Базар был главным местом моей детской жизни. Сначала мы с бабушкой жили совсем рядом, в редакционной квартире, а потом переехали в собственный дом почти на окраину. Я очень страдала. От старой квартиры до базара, площади, кинотеатра – пять минут бегом. А из дома – все пятнадцать, тоже если бегом. Вдоль железной дороги. Если через центр, то все полчаса. А вся жизнь была там – на базаре-вокзале. Мы с подружками прибегали на вокзал, чтобы помахать проезжавшему поезду. Отчего-то нам было важно сделать это непременно здесь, а не на любом другом отрезке железной дороги, которая шла вдоль всего села. Мальчишки тоже бегали на вокзал подкладывать пистоны на рельсы. И им тоже непременно нужно было сделать это на вокзале. Откуда нас, конечно же, гоняли все взрослые. Не дети, а наказание какое-то. Что еще придумают, чтобы себя покалечить? Мы пробегали перед уже идущим поездом, чтобы услышать длинный пронзительный гудок. О, тот, кому удавалось вызвать гудок, еще долго был героем всей школы.

Чаще всего это удавалось Алику, тому самому, который всегда задавал неудобные вопросы. Он же и придумал новое развлечение: лечь между рельсами и посмотреть, что будет. Уверял, что ничего не случится. К счастью, наш замысел взрослые раскрыли до начала эксперимента и наказали всех разом без разбору. Кого-то приговорили к мытью обуви – меня, например. Надо было перемыть, очистить от глины и грязи всю обувь, имевшуюся в наличии. А это означало просидеть несколько часов над тазом, выковыривая палкой глину из подошв. Кого-то из девочек отправили помогать на кухню к соседям – у тех готовились к помолвке-смотринам. А мальчишек выгнали на ту самую железную дорогу и велели оборвать сорняки, убрать большие камни, которые могли помешать движению. Все дружно страдали, но на некоторое время выходки прекратились. Разве что подбегали к поезду и махали руками. Мы думали, что пассажиры машут нам в ответ. Я ездила на этих поездах регулярно – дважды в год. И знала, что машущих детей пассажиры если и видят, то мельком. Как березы, проносящиеся мимо. Но не могла рассказать об этом подружкам. Наоборот, заверяла, что видят и машут в ответ. Всем всегда хочется верить в чудо.

После вокзала сначала мы все прилипали к уличной колонке – она была старой, с тяжеленным рычагом. Вода из нее лилась ледянющая. У нас, детей, не всегда хватало сил и роста нажать одной рукой на рычаг и одновременно наклониться, чтобы попить. Поэтому кто-нибудь один висел на нем животом, другой пил. И так по очереди. Опять же, именно вода из этой колонки считалась сладкой. Уж не помню, почему именно. А после колонки обязательно требовалось забежать на базар – перекусить. Детям никогда не отказывали в куске пирога, горсти черешни, помидоре с солью. Да, самое вкусное блюдо моего детства – помидор с солью. Посыпать сверху, вгрызться зубами, чтобы сок потек по подбородку, и проглотить, не жуя. На базаре же можно было добыть и кусочек сладкого лаваша. Я любила из абрикоса. Сладко-кислый. А еще из кизила – очень кислый. Из вишни, кстати, получался непонятный вкус – вроде бы сладкий, но в то же время пресный. Домашний лаваш сушили на крышах домов. Иногда нас, девочек, тоже загоняли на крышу, чтобы мы выковыривали прилипших к лавашу насекомых. Это было лучшим из наказаний. Пока вытащишь мушку, наешься сладкой, еще не застывшей массы. Поскольку сворачивать высохший лаваш тоже входило в наши обязанности, мы мастерски умели прикрыть съеденные прогалины. Сидеть на крыше и есть лаваш прямо с прилипшими мушками – это настоящее счастье.

Что я вспоминаю чаще всего? Как несусь вдоль железной дороги от вокзала до бабушкиного дома, уже частного, после переезда. Бегу так, что сама не понимаю, как не падаю. В горле пересохло, сердце стучит в ушах и в голове. Но я не могу остановиться. Надо добежать срочно, непременно успеть. Зачем? Чтобы сообщить бабушке, что приехала моя мама. Мама редко сообщала о своем скором приезде телеграммой, но о том, что она уже здесь, узнавало сразу все село. Мама любила эффектные появления.

Поезд на станции стоял две минуты. За это время можно успеть многое. Купить пирожки у продавцов, торгующих на перроне и прекрасно, до миллиметра, знающих, где остановится вагон и откроется дверь. У них же – холодную домашнюю араку, вино или пиво. Воду, кстати, никто не покупал. Кто же пьет в поезде воду? Нет, только спиртосодержащее. Покупали курицу, вареную кукурузу непременно с пакетиком соли. Малосольные огурцы тоже были в ходу. И все это – за две минуты стоянки. Торговки чуть ли не забрасывали кульки в вагон, а пассажиры успевали выбросить на перрон купюры. В некоторых вагонах даже ступеньки не опускались, если никто не сходил. Мы, дети, все ждали какого-нибудь происшествия, события, такого, глобального масштаба. Нам нужны были действия, свежие сплетни не меньше, чем остальным жителям села. Но они случались не так часто, как нам бы хотелось. И как правило, повод для сплетен обнаруживался с приездом моей мамы.

Ее появление всегда возвещал крик тети Томы, постоянной торговки на перроне. Мама, в каком бы вагоне ни находилась, всегда выбрасывала свой чемодан аккурат на тележку с пирогами тети Томы. О чем та всегда громко оповещала всю привокзальную площадь: «Ольга, твою ж мать!»

