Снова московский рынок. Все продавцы вроде как работают, а вроде как и нет. Что-то случилось.

– Мы попали под реновацию. Хотят снести, – объясняет мне Анжела. – Будут строить здесь фудкорты или как там они называются.

– Ой, да просто ремонт сделают, давно пора, – отвечает ей Альбина. – Два года назад тут помахали кисточками и разошлись. Парковку закрыли, дорогу переделали. И все. Сейчас так же будет. Зачем здесь фуд, этот, как его? Кто сюда поедет? Прям из центра будут приезжать, ага.

– Может, и будут, – заметила Анжела. – Мы же рядом с метро и третьим кольцом.

– Тогда я домой уеду, – заявила Альбина, – давно собираюсь. Вот и пришло, видимо, время.

– Ага, пришло. Тебя там, поди, ждут, – сказала Анжела.

Альбина заплакала.

– Прости, я не хотела, – извинилась Анжела.

Да, все знали, что Альбина хочет домой. У нее там сын. Она отправляет деньги. А сын просит еще и еще. Неприкаянный он, неустроенный. Альбина за него очень переживает.

– Что ты вспоминаешь из своего детства? – спросила Анжела.

– Тутовник, – ответила я.

– А я мандарины. У нас было много земли. У моего отца. Не просто сад, а земли. Он выращивал мандарины. Говорил, что они еще моих внуков прокормят. А вышло так, что эти мандарины стали никому не нужны. Отец давно умер. Мама жива. Болеет, правда. Почти не ходит. Надо операцию делать на ногах, а она отказывается. Говорит, ее срок давно пришел. Наоборот, задержалась на этом свете. Я ей отправляю деньги каждый месяц. Она говорит, не надо. Хочу к ней поехать, но боюсь. Мой брат, младший, уверяет, что приходит ее проведать, присматривает. А вдруг нет? Вдруг я увижу, что она совсем плоха и брат ее бросил? Сыну моему тоже не до старой бабки, у него своих забот по горло. Соседки, наверное, присматривают. Но все равно разрываюсь – тут деньги, а там что? Там я столько не заработаю.

Ты знаешь запах мандаринов? Тех, которые еще немного зеленые? Они самые вкусные. Кислющие, но ничего вкуснее я в жизни не ела. Каждый день засыпаю и представляю себя в нашем дворе, на нашей земле, где вокруг растут мандарины. Папа срывает мне один с дерева и объясняет, какой хороший, какой еще должен дозреть. Мама говорит, больше нет мандаринов. Как такое может быть? Я ей не верю. Папа сам наладил поливальную систему, оставалось только включить кран. Как все могло исчезнуть? Думаешь, мне стоит поехать?

– Думаю, да, зачем терзать себя предположениями? Лучше поехать и убедиться лично, – ответила я. И тут же дала себе по губам.

Нельзя убеждаться лично. Если детская память сохранила тутовое дерево или мандарины, пусть они и останутся в детской памяти. Не нужно давать ей повод для разочарования. Хоть что-то светлое пусть память хранит, иначе мозг взорвется. Не нужно убеждаться в плохом, лучше в хорошем. Но с детской памятью так не работает. Все равно теперь, спустя годы, будет другая картина, не та, что мы запомнили. Не будет никаких тутовых деревьев и мандаринов. Ничего не будет. Выжженная земля и выжженная память.

– Как думаешь, они снесут рынок? – спросила Анжела.

– Не думаю, что целиком. Может, сделают ремонт. Здесь же не центр города, чтобы возводить что-то новое и модное. Не тот район. Сюда никто не поедет есть китайский суп, – пожала плечами я.

– Да, это правда, – согласилась Анжела. – Да и бросать своих клиентов я не хочу. Столько лет на одном месте. Они же мне доверяют. Куда им идти? К Карине, что ли?

Карина была новой девушкой, торгующей по соседству. Карина была молода и привлекательна, но совершенно равнодушна к своей работе.

– Откуда клубника? – спрашивали покупатели, например.

Карина, оторвавшись от телефона, закатывала глаза и удивленно спрашивала в ответ: «Откуда я знаю? Клубника и клубника». Анжела, стоявшая рядом, тоже закатывала глаза.

