Почему я рассказываю про вокзал? Он неразрывно связан с базаром. Когда отменили пассажирские поезда, останавливавшиеся в селе на две минуты, жизнь на вокзале замерла. Тетя Тома плакала. Она потеряла доход. А на что ей теперь жить? Да и вообще как жить? Кому печь пироги? Что делать, если не спешить на вокзал?

Поливать ели стало некому. Они засыхали. Мы, дети, перестали бегать на вокзал, потому что поезда в основном ходили товарные, неживые. И некому было махать. Казбек Альбертович составил письмо, собрал подписи в поддержку вокзала. Он даже написал моей маме, чтобы она со своей стороны обратилась в инстанции в столице и доказала необходимость пассажирских поездов. Но все было тщетно. Отвечали, что нецелесообразно. Можно пользоваться аэродромами, автобусами. Связь села и города сохраняется.

На базар созвали жителей, составили новое письмо и собрали новые подписи. Но опять ничего не произошло. Потом тетя Тома умерла. Она села на лавочку рядом с голубыми елями и там и умерла. Наверное, хорошая для нее смерть. Она любила именно эту лавочку, эти ели. И всегда сидела на том месте, в тенечке, ожидая поезд.

Потом умерла бабушка Белла. Да, ей уже по возрасту было положено, но все равно все вроде как осиротели. На похороны пришло все село. Пришла и тетя Аза – она была цыганкой и вроде как отвечала за всех, кто появлялся на базаре и торговал петушками. Когда все прощались, клали цветы, тетя Аза положила на могилу один из петушков. Улыбнулась. Тихо сказала, что бабушка Белла любила эти петушки, именно красные. Тетя Аза иногда специально для нее варила. И она всегда была добра. Ко всем без разбора. Просто считала, что все люди добрые по рождению, только потом некоторые становятся злыми, но не потому, что такие, а потому что жизнь их заставила. А так бы все остались добрыми.

Это правда. Бабушка Белла верила в какую-то вселенскую доброту. Она и вправду всем была рада. Детей любила до беспамятства. Даже если эти дети уже вырастали и становились взрослыми, как моя мама. Для бабушки Беллы они оставались детьми, которым всего-то и нужно – уложить на колени и погладить по голове, сказать что-нибудь хорошее, успокоить. Потом, при прощании, поцеловать в макушку. Да, бабушка Белла всегда всех целовала в макушку, а мы покорно склонялись и подставляли головы. Обычно все расцеловывали в щеки, и только бабушка Белла прижималась губами к тому месту, где когда-то был пульсирующий родничок. И он, кажется, снова начинал пульсировать. Моя мама говорила, что у нее тут же переставала болеть голова, стоило бабушке Белле только прикоснуться к волосам и начать их гладить.

Я в это верю. Когда мне хотелось скрыться ото всех детских бед, я бежала на базар к бабушке Белле и пряталась под ее прилавком, в ногах. Там мне было спокойно. Я была под защитой. Пока сижу в ногах бабушки Беллы, со мной не произойдет ничего ужасного. Жаль, что я была слишком мала, чтобы задать ей все вопросы, какие только можно. Знаю, что к ней часто приходили за советом. Бабушка Белла всегда отвечала: «Все будет хорошо, все уладится так или иначе. Надо только немного подождать». Говорила так, будто по-другому и быть не может. Все уходили успокоенные. Простые слова, которые иногда так важно вовремя услышать. Да, уладится, так или иначе. Бабушка Белла говорила с такой уверенностью, что уладиться должно было непременно хорошо. Наверное, в этом была ее главная «миссия». Не торговать соусами, а вот так спокойно говорить с людьми, убеждать их, что добро обязательно победит, все беды отступят. А пока пусть дети прячутся под ее прилавком, а она будет гладить их головы и целовать в макушки.

