Все происшествия в селе случались не по злому умыслу, а, можно сказать, нечаянно. Почти такая же история произошла с голубыми елями на вокзале. Их было, как мы помним, пять. Они росли в красивом мраморном палисаднике. Были вроде как визитной карточкой вокзала. Ни на каком другом голубые ели не росли, не приживались. А наши росли, но им было слишком жарко, климат не тот. Но они держались.

Вот в том случае точно была виновата моя мама, хотя доказательств опять же нет. Тогда не существовало видеокамер, а свидетели как появлялись, так и исчезали. Сплетницы быстро редактировали истории на потребу публике.

Тогда моя мама, любившая яркие появления, решила приехать на Новый год. Опять или телеграмма не дошла, или она сама перепутала дату прибытия… Мама везла с собой из Москвы елку. Настоящую. В нашем селе елки на Новый год не ставили, не было такой традиции. Да они и не росли, откуда им взяться? Орешник, тутовник, липа – пожалуйста, а вот елей не сыскать. При этом были приняты колядки, когда дети бегали от дома к дому в карнавальных костюмах и просили угощения. В обмен танцевали или пели. Новый год не считался особым праздником, а Рождество отмечали непременно.

В общем, не знаю уж почему, но маме вздумалось привезти мне на Новый год елку. Она купила ее в Москве. Елку, как смогли, замотали, мама заявилась с ней на вокзал. Проводница отказывалась провозить елку в тамбуре. Там ведь все время курят, вдруг елка загорится? Но мама ее как-то уговорила, и елку пристроили.

Поезд до села шел двое с половиной суток. Спустя сутки мама села играть с попутчиками в карты, как с ней часто случалось. Она была азартным игроком, прирожденной картежницей и ни за что бы не пропустила игру на деньги. Поскольку лишних денег у нее не было – она все же понимала, что ставить на кон то, что везла на житье родной матери и дочери, как-то неправильно – мама ставила елку, настоящую, живую. В качестве доказательства предлагала сходить в тамбур посмотреть. Странно, конечно, ставить елку, которой хотела поразить дочь и которую везла в качестве подарка и сюрприза. Но это вполне в духе моей мамы. Как ни странно, ставка принималась. Так мама смогла протянуть еще сутки. Но когда до села оставалось ехать каких-то пять часов, ей попался профессиональный шулер. И выиграл елку. Мама не стала объяснять, что елка ей нужна самой. Карточный проигрыш – дело чести. Шулер забрал елку и сошел на ближайшей станции. Но мамина жизненная позиция – «вижу цель, не вижу препятствий». Так что она решила, что елку все же должна привезти. Поэтому, спрыгнув на станции, не придумала ничего лучшего, чем спилить голубую ель. Она прекрасно знала, где находится вокзальный сарай с инструментами, достала оттуда пилу и спилила дерево. Водрузила его на плечо и пошла вдоль железной дороги, чтобы не привлекать внимания. Домой к бабушке она вломилась уже в ночи. Сначала ввалилась елка, потом мама. Мы с бабушкой перепугались насмерть. Я потом еще несколько дней не могла уснуть. Бабушка, опознав ель и ее происхождение, ругалась так, что я решила, что в бабушку вселился демон из сказаний. Самый страшный и самый злобный. На крики прибежала соседка тетя Нара, мама Фатимки. Меня она забрала и отправила спать к ним. Я легла рядом с Фатимкой – она была теплой и сладко сопела. Я тоже уснула, в отличие от мамы, моей бабушки, тети Нары и еще нескольких людей.

Поскольку бабушка была главным редактором местной газеты и могла вызывать редакционную машину в любое время суток, она побежала в редакцию и позвонила дяде Роберту, шоферу, помощнику и ответственному в редакции практически за все. Дядя Роберт примчал, готовый отвезти, привезти и сделать все что потребуется. Обычно бабушка вызывала его в экстренных случаях, когда срочно требовалось доставить беременную женщину в городскую больницу, спасти кого-нибудь в соседней деревне, эвакуировать из-за сошедшего оползня или разлива Терека. То есть любой вызов был жизненно важен для кого-нибудь. А тут бабушка в летнем пальто, накинутом на халат, в домашних тапочках, сидела за своим огромным столом, которым практически никогда не пользовалась, и пила коньяк. Если что, бабушка никогда не пила – ни водку, ни коньяк. Редко могла выпить местное пиво, которое было слабым и сладким, как газировка. Его даже детям разрешали по праздникам. Бабушке несли коньяк ящиками, водку тоже ящиками, и она все передаривала на свадьбы, поминки, отвозила в качестве подарков и благодарности. Дядя Роберт, увидев бабушку в пальто за столом и с рюмкой коньяка в руках, решил, что случилось что-то совсем страшное.

В ответ на его немой вопрос бабушка кивнула: «Очень страшное».

Дядя Роберт знал, что бабушка узнает все новости первой, но в селе даже пяти минут не проходит, как слухи начинают расползаться. Даже ночью.

– Присядь, – попросила бабушка.

У дяди Роберта даже колени подкосились.

– Выпей, – бабушка налила ему коньяк.

Тут у дяди Роберта у самого чуть сердечный приступ не случился. Бабушка ни за что бы не пустила его за руль даже после детского пива.