– Слушай, они совсем другие, – жаловалась она мне. – Если мне заказ для покупателя надо собрать, так я и в семь утра приду. А эта раньше восьми не появляется. И как только шесть вечера – сразу уходит. Говорит, что у нее рабочий день закончился. А то, что люди еще идут, покупают, ей вообще наплевать. Еще возмущается, что в выходные надо приходить. Скажи, когда у тебя были выходные?

– Не помню, – призналась я.

– Вот, а у этой, – Анжела кивнула в сторону соседки, – выходные по графику. Очень возмущается. Говорит, ей нужен отдых. Слушай, может, нам тоже так надо делать?

– Не знаю, боюсь, уже не получится, – улыбнулась я.

Анжела кивнула. Не получится. Мы привыкли работать в любой день недели, в любую погоду и при любой температуре тела. Болезни? Если не кома, то нормально. Выходишь и работаешь.

– Стоянку у нас отбирают, – посетовала Анжела.

– Хорошее место. Сделают платной, – ответила я.

– А если и вправду все снесут и перестроят, как пятиэтажки? – Анжела кивнула в ту сторону, где когда-то был целый квартал, от которого остались пустые черные окна в домах.

– Тогда ты уедешь домой, а я перестану сюда приходить, – ответила я.

Анжела замахала руками, мол, типун тебе на язык.

Рынок отремонтировали. Стоянку забрали. Но переделывать глобально не стали. Выделили место под пару кафешек, но те быстро прогорали. Сначала вешали новую вывеску, гирлянду из воздушных шаров и зазывали клиентов. Но туда никто не возвращался. Никто не будет возвращаться за невкусной едой, как ни назови заведение. Там всегда была пекарня – дядя Арам пек в тандыре лепешки и делал невероятную шаурму. Он красиво нарезал подвешенное на вертеле мясо здоровенным ножом. Очень часто, ругаясь на электрический вертел, выходил во двор, на стоянку, расставлял сразу несколько мангалов и жарил мясо. Запах доносился такой, что даже те, кто не собирался заходить на рынок, заходили и вставали в очередь за этой шаурмой. Кетчуп делала жена дяди Арама Зара. Майонез она не признавала ни в каком виде. Зато кетчуп у нее был просто отличный – с красным луком, с чесноком, но не слишком. Сыр тоже был домашним – Зара сама его варила здесь же, на крошечной кухоньке. Это была не шаурма, а произведение искусства. Исключительно домашние ингредиенты. Да за этой шаурмой я была готова ехать, стоя в пробках.

Дядя Арам уехал. Он не хотел, но Зара настояла. Сначала уехала их старшая дочь. В Москве она не прижилась, а в Ереване вполне. Нашла жениха и вышла замуж. Потом уехала младшая, которая вроде как прижилась в Москве и училась в институте. Но сестра позвала на свадьбу, и со свадьбы младшая уже не вернулась. Перевелась в местный вуз. Родители общались с детьми по видеосвязи. Зара тосковала по дочерям. Старшая забеременела, Зара волновалась, как она там. Пару раз они съездили, а потом Зара сказала, что не хочет возвращаться. Дочь должна вот-вот родить, она хочет видеть внучку. Хочет быть бабушкой. Арам объявил, что вернется один. Зара посмотрела так, что он не стал продолжать. Это они уже проходили. Арам решил уехать в Москву и уехал. Год они жили раздельно. За этот год у Арама появилась женщина. Зара об этом узнала. Она простила Арама, он так умолял ее. Но больше на эти грабли она наступать не собиралась. Он кивнул, и они уехали домой. У них все было хорошо, я спрашивала у Анжелы. Старшая дочь родила девочку, назвали Евой. Зара возилась с малышкой. Младшая училась и тоже собиралась замуж. Арам налаживал бизнес – то ли чебуречную, то ли кондитерскую. А его бывшее кафе, в которое всегда стояла очередь, меняло владельцев, кухни, шеф-поваров, а все равно все шло не так. Потому что не было Зары с ее домашним кетчупом и Арама, который клал в шаурму мясо с вертела. Его тандыр для лепешек снесли и поставили новую модную печку. А тот тандыр Арам своими руками выкладывал. Вот и вкус уже не тот. Новые владельцы говорили, что просто заколдованное место какое-то. Не приходят покупатели.