Когда я уже выросла и начала понимать, что в каждом человеке плохое и злое, отвратительное, может соседствовать с хорошим, проблесками участия, с чем-то еще оставшимся в душе светлым, вспоминала бабушку Беллу. Существуют люди, в которых нет полутонов, они не серые, они всегда белые и чистые. И душа у них светлая. Такой была бабушка Белла. И такой же была моя бабушка. Пройдя всю войну, пережив все ужасы, какие может увидеть человек, она все еще верила в абсолютную доброту, бесконечную любовь и в то, что добро всегда победит зло. Наверное, поэтому моя бабушка любила читать сказки, народные эпосы, где зло в конце непременно будет наказано. Моя мама выросла полной противоположностью: она верила в плохое, в низкое, в подлое, всегда искала это в людях. И меня этому учила с детства: люди предают, они способны убить друг друга, не поделив три квадратных метра квартиры. Люди злые, не пощадят ни ребенка, ни старика. Когда речь идет о наследстве, имуществе, самые родные отправляются на кровавую бойню. Да, мама работала адвокатом, она имела право так считать. А я пошла в бабушку – тоже всегда верю в сказки, в доброту и вселенскую справедливость. Наивно, глупо, да. Но бабушка Белла в моем детстве часто целовала меня в макушку, чаще, чем остальных детей. Видимо, мне что-то передалось через родничок.

От бабушки Беллы осталась целая сумка соусов, которые распределили на всех. Продавали, откладывая деньги на памятник, на уход за ним. Тогда уже стало понятно, что катастрофы пойдут одна за одной. Беда никогда не приходит одна. Через некоторое время объявили, что и товарные пути через село скоро закроются. Невыгодно. После этого в селе начался упадок. Вокзал, ставший ненужным, пустел. Магазины при нем закрылись. Базар держался из последних сил. Дорогу из города так и не заасфальтировали, и не осталось никакой надежды, что это случится.

Но произошло чудо. Хотя для кого чудо, а для кого катастрофа. Другую дорогу, которая вела через соседнее село в город, тоже, естественно, давно требующую ремонта, буквально смыло. С горы сошел оползень, потом ливни шли почти неделю, та дорога вообще исчезла, будто ее никогда и не было. Так что единственным стал путь, идущий через наше село. Базар тогда снова расцвел. Конечно, все сочувствовали соседям, но скрывать радость получалось плохо.

О, базар снова переживал расцвет. Казбек Альбертович даже выбил из города средства на ремонт туалетов в силу новых обстоятельств. Общественный туалет находился на вокзале, который уже вроде как был закрыт. Был еще один, деревенский, он стоял на пригорке, готовый упасть от любого дуновения ветра. Общественный на вокзале обновили в рекордные сроки, деревенский прочистили, поставили новый сруб.

Позже, спустя очень много лет, когда я снова увидела этот вокзал, тот самый общественный туалет все еще работал. Здание станции рушилось, от голубых елей осталось лишь мраморное ограждение. А туалет функционировал. Две рифленые дорожки, на которые нужно вставать ногами. Слив тоже работал. Не сразу, даже не через раз, но иногда удавалось спустить воду, дернув за железную цепочку. А вот деревенский сохранил только внешний облик. Внутрь зайти было невозможно. Но кто-то заходил по старой памяти. Если вы никогда не были в деревенском туалете, лучше вам и не знать, какой там стоит запах. От базара тоже ничего не осталось. Лишь несколько скособоченных прилавков. Базар, считавшийся центром сельской жизни, стал символом умирания.

Тогда, уже в новой жизни, когда прошло лет двадцать и я снова оказалась в селе, никто не ездил на базар. Дорога была прекрасно заасфальтирована, совсем рядом – супермаркет, в каждой семье – машина. От местного сельпо тоже осталось одно воспоминание – разрушенное здание. Это было странно. Новые дороги, высокие заборы, а вокруг – старые дома, полуразрушенные строения, которые были частью села: Дом культуры, сельсовет, вокзал, сельпо, типография, редакция, музыкальная школа. Больше ничего не осталось, кроме умерших зданий. Дом культуры держался дольше всех. На главной сцене все еще стоял огромный стол с красной скатертью. А на площади перед ним – памятник Ленину с повязанным пионерским галстуком. Я будто попала в фантастический фильм, когда это увидела. Из прошлого в будущее и назад.

Мой сын окончил физфак МГУ, и каждый год у них торжественно отмечается День физика. В последний раз физики сшили и нацепили на памятник Ломоносову, тому самому, главному, стоящему перед зданием факультета, традиционную футболку: «Осторожно, физик». Физики правда, опять же традиционно, забывают поставить запятую в нужном месте. Ломоносов, на которого они надели эту гигантскую футболку, не возмущался, а я – очень. Сын сказал, что это уже часть стиля. Один раз забыли поставить запятую, надо поддерживать. Я вспомнила, как на Ленина перед важными мероприятиями в селе торжественно повязывали пионерский галстук. Выбирали маленькую девочку, высокорослого старшеклассника, и тот поднимал девочку вверх, она повязывала галстук памятнику. Все рыдали, очень трогательно.