Мою маму в селе считали исчадием ада, явлением дьявола на земле, падшей женщиной и так далее. Даже сплетницы уставали придумывать ей новые характеристики. Мама сбежала из села в шестнадцать лет. После того как ее уже трижды воровали в невесты и она трижды сбегала от женихов. Одного, да, покалечила, выстрелив из висевшей на стене винтовки, оказавшейся заряженной, в причинное место. Почти попала. Утверждала, что целилась в ногу. В это тоже все поверили – мама была лучшим стрелком в местном стрелковом клубе и промахнуться могла только специально. Между прочим, последним женихом был сын председателя колхоза, так что ее точно ждал обрыв над Тереком, откуда сбрасывались опозоренные девушки, запятнавшие честь семьи. Мама совершенно не собиралась смывать собственный позор и уехала в Москву. Меня в селе, кстати, наоборот, считали ангелом и очень любили. Дидина, «цветочек» – меня только так называли. Да я и была идеальным ребенком: не бунтовала, послушно ходила в музыкалку и ансамбль танца. Во всем слушалась взрослых. Свахи бабушке говорили, что легко найдут мне достойного жениха, несмотря на мою мать с репутацией, которую она так и не отмыла в Тереке. Бабушка хмыкала.

Так вот, мама неизменно точно выбрасывала свой чемодан из вагона на тележку тети Томы, которую, кстати, сама же ей и подарила в предыдущий приезд. Из самой Москвы везла. Следующим чемоданом попадала прямо в тетю Тому. Но та уже знала, что прилетит еще один, поэтому успевала отскочить. А вот люди, собиравшиеся купить пирог или что-то еще, отпрыгнуть не успевали. Мама со своими чемоданами всю торговлю рушила. И как бы тетя Тома ни пыталась узнать или угадать, в каком вагоне и какого числа приедет моя мама, все равно первый чемодан приземлялся на ее сумку с пирогами. Просто злой рок какой-то.

Потом спускалась мама и торжественно открывала портсигар, медленно доставала сигарету, щелкала зажигалкой и затягивалась. Жизнь на перроне замирала. Даже елки поворачивались, чтобы посмотреть на чудо чудное, диво дивное. Непонятно, чему больше удивляться: курящей женщине, ее наряду, невиданному портсигару или зажигалке.

– Твою ж мать, Ольга, – повторяла тетя Тома, разбирая сумку с пирогами. – Ты опять в своем репертуаре. Прикройся хоть.

О, мама знала толк в нарядах для появления в селе. Это были брюки, непременно красные или ядрено-лимонные. Обязательно майка-размахайка, оголявшая или одно плечо, или сразу два. Или мини-юбка, едва прикрывающая трусы, и сверху то, что не имело названия, поскольку представляло из себя лоскуток ткани. Торчащие бретельки лифчика – тоже непременный атрибут. И, конечно же, новая прическа. То завивка под барашка, то выбритый затылок, то цвет волос – рыжий, «вырви глаз». Или черный, тоже такой черный, что точно исчадие ада. И полный боевой макияж – от голубых теней до красной помады. Все и сразу. И стрелки непременно.

– Твоя мама, кажется, приехала, – сообщал мне кто-нибудь из подружек, если я в то время была не на вокзале, а на базаре. И я, петляя, выбегала на железную дорогу и неслась домой. Предупредить бабушку и запереться в сарае. В этом был несомненный плюс частного дома – сарай и надежная щеколда. Я могла спокойно запереться изнутри, и меня бы никто не открыл снаружи. Если только весь сарай не ломать.

Мама же, прежде чем отправиться в дом к бабушке, непременно заходила на базар. Ее был рад видеть только Артурчик. Он лебезил, восхищался, восторгался. Тут же находил для мамы домашнее вино на разлив. Мама выпивала пару стаканов там же, на базаре. Покупала что приглянется. Как правило, то, что мы с бабушкой никогда не ели. Мы, например, не любили баклажаны, а мама их обожала. Мы равнодушно относились к вишне, а мама могла есть ее килограммами.

После базара она отправлялась на бабушкину работу, в редакцию местной газеты. Но бабушку уже успевали оповестить, что приехала ее дочь. Поэтому бабушка другой дорогой, городской, тоже бежала домой. Чтобы поймать меня прежде, чем я закроюсь в сарае. Ведь тогда меня два дня из него не вытащишь. Мамы я боялась панически. Потому что с детства слышала истории, ставшие легендами, как одна девушка отвергла ухаживания, и так далее… Или как девушка возвращалась одна домой, ее похитил прекрасный жених, а она… Я прекрасно знала окончание этих историй. Девушка оказалась опозоренной, горько проклинала свои поступки, поэтому не будьте, как эта девушка. Мои подружки замирали от ужаса, а я молчала. Я же знала, что речь идет о моей матери, ставшей персонажем местных легенд и сказаний. И она вообще не стыдилась своих поступков, а очень даже ими гордилась. И сейчас живет в Москве, ездит на этом самом поезде, а иногда и на самолете летает. Но в то же время я очень боялась стать такой же, как мама. Мне хотелось быть правильной обычной девочкой, девушкой, которую однажды сосватают прекрасному молодому человеку, и мы будем жить долго и счастливо. Спокойно и размеренно. Я буду заниматься хозяйством, растить детей и ни за что на свете не буду ходить в лимонных брюках или выбривать затылок. А еще не буду красить губы красной помадой, а веки – синими тенями. Мне всегда хотелось стать обычной. Мама же была