Да, так бывает, когда уходит хозяин и помещение не принимает другого, если для бывшего хозяина это был дом. Дом не хочет нового хозяина, он привык служить старому. И ему все не так. То кафе вдруг обрушивалось крышей, хотя ее только недавно починили. То вдруг на стене разрасталась плесень – откуда ей взяться-то? То одно, то другое. Новые владельцы не успевали чинить. Потом им это надоедало, и они уходили. Кафе снова стояло запущенным в ожидании старого хозяина, который возвращаться не собирался. Ему было уже не важно, что он откроет – чебуречную, кондитерскую, – лишь бы видеть внучку, лишь бы выдать замуж младшую дочь, лишь бы жена была счастлива. Она это заслужила. Столько лет вместе. Как она его только терпела? Арам вдруг стал идеальным мужем. Зара даже начала переживать – то цветы принесет, то лично для нее шашлык пожарит. В молодости таким не был. Сейчас как подменили человека. Может, и подменили. Арам чувствовал себя другим. Он не ходил, а летал. Родная земля давала ему силы. Под другим светом, ярким, беспощадным, он увидел, какая его Зара красивая женщина. Как раньше этого не видел? А когда брал на руки внучку, плакал, не стесняясь. Даже дочери за отца начали переживать. Такой сентиментальный стал. Их по макушке гладит, жене руки целует. Малышку Еву так и вовсе затискал.

– Он понял, что мог потерять, – объяснила Зара дочерям. – Правда, поздно понял.

Зара с ним развелась, кстати. И ходила на свидания с каким-то очень интересным вдовцом. Арам пытался ее вернуть, но Зара уже приняла решение. Дочери ее поддержали.

– Зачем? Столько лет прошло! – кричал Арам.

– Это не значит, что я забыла. Простила – да, но не забыла, – отвечала Зара.

Теперь ей было не страшно. У нее была внучка, ради которой стоило жить. И зять оказался очень порядочным мужчиной. Дочь была с ним счастлива, Зара это видела. А Арам? Пытался открыть заведение. Но без Зары у него ничего не получалось. Это же она стояла и обслуживала клиентов. Она заворачивала шаурму. Она же пекла пирожные: наполеон, эклеры, медовик. Эти пирожные приносили больше денег, чем шаурма. Многие женщины приходили к Заре и заказывали целый медовик или целый наполеон. Ожидались гости, нужен был непременно домашний десерт, произвести впечатление. И Зара пекла так, что гости с ума сходили.

Именно Зара наладила тот бизнес, который не шел у Арама, в два счета. Пекла. Ее десерты продавались благодаря сарафанному радио. Местные приходили, заказывали, забирали сами. Никакой доставки, никакой специальной упаковки. Несли торт на руках. И это был лучший торт во всей округе. Зара была счастлива. Она пекла, пока малышка внучка спала рядом в люльке. А внучка спала очень сладко, когда бабушка пекла десерты. От запахов в доме хотелось или есть, или спать. Малышка росла спокойной и здоровенькой.

– Это хорошая история, – сказала я Анжеле. – А здесь, у нас, какая будет?

– Не знаю, – пожала плечами Анжела. – Лиана уехала. Ее муж выгнал. После третьего выкидыша. Она тоже домой вернулась, к родителям. Муж на развод подал. А она тут стояла с кровотечениями. Мы ей «Скорую» вызывали. Бедная девочка, так страдала. Может, там успокоится, подлечится. Хорошо, что уехала.

– Я не знала, – призналась я. Лиана торговала рыбой. Всегда улыбчивая, доброжелательная. Если попросить, могла почистить рыбу, отрезать плавники. Я думала, она счастлива. Все так думали, потому что Лиана все проблемы оставляла за воротами рынка. И всегда улыбалась. У нее была мягкая, нежная улыбка. Она, выкладывая филе в морозилку, подсыпая лед, не пользовалась перчатками.

– Как у вас руки не мерзнут? – как-то спросила я.

