Вокзал – это целая жизнь. В Москве тоже так было. Только рынок находился рядом со станцией метро. И только на этом рынке можно было купить четвертинку паляницы или половинку серого хлеба, того самого, из моего детства. Там стояла тетя Тоня и отрезала хлеб, доставала лаваш на три листа или на шесть, там же продавала лепешки из тандыра. У соседей они не продавались, а тетя Тоня их распродавала влегкую. Ей же отдавали под конец дня то, что не продано и завтра уже не выставишь – тетя Тоня умудрялась продать и цыплят, и яйца, и сыр. Ныряла под прилавок и доставала. Даже местные жители приходили на рынок после шести вечера. Рынок уже закрывался, а тетя Тоня все еще продавала остатки со скидкой. Давала двадцать процентов, пятьдесят, иногда отдавала просто так. Ей было жалко продукты. Помятые помидоры, например. Как выбросить? Можно сделать томатную пасту или добавить к мясному фаршу. Или оставшиеся кости, субпродукты – как выбросить? Многие для собак берут. Тетя Тоня очень любила собак, всегда подкармливала тех бездомных, которые гуляли рядом с рынком. Они никого не признавали, скалились, рычали, а при виде тети Тони превращались в ласковых щенков. Эти звери, державшие в страхе всю округу – уже несколько раз вызывали службу по отлову, – становились милыми песиками, едва видели свою «хозяйку». Тетя Тоня выходила к службам, показывала на собак, которые приветливо махали хвостами, не скалились, а улыбались, и говорила: как таких забрать? Да они ручные! Рынок стерегут, никакие камеры ставить не надо. Что было правдой. После закрытия рынка эта свора не пускала на территорию никого. Тетя Тоня рассказывала, что у нее был один покупатель, очень богатый мужчина, на «Мерседесе» ездил, но всегда заезжал за половинкой паляницы. Очень любил этот хлеб. Так его «Мерседес» несколько раз угоняли, даже с охраняемой парковки. Он стал оставлять машину рядом с рынком. Тетя Тоня его лично пускала на стоянку. И больше никто его машину не угонял. Да и кто бы решился, если на тебя несется стая бродячих собак, каждая из которых раскормлена до размера небольшого теленка. Тетя Тоня постаралась.

Я вспомнила, что на московских рынках всегда крутились собаки. В селе никогда ни кошек, ни собак не было. В каждом доме, дворе, конечно же, жили и собаки, и кошки, но на базаре они появлялись редко. Только Арнольд – недоразумение природы, как про него говорили в селе. Арнольд был пинчером, смешанным с овчаркой, или я не знаю, что там пошло не так. Пес был маленьким, но злобным, дерзким и визгливым. Больше было, конечно же, визга. Хозяйкой Арнольда была тетя Римма. Ей же принадлежали две коровы, Белка и Стрелка. Впрочем, половину коров в селе звали Белка и Стрелка. Очень популярные имена. По вечерам их разводили по домам, и тетя Римма считала, что ее Арнольдик загонит скотину куда нужно. Хотя все Белки и Стрелки в стаде и так знали куда идти, а от лая Арнольдика у них болела голова. Они мычали и пытались на него наступить. Пес же умело уворачивался и продолжал заливаться лаем. Поскольку дорога домой шла через базар, от лая Арнольда уже у всех людей начинала болеть голова, не только у коров. Его все грозились придушить или наехать при случае тачкой.

В тот день все пошло не по плану. На полях выгуливали не только коров, но и баранов. Последних обычно гнали дальше, но новый пастух, Борик, двоюродный племянник Казбека Альбертовича, решил, что устал, и не погнал баранов на дальнее пастбище. Борик был молодым, неопытным, да еще и не местным – из другого села. Поэтому он был не в курсе, что баранов нельзя гнать через базар и вокзальную площадь, надо по другой дороге. И погнал туда, куда пошли коровы, которым пастух не требовался. Так что на базаре вдруг оказались коровы, а следом бараны.

Арнольд лаял будто в последний раз. Все за него переживали. Вот сейчас еще раз гавкнет – и разрыв сердца. Он лаял на баранов, которые не понимали, откуда раздается лай. И, кажется, у них тоже разболелась голова. Иначе то, что произошло потом, объяснить сложно. Коровы, чьи дворы были рядом с базаром, спешно скрылись. Остальные все еще желали смерти Арнольду, который просто не замолкал. Бараны же обалдели и застыли – они не привыкли, что на них лают. И не привыкли ходить через базар и вокзальную площадь. Арнольд же надрывался до хрипоты. Тогда бараны двинулись на коров, а те, решив не связываться, пошли дальше. Дальше был только вокзал, точнее, его здание. Оно всегда пустовало. Там все было как положено: скамейки, две колонны – но кому нужно огромное здание, когда пассажирские поезда дальнего следования останавливаются на две минуты, а если дольше, значит, точно важная делегация. Но бараны про время стоянки и делегации ничего не знали. Они просто хотели скрыться от надоедливого лая Арнольда. Как и люди, которые заходили на вокзал, чтобы побыть в тени, не стоять на солнцепеке, продышаться.