Потом она рассказала ему про вернувшуюся Ольгу, срубленную голубую ель на вокзале и то, что, если об этом узнают, посадят всех. Ели – государственное имущество, а его порча и уничтожение – преступление. Бабушка схватилась за сердце, достала таблетку, положила под язык.

– Я не выдержу, помоги, пожалуйста, – попросила она дядю Роберта. – У меня сердце, а на мне внучка, ты знаешь. Ольга ни о ком не думает, кроме себя. Нара все знает, ее привлекут как свидетеля. Мы не объясним, не оправдаемся. Это серьезно. Такое уже не утаишь. Если откажешься, я пойму.

Дядя Роберт выпил коньяк, кивнул и уехал. В пять утра он постучал в дом бабушки. Она не спала, конечно. Как и тетя Нара. Мама спокойно спала в моей кровати, даже не проснулась. Дядя Роберт съездил в город и каким-то чудом достал елку. Она была не голубой, конечно же, и не елкой, а сосной. Но по размеру вроде бы подходила. Они втроем пошли вдоль железной дороги на вокзал и врыли сосну на место голубой ели. Почему не врыли ту, которую мама спилила? Мама тогда обиделась, что ее подарок не оценили, развела во дворе костер и сожгла ель. После этого спокойно пошла спать.

– Заметят, она совсем другая, – сказала тетя Нара, глядя на врытую сосну.

– Надо покрасить, – предложил дядя Роберт.

– Чем? Красками? У меня только детские. Акварель, – ахнула тетя Нара.

– Да что вы тут думаете? Синькой надо. – раздался голос бабушки Беллы.

– Ох, бабушка Белла, вы до инфаркта доведете! Вы-то как здесь? – ахнула тетя Нара.

– Так не спится. И вы тут колобродите. Туда-сюда ходите. И Ольга приехала. Значит, точно что-то случилось, – объяснила бабушка Белла, оглядывая сосну. – Да, иголки, конечно, другие. Но если развести синьку и покрасить, может, и не заметят первое время.

– Я сейчас! – Тетя Нара побежала за синькой. Ее использовали для постельного белья, которое со временем желтело. Синьку нужно было пересыпать в тряпочку, завязать узелок и опустить в белье во время стирки, добиваясь нужного оттенка. Тетя Нара просто развела синьку в банке и остаток утра красила ею сосну. Надо признать, сосна действительно приобрела нужный оттенок.

– Лишь бы не было дождя, – твердила тетя Нара, глядя на результат своей работы.

Сосну, загримированную под голубую ель, действительно никто не замечал. Поскольку ее поливали так же тщательно, как и настоящие голубые ели, она прижилась. Еще и тень в том месте на вокзале образовала. Остальным елям этого сделать не удалось. Так что спустя некоторое время сосна пустила корни и рванула ввысь. Но опять же никто не удивился. Никто точно не знал, как растут ели, почему растут и отчего. А то, что у этой ели вдруг появились другие иголки, так тоже ничего странного. Люди с годами меняются, так почему деревьям не меняться? Вон Георгий облысел в двадцать лет. Хотя в детстве у него была такая шевелюра, что девочки завидовали. Кудрявый, волосы по плечи. А сейчас плешь, как у его деда и у отца. Или Дарина. Такая была толстая непривлекательная девушка, как ее сосватать удалось? А как вышла замуж, похудела на двадцать килограммов. И теперь все заглядывались – Дарина сверкала глазами, волосами, стала тонкой и звонкой. Вся семья мужа с нее пылинки сдувала, что им такая красавица досталась. Сына родила, а все равно худой осталась. И сын в нее – глаз не отвести, какой мальчик родился.

В чудесные преображения я не верила, как и никто из женщин в селе. Дарина вставала рано утром, отмывала дом, подметала двор, готовила, бежала на базар за продуктами, потом забегала к родителям, тоже отмывала, оттирала. Потом домой. А когда сын родился, так бегала по селу с коляской или с ребенком на руках. Некогда даже присесть. Не захочешь, похудеешь.

Со мной была другая история. Мама в Москве держала меня на строгой диете. По воскресеньям покупала песочное кольцо с орешками, которое я растягивала на неделю. Хлеб только черный и четвертинка. Никаких пирогов и халвы. Когда я возвращалась в село, меня тут же ставили в первую линию в ансамбле танца. Я была идеальной – худой, изможденной, бледной, чуть не падающей в обморок. Потом меня начинали откармливать соседки, из первой линии в ансамбле я постепенно переходила в третью. В Москву я возвращалась увесистой пышечкой, с попой, уверенно висевшей под коленками. Мама снова сажала меня на диету. И так каждый год, каждые каникулы. Я терпела диету покорно, зная, что скоро поеду к бабушке и наконец наемся до отвала. Не будет никаких ограничений. И плевать на третью линию в ансамбле.

Когда вокзал стал постепенно умирать, уже и дела никому не было до елей. Так что очередная мамина выходка так и осталась незамеченной. Для всех, кроме тети Нары, которая с тех пор регулярно гримировала сосну под голубую ель, бабушки Беллы, рассказывающей всем легенды про разросшееся вдруг дерево, и дяди Роберта, который так никому и не рассказал, где добыл эту сосну.

Моя мама тогда обиделась, что ее героический поступок никто не оценил, и уехала раньше срока. Мы с бабушкой вздохнули спокойно. Я наконец вернулась в свою кровать. Бабушка могла принять на ночь капли, чтобы уснуть, зная, что ее никто не потревожит.