– Вы когда-нибудь ловили рыбу в горной реке? – ответила Лиана. – Это неповторимое ощущение. Вода ледяная, она обжигает. А рыба – вот, здесь, крутится прямо под руками. Кажется, поймаешь сразу. Но нет. Она выскальзывает. И руки коченеют, их вообще не чувствуешь. И в какой-то момент наступает спокойствие. Ничего не важно – ни рыба, ни ты сам. Только руки, погруженные в ледяную воду. Вода будто все вытягивает, освобождает. Будто все невзгоды и болезни уносит. Мама запрещала бегать мне на реку, когда я была простужена. А я ее не слушала, бежала. И на следующий день была здорова. Думаю, меня река лечила.

Да, я тоже помню горную реку в горном санатории. Считалось, что, стоя в ней, мы укрепляем легкие. Мы же считали, что не умрем от легочного заболевания, а прямо здесь же, от разрыва сердца, настолько пробирала холодная вода, дотягиваясь до самого нутра. Наконец нам, детям, разрешали выйти из воды, растереть ноги и надеть шерстяные носки. Вообще-то была зима. В горах лежал снег. Горные реки никогда не замерзали – слишком сильное течение. Носки не приносили тепла. Ноги горели еще долго. Мы шли назад, в здание санатория. Горело все – ступни, голени. Зайти в реку именно по щиколотку не всегда представлялось возможным. Река бурная, она захлестывает. Оступился – попал в воду по пояс. Камни скользкие. Их не видно под водой. Мы промерзали до костей в буквальном смысле слова. А потом на тропе, которая называлась тропой здоровья, истекали потом. Не чувствовали ног, а внутри все горело.

Тропа здоровья шла вдоль города мертвых. Наш санаторий для детей, страдающих легочными заболеваниями, находился на горе. Вниз было бежать весело, а вот наверх – тяжело, мы кашляли, задыхались. Разреженный горный воздух должен был вернуть в наши легкие кислород, но, кажется, он их только забирал. Воду не давали, хотя пить хотелось отчаянно. Но врачи говорили, что пить вредно. Ноги болели, кололи, щипали. Иногда я вообще не чувствовала ступни – ни одного пальца. Останавливаться разрешалось на секунду. Два раза вдохнуть и идти дальше. После месяца в этом санатории мы вполне бодро бегали по тропе здоровья, не обращая никакого внимания на город мертвых, где сохранились древние могильники. В этом месте раньше находилось древнее село. И в город мертвых уходили люди, чувствовавшие приближение смерти. Больные, зараженные. Они добровольно заточали себя в склепы и ждали смерти. От истощения, обезвоживания. В каждом склепе находились скелеты. Мы залезали, чтобы их рассмотреть поближе. А потом здесь построили современный санаторий. Тропу смерти назвали тропой здоровья. И лечили горной рекой, прогулками, воздухом. Говорили, что местный воздух исцеляет любые болезни. Не знаю. Я до сих пор боюсь серпантинов и очень тяжело преодолеваю подъемы по лестницам или просто в гору. Физически могу, морально нет – мне нужно постоять и подышать. И ноги сразу становятся будто не моими. Я их не чувствую. Пальцы немеют. Даже в самую жару они становятся синими, будто их заморозили.

В санаторий отправляли детей не только с легочными заболеваниями, но и больных рахитом. Да, там кормили до отвала. Пять раз в день. Но я всегда худела. Возвращалась тощей, будто меня держали на диете. Некоторых детей да, держали. В меня же впихивали кашу, картошку, хлеб. Я не могла есть. И спать не могла толком. Мне снились люди, которые заточили себя в городе мертвых. Я видела их скелеты. Они лежали, сидели, их никто не захоронил в земле. Они остались в этих сооружениях, которые позже стали достопримечательностями. У некоторых рядом лежали миски – наверное, они все же что-то ели. На скелетах оставались драгоценности, значит, сюда приходили и женщины. Были и скелеты женщин с младенцем на руках. Это страшно. Что заставило мать обречь себя на смерть вместе с ребенком? Он заболел? Или она заболела? Почему они не умерли своей смертью, а ушли в город мертвых? Туда все уходили самостоятельно, своими ногами. Что может заставить человека добровольно уйти умирать, не бороться за жизнь? Кто умер первым – мать или ребенок? Если ребенок, то как мать смогла это пережить? Если мать, то как она обрекла на смерть ребенка? Я не понимала. Все время мучила воспитателей вопросами: почему она не спасла ребенка? Почему не боролась за собственную жизнь? Почему? Почему?

Точно так же я мучила вопросами бабушку: почему все не могут уехать в город, если захочется? Почему нужно выходить замуж, если не хочется? Почему я могу уехать, а кто-то нет? Почему нужно обязательно родить мальчика? Почему? Почему? Почему мама не любит село, если здесь все такие добрые? Почему ее заставили уехать? Почему она приезжает будто преступница? Почему? Почему?

Бабушка мне не отвечала. Я не настаивала. Детские ощущения меняются очень быстро. От пронзительного горя до полного счастья. Я не испытывала в детстве горя, никакого. Мама приезжала, уезжала. Когда закрылось пассажирское сообщение между Москвой и нашим селом, мама прилетала на самолете. До Минеральных Вод, потом на автобусе или такси. Получалось даже быстрее. То, что выходило в разы дороже, я не понимала.

Мама как-то прислала телеграмму, что приедет на поезде. Мы с бабушкой пошли ее встречать, я тогда была постарше и уже не боялась маминых приездов. Бабушка говорила, что не надо идти встречать, мама наверняка все опять перепутала или опоздала. Да, мама могла опоздать на поезд приблизительно на трое суток. Или на неделю. Но я настояла. Хотела встретить маму на вокзале. По дороге нарвала букет полевых цветов. И мы с бабушкой стояли на перроне. Естественно, мама не появилась. Бабушка хмыкнула. Я бросила букет на землю. Мы пошли домой, хотя бабушка предлагала зайти на базар – купить мне что-нибудь вкусное. Я не хотела. Я хотела встретить маму.

Когда мы вошли в дом, из дальней комнаты, считавшейся бабушкиной спальней, вышло привидение. Я заорала и выскочила во двор. Бабушка вслед за мной. Это была мама. Просто она завернулась в простыню. Оказалось, мама действительно опоздала на поезд и прилетела на самолете. Приехала и тут же уснула – устала. Она не могла понять, чего я воплю, а бабушка ругается. Но как ей было объяснить, что ее стрелки и тушь смылись, поэтому глаза превратились в черные страшные круги? А красная помада смазалась на белую простыню. Поэтому перед нами появилось привидение с черными глазами и размазанными по простыне красными полосами, будто кровью. Мама устала с дороги, поэтому шла медленно, держа руки так, чтобы нащупать стены – свет был выключен. Так что школьные страшилки про привидения придумал явно тот, кто видел мою мать. Или человек с такой же детской травмой.

Даже не знаю, как я после этого не страдала энурезом и прочими болезнями. Видимо, повлияло пребывание в санатории. Все-таки город мертвых со скелетами выглядел круче, чем моя мама.

– Что еще ты хочешь? – спросила Анжела. Я и забыла, что так и стою рядом с ее прилавком.

– Чеснок, лук, кинзу, тархун, – ответила я на автомате. Всегда брала именно это. Анжела уже успела сложить все в пакет.

– Возьмешь мушмулу? – спросила Анжела. Она знала, что я ее люблю. Мои родные не понимают. То ли груша, то ли персик. Не пойми что. А я выросла на мушмуле. С тонкой кожицей, нежной. Обычно из нее делали варенье, соусы. Но я любила ее свежей.

– Нет, мои ее не едят, – ответила.

Да, мои близкие не ели кизиловое варенье и не пили компот из мушмулы – мои главные радости и сладости детства. Кизиловое варенье казалось им кислым. Для одной себя я варить не хотела.

Анжела кивнула. Взяла несколько ягод и бросила в пакет к помидорам.

– Съешь на здоровье, в свое удовольствие, – сказала она.