Галстук был уже истлевшим. Памятник Ленину держался только на честном слове. Или партийном. Не знаю, как он еще не рухнул. Но это было очень страшно. Когда-то я была той самой девочкой, которая повязывала галстук памятнику. Мама привезла меня из Москвы, и я оказалась самой тощей во всей школе, хотя училась уже в третьем классе. Я была достаточно измождена, чтобы прекрасно выглядеть на фотографиях – белые банты были больше моего лица раза в четыре. И я могла создать старшекласснику неудобство лишь своими торчащими острыми коленками и очень тощим тазом, но никак не лишним весом.

Я помню, что мне было страшно. Нет, не сидеть на плече старшеклассника, высоты я не боялась. Но я очень переживала, что неправильно повяжу галстук. Мне было дико страшно повязывать галстук вроде как неживому человеку. Памятнику! А вдруг он оживет? А вдруг отсалютует или прочтет пионерскую клятву, как полагается? Все же знают, что Ленин – живее всех живых! И все дети в селе верили, что наш памятник Ленину по ночам оживает и обходит дозором улицы. Кто погладил галстук, кто подшил белый воротничок под форму. Все видит, все проверяет. Мои дети всегда удивлялись: почему я рыдаю над детскими мультиками, но меня никогда не пугают фильмы-ужастики? Потому что мои дети никогда не повязывали галстук памятнику Ленина на главной площади, веря, что этот Ленин по ночам будет бродить по улицам. Настоящий хоррор. Я была его персонажем. Той самой девочкой, которая тянется дрожащими ручонками к ужасному памятнику и пытается повязать галстук. А потом на меня еще дня три все смотрят с опаской – вдруг я заразилась от Ленина и тоже начну бродить по ночам? Вдруг я неправильно повязала галстук, и Ленин начнет мстить – забирать души у пионеров? Господи, да я столько страшилок знаю про Ленина и галстук, сколько про черную комнату не существует! Вы думаете, меня после этого можно чем-то испугать?

Хотя да, можно. Только в этом виноват не Ленин, а моя мать. Она вдруг решила приехать и проводить меня в школу. Вряд ли она знала, в какой класс я иду. Но после ее появления на линейке ее проклятие перешло и на меня.

В отличие от одноклассниц, я физически развивалась медленнее, зато умела быстро и качественно повязать галстук, так что сидела на плече старшеклассника регулярно. Однажды выпускник Рома, неся меня к памятнику, запнулся и упал. Со мной все хорошо, я только в пыли извалялась, а Рома рухнул прямо головой Ленину на постамент. Ну, бывает, несчастный случай. На следующий год я опять на плече – на сей раз Вити. Галстук я повязала, но вдруг на Витю рухнула рука вождя. Отвалилась, так сказать. Чего еще ожидать, если памятник то под многодневным ливнем стоит, то изнывает от жары? Зимой хоть и не наступают лютые морозы, но всегда промозгло из-за высокой влажности. Наверное, это был брак изготовителей: рука отвалилась ровно от плеча до кисти. Наверняка тоже делали памятник в спешке, чтобы сдать и установить к какому-нибудь празднику. Так что руку точно приделывали в последний момент. Витя больше перепугался и потом всем рассказывал, как его зажала страшная рука Ленина. Она его зажала, но не так чтобы насмерть. Руку убрали, Витю подняли. С ним все было нормально. А с рукой Ленина не знали как поступить. Пока положили рядом с памятником, чтобы позже принять верное решение. У нас, детей, появилась новая страшилка, как эта рука по ночам ползает по домам и душит пионеров. Господи, да я тогда вообще засыпать боялась! Я же видела эту отломанную руку своими глазами! Вообще-то она на меня тоже чуть не упала! Я просто успела отпрыгнуть, а Витя не успел.