В тот день на вокзале оказалось многолюдно. Почти все места на лавочках занял местный ансамбль танца. Ожидалась делегация, кажется из Махачкалы. Их должны были встречать на вокзале по всем правилам: с цветами, пирогами и танцами. Казбек Альбертович отчаянно потел в костюме и мечтал распустить галстук. Но стоял – положение и должность обязывали. Поезд немного задерживался. Танцоры тоже стояли в костюмах, каждый из которых весил килограммов десять. Все страдали. Когда приехал поезд, конечно же, встрепенулись, подобрались. Казбек Альбертович заранее расплылся в улыбке. Ансамбль начал танцевать. Члены делегации спустились из вагона и тоже из последних сил улыбались – в вагонах было душно и жарко. Кондиционеров в поездах тогда не было. Но все как-то пытались держать лица, пока на перрон прямо из здания вокзала не вышли бараны. Поскольку бараны не знали, что им нельзя ходить по перрону и железнодорожным путям, а про приехавшую делегацию им никто не сообщил, делегатам оставалось или вжаться в стену вокзала, или запрыгнуть назад в вагон. Поезд тоже не мог сдвинуться, потому как задавить целое стадо баранов ни один машинист не захочет. Следом за стадом выскочил бледный Борик, и Казбек Альбертович закатил глаза, понимая, что как-то придется оправдываться за родственника. А потом выскочил Арнольд, который трясся, выл и сипло лаял. За Арнольдом бежала его хозяйка тетя Римма, которая кричала, что ее песика все испугали. Ансамбль замер на местах – танцевальные костюмы и туфли приходилось отстирывать самим. Члены делегации тоже не двигались – их костюмы и ботинки стоили немало, да еще и не достать. А после прохода баранов весь перрон был завален экскрементами. Арнольд тоже остановился и от переживаний навалил кучу. Прямо рядом с Казбеком Альбертовичем.

В общем, торжественная встреча так и не состоялась. Члены делегации вернулись в поезд и предпочли там ждать, когда баранов уведут с железнодорожных путей. Члены танцевального ансамбля встали на такие высокие полупальцы, на каких никогда не танцевали, – чтобы пробраться между оставленными стадом сюрпризами и не испортить балетки. Казбек Альбертович просто стоял и не знал что делать. Никто не знал. Но вроде как баранов согнали, поезд пустили. Казбек Альбертович тоже на мысочках стал пробираться назад, на улицу. Кто был виноват? Борик кричал, что этот пес, который испугал баранов. Тетя Римма кричала, что Борик, который перепутал пастбища, а ее Арнольдик просто испугался. Ансамбль, которому все равно пришлось перестирывать балетки, винил во всем Казбека Альбертовича. Ну можно было музыкантов пригласить или устроить встречу в Доме культуры. А Казбек Альбертович никого не винил, только провидение, которое говорило, что вокзал скоро закроют.

Все, кого я помнила из детства, уже умерли. Остались лишь мои воспоминания. Хотя я и в них не уверена. Я была ребенком, а в детстве сохраняется лишь светлое, радостное, яркое. Для меня базар стал таким ярким и светлым воспоминанием. И мне удалось его пронести через всю жизнь. Эту любовь к прилавкам, выложенным пирамидкам фруктов и овощей, общению, самому процессу выбора. Для кого-то это тяжкий ежедневный труд. Иногда, как мне кажется, невыносимый. Для меня – детское счастье, возможность наесться до отвала самым вкусным. Базар и вокзал для меня неразделимы. Вокзалы я не люблю, мне всегда было на них плохо. Это бесконечная дорога, которая, кажется, никогда не закончится. Невыносимое ожидание, длящееся двое с половиной суток. И я очень часто ехала одна под условным приглядом проводницы. А базары я люблю до сих пор. Нежно и трепетно. Нахожу своего мясника, свою овощную женщину, своего рыбака. Рассказываю про себя, про детей. Мне рассказывают про свои семьи. Это входит в обязательное общение. Иначе никак. Мне нравится ходить на базары и рынки со своим взрослым сыном, все восторгаются, я чувствую себя суперженщиной, раз родила такого красивого и умного молодого человека.