Я кивнула. Если снесут рынок, у меня не будет мушмулы, которую я смогу съесть на здоровье, в свое удовольствие. Потому что на рынке не будет Анжелы, которая все про меня знает. И накладывает в пакет то, что я беру, не спрашивая. Мушмулу любила моя бабушка. Ей присылали по целому ящику. Кто-то из тех, кому бабушка однажды помогла своим репортажем.

А еще Анжела не станет для меня доставать молодые грецкие орехи, нечищеные. В скорлупе. Чтобы я смогла сама их дома почистить и сделать настойку из ореховых пленок. И показать детям, как выглядят орехи в принципе, а не из магазина. Настойка из ореховых пленок в моем детстве считалась панацеей от всех болезней. И я до сих пор в них верю. А детям нравится доставать орехокол в виде дракона и дробить орехи. Развлечение. В моем детстве мы дробили скорлупу камнями – на один кладешь, другим бьешь.

Что я помню из детства? Вкус молодых орехов. И желтые пальцы, которые всегда нас выдавали – мы чистили орехи руками. Пленки, которые приходилось отделять от ядер, потом промывать, и это могло занимать часы, а очень хотелось убежать на улицу. А на базаре орехи продавались какие захочешь: чищеные, нечищеные. Нечищеные, конечно, дешевле.

Что еще? Недавно я спросила у мамы, что она помнит о том базаре, вокзале? И она ответила, что ничего. Память отшибло. Ничего хорошего. Только то, как вокзал закрывался, умирал. Когда отменили поезда и приходилось лететь на самолете, потом добираться на автобусе, что выходило намного дороже, чем ехать на поезде.

А я помню базар другим. В его самые счастливые времена. И вспоминается только хорошее, забавное. Например, как отмечали свадьбу Анисы. Свадебная процессия шла по всему селу, проходила и мимо базара. У нас было не принято бросать рис или разбрасывать лепестки роз. Обычно бросали конфеты или деньги, если на свадьбе танцевали. Деньги бросали под ноги танцорам. Потом им выплачивался гонорар, а остаток забирали молодожены. Конечно, это был Артурчик, кто еще мог так поступить. Он запустил шоколадной конфетой в невесту, но попал в жениха. И жених остаток свадьбы ходил с заплывшим глазом. Он уже и промывал водой под колонкой, но ничего не помогало. Аниса переживала за жениха, пока в нее саму не запустили кукурузой. Тоже свадебная традиция. Рис в селе считался деликатесом, его завозили очень редко, нет ни одного блюда в традиционной кухне, основанного на рисе. А вот кукурузы – завались. И кто-то придумал бросать в молодоженов не только деньгами и конфетами, но и кукурузными зернами. Впрочем, эта традиция не прижилась. Аниса потом рассказывала, что стала плохо слышать на одно ухо. Но даже обрадовалась. Она не любила громких звуков, а тут все кричали, поздравляли. Ухо болело, но она не могла пожаловаться. По традиции стояла в углу комнаты, куда заходили гости, поднимали фату, плевали трижды в лицо, чтобы отогнать злых духов, желали счастья. Когда Анисе удалось присесть и оттереться от слюны, она пожаловалась свекрови на боль в ухе. Свекровь велела потерпеть. Когда в комнате появилась моя бабушка, Аниса призналась ей, что ухо болит уже нестерпимо, хоть кричи. Бабушка вызвала редакционную машину, и в городскую больницу повезли и жениха, и невесту. У жениха в глазу оказался крошечный кусочек обертки от конфеты, а у невесты в ухе – кукурузное зернышко, которое упало так, что заслонило слуховой проход. Обертку и зерно вытащили. Заодно выяснилось, что жених плохо видит и ему нужны очки. Минус три на оба глаза. Первую брачную ночь молодые провели в больничных палатах. Сплетники твердили, что это плохое предзнаменование, но оказались не правы. Когда жених увидел невесту через очки, ослеп от ее красоты. Они жили долго и счастливо. Родили троих детей. Правда, Аниса так и осталась туговатой на одно ухо. Что, впрочем, считала залогом семейного счастья. Если не поворачивалась другим ухом к мужу, то и не слышала, что он говорит. А когда он забывал надеть очки, не видел, жена дома или уже вышла. Так что они прожили в любви и согласии много десятилетий.