Но отчего-то с тех пор стала проклятой я, а не Ленин. Мне больше не доверяли сидеть на плечах старшеклассников. В селе решили, что проклятие моей матери, приносящей беды и несчастья, все же передалось и мне. И на плечо старшеклассника водрузили мою подружку Фатимку. Старшеклассник пыхтел и нес Фатимку, обливаясь потом в три ручья. Она повязала галстук Ленину. После этого село замерло дня на три. Ничего не произошло. Все выдохнули. Решили назначить Фатимку главной завязывательницей галстука, только пусть немного похудеет, а то не каждый старшеклассник справится. Хотя есть Гарик – он вольной борьбой занимается. Маленький, но сильный, мускулистый. Если так пойдет дальше, только он сможет в следующем году поднять эту девочку. Фатимка ела щавель, грызла морковку и отчаянно худела. Но у нее плохо получалось. Я же все еще оставалась тощей и легкой. Очень удобной для переноски. Но слава моей матери шла впереди меня. Я страдала. Мне нравилось сидеть на плече старшеклассника и выполнять важную миссию. У меня были красивые белые банты и новый белый фартук. Бабушка стояла в первых рядах и хлопала. Мне хотелось, чтобы бабушка радовалась.

Видимо, до моей мамы дошли слухи, что я приношу несчастья, как она. Поэтому на следующую линейку она заявилась лично. Это было то еще зрелище. Колонна выстроенных учеников отпрянула, и мама стояла одна. Кажется, кто-то забыл табличку «3 „А“», и мама стояла под ней. Потом она выхватила колокольчик у девочки – та боялась позвонить. Или переволновалась. Но колокольчик никак не звонил. Мама прошла с колокольчиком, украшенным красным бантом, вдоль линейки. Все молчали, замерев. Кто от восторга, кто от ужаса.

Да, после маминого прохода с колокольчиком школа сгорела. Не вся, конечно, только сарай. Но сгорел ведь! Ничего мистического, если что, хотя потом и эта история превратилась в легенду. Мама вышла покурить рядом с сараем. И щелчком отбросила окурок. Но когда строение загорелось, моей мамы, конечно же, там уже не было. Так что никаких доказательств. Хотя все знали, что это было ее рук дело. Сарай, мол, сгорел от одного взгляда моей матери. Она его испепелила.

Да, кстати. После того как Гарик на следующий год пронес Фатимку на плече, он поклялся на ней жениться и сдержал обещание. Они стали счастливой семьей. Так что Ленин не всегда приносил несчастья. Фатимка даже настояла, чтобы в день свадьбы положить цветы к памятнику. Вроде как Ленин их свел. С невестой, понятное дело, никто не спорил. Ленин так Ленин. Главное, чтобы молодые жили счастливо.

Иногда было даже обидно. Когда ни я, ни моя мама были вообще ни при чем, все равно «слава» доставалась нам. Репутация опять сыграла злую шутку. На первом этаже нашей школы тоже стоял Ленин, только бюст. Около него дежурил почетный караул из числа членов дружины. Все мечтали стать членами дружины: маршировать, бить в барабаны, дудеть в горн и нести знамя. Опять же, можно было прогулять уроки, если дежуришь у бюста. И не писать контрольную. А на втором этаже в нише в стене стоял бюст Пушкина. Рядом с ним никто не дежурил, даже пыль редко с него вытирали. Никто вообще не обращал внимания.

В то время ученики дежурили в школе. Было такое понятие – «Зона полезного действия», ЗПД. И каждому классу доставался или этаж, или кабинеты, которые требовалось отмыть. Самым сложным были полы с черными полосками от обуви. Для уничтожения полосок каждой девочке – а за полы отвечали именно девочки – выдавалась половинка острого лезвия. Того самого, которое мужчины вставляли в бритвы. А в обычной жизни лезвиями мы точили карандаши. Так вот Фатимка, вооруженная лезвием, оттирала полосы на первом этаже рядом с бюстом Ленина. И случайно толкнула стол, на котором он стоял, попой, поскольку ползала под ним.

Она влетела на второй этаж, где я оттирала пол под бюстом Пушкина, и принялась вытаскивать меня из ниши. Фатимка не могла ничего сказать, только мычала, стонала и дико вращала глазами. Если честно, я испугалась.

– Что случилось? – спросила я.

Фатимка продолжала мычать, но стала тыкать на бюст Пушкина. Потом схватила меня за руку и потащила по лестнице вниз. Там-то я и увидела самое страшное, что можно было наблюдать в нашей пионерской жизни. Стол со скособоченным красным полотном и валяющиеся на полу гипсовые осколки. Попа Фатимки не пролезла под стол, а бюст не выдержал столкновения, упал и разбился. Да на такие мелкие осколки, что склеить их не представлялось возможным. Фатимка держала меня за руку и продолжала стонать.

