обед, то приносят на подносе. Никто в купе не разворачивает фольгу, в которую завернута курица. Никто не стучит по столу, чтобы разбить вареное яйцо. Но, возможно, остались еще разговоры по душам, знакомства на всю жизнь, обещания писать и звонить. А на вокзале окажется магазинчик, в котором будут продавать самые вкусные пирожки в мире.

Надеюсь, я привезу новые истории.