– Прекрати, дай подумать, – строго сказала я, в тот момент сильно копируя тоном собственную мать. Хотя терпеть не могла, когда она так говорила. Но Фатимка вроде бы перестала гудеть на одной ноте.

Да, признаю, идея была моя, но я вообще не виновата. Мне просто не хотелось, чтобы Фатимка сошла с ума, а она, судя по виду, была на грани. Я побежала на второй этаж, схватила Пушкина и принесла на первый. Поставила на место Ленина. Потом аккуратно собрала остатки Ленина веником в совок и отнесла в уличную мусорку. Впрочем, никто бы и не догадался, что это бывший Ленин. Он разбился в мелкую крошку.

Когда я вернулась, Фатимка успела помыть полы и поправить скатерть, но снова стояла, замерев на месте. Мимо проходил Зураб Михайлович, наш завхоз, он же учитель труда, он же иногда физрук.

– Помыли? Не забудьте отнести ведра и тряпки в подсобку, – сказал Зураб Михайлович, проходя мимо. Мы с Фатимкой кивнули. Точнее, я кивнула, а подруга начала тихонько подвывать.

– Прекрати, никто не заметит, – заявила я.

Мы ждали три дня. Отчего-то эти три дня в селе считались решающим сроком для всего на свете. Если за три дня не приключилась беда, значит, ушла от дома. Если за три дня никто не заболел, не заразился, значит, можно выдохнуть. Если за три дня… Да много чего еще.

Никто и вправду ничего не заметил – ни пропажу бюста со второго этажа, ни Пушкина на первом. Да, вместо Пушкина я решила поставить на пустующий стол глобус из кабинета географии. Он стоял на самой верхней полке шкафа, его никто никогда не доставал. С глобусом стол не казался таким пустым.

Дежурный караул нес ежедневную торжественную вахту, Фатимка вроде перестала подвывать, когда проходила, точнее, пробегала мимо Пушкина. Будто он мог ей сказать, мол, зачем ты Ленина разбила и теперь я здесь стою? Так прошла неделя. Я уже и забыла про Ленина с Пушкиным. Но отмывка ЗПД случалась раз в неделю, и в пятницу мы снова оттирали полосы на линолеуме. Фатимка снова дико вращала глазами и старалась не приближаться к Пушкину. Я быстро отмыла свою территорию и спустилась ее поддержать. Она даже ведро не могла вылить, так у нее тряслись руки. И тут мимо опять проходил Зураб Михайлович. Я еще удивилась, что он делает в школе? Вроде бы у кого-то в селе юбилей, а значит, все должны быть там. Тем более Зураб Михайлович. Он прекрасно играл на осетинской гармошке, и без него ни одно празднование не проходило. Зураб Михайлович шел по коридору в свой кабинет, но вдруг затормозил перед бюстом Пушкина.

– Это кто? – строго спросил он. Фатимка начала подвывать. Я наступила ей на ногу. Зураб Михайлович явно был уже не трезв и наверняка шел за своей гармошкой, которую хранил в кабинете труда.

– Великий русский поэт и писатель Александр Сергеевич Пушкин, – бодро отрапортовала я.

– Это хорошо. Пушкин – хорошо, – ответил Зураб Михайлович.

– Все, нам теперь конец. Он заметил, – прошептала Фатимка.

– Если и заметил, то утром не вспомнит. Какая ему разница, где стоит Пушкин? – пожала плечами я.

Так и вышло. Наутро Зураб Михайлович вообще про Пушкина ничего не помнил. Мы преспокойно дожили до конца учебного года. Даже Фатимка выдохнула и успокоилась наконец.

В конце года проводилось несколько линеек – в школе и во дворе. Обычно приезжали гости из города, чтобы наградить учеников, получивших золотые медали. Но в тот год медалистов выдалось негусто, так что обошлись представителями местной администрации, то есть сельсовета, то есть Казбеком Альбертовичем. И знаменитыми жителями села, то есть моей бабушкой. Почетные грамоты за успешную учебу вручали обычно в школе, а на большой линейке приветствовали за выдающиеся достижения. Но в тот день шел ливень, поэтому линейку решили провести в здании школы, раз уж из города гости не приехали. Так, по-домашнему, по-простому.

Дружина прошагала по коридорам, продудела в горн и пробарабанила в барабан. Выстроилась на первом этаже по обе стороны стола с бюстом. Тут моя бабушка начала немножко всхлипывать. Я сразу догадалась, с чего на нее напал приступ слез. Но все решили, что бабушка плачет от торжественности момента. Я вынесла всем гостям букеты. Когда вручала букет бабушке, она выразительно посмотрела на меня. Я кивнула. Бабушка опять начала всхлипывать и икать. Я принесла ей воды в граненом стакане. Казбек Альбертович перехватил стакан, выпил и произнес красивую торжественную речь – напутствие выпускникам. Бабушка тоже попила водички, но продолжала тихонько плакать, утирая слезы большим мужским платком. Других у нее не было. Бабушка тоже должна была произнести слова, но не справилась с эмоциями. Только выдавила из себя «поздравляю», вернулась на свой стул и опять принялась корчиться и икать. Я делала вид, что вообще не понимаю, что происходит. Фатимка была счастлива и довольна. Мы с ней выносили ленточки «Выпускник», передавали учителям, и они вешали их через плечо ученикам. Потом все отправились в Дом культуры, который служил местом празднования выпускных. Когда все выбежали, около бюста остановился Казбек Альбертович. Стоял и внимательно смотрел. Мимо проходил Зураб Михайлович.

– Зураб Михайлович, а это кто? – поймал его за локоть Казбек Альбертович.

Зураб Михайлович подошел поближе, всмотрелся в бюст и заявил:

– Александр Сергеевич Пушкин, великий русский поэт и писатель.

– Уф, хорошо, а то я думал, что у меня уже галлюцинации начались. Все-таки три юбилея старожилов в селе – это перебор, – облегченно сказал Казбек Альбертович. В ту неделю действительно гуляла вся деревня. Юбилеи – восемьдесят, семьдесят пять и семьдесят лет – отмечали старейшины села. И Казбек Альбертович обязан был присутствовать на каждом. Так что школьное мероприятие ему тоже непросто давалось. Он выдохнул, но снова схватил Зураба Михайловича за локоть:

– А Ленин где?

– Во дворе, где ж еще? – удивился вопросу Зураб Михайлович. – Рука рядом лежит, мы ее караулим. Не волнуйтесь.

– Хорошо. Хорошо, что рука рядом и караулите, – ответил Казбек Альбертович.

Моя бабушка, которая присутствовала при этом разговоре, согнулась пополам и начала рыдать. Я принесла ей воды.

– Бабушка, – прошипела я, – я тебе потом все объясню!

Бабушка вроде бы взяла себя в руки.

– Пушкин, да, это хорошо. А Ленин да, во дворе, где ж ему еще быть. – Казбек Альбертович вроде бы убеждал сам себя.

К бюсту Пушкина подошел Зураб Михайлович и долго его разглядывал. Потом подозвал меня. Если честно, я замерла. Фатимка убежала в туалет. У нее на нервной почве начался понос.

– Почему тут пыль не вытерли? – отчитал меня Зураб Михайлович. Достал собственный платок и лично почистил Пушкину ноздри. Потом смахнул пыль с кудрей.

Моя бабушка опять сложилась пополам и начала всхлипывать.

Вечером я ей, конечно же, все рассказала. И про толстую попу Фатимки, и про то, как я подменила бюсты и никто ничего не замечал.

Позже бабушка где-то достала новый бюст Ленина, и мы тайно вернули все на места. Ленина поставили на первом этаже, а Пушкина отправили на второй. Глобус перенесли в класс географии. На случай, если все же приедут гости из города и им придется объяснять, почему торжественный караул дежурит рядом с Пушкиным, а не рядом с Лениным. Бабушка тогда говорила, что из этой истории она сделала бы блестящий фельетон для газеты, но не может. Потому что это было бы очень смешно, если бы не было так грустно. Пушкин, Ленин, обломок руки, так и лежащий на постаменте во дворе… Зураб Михайлович, охраняющий обломанную руку и вытирающий сопли Пушкину.

Я рада, что смогла описать этот эпизод. За себя и за бабушку. Хотя у нее получилось бы лучше и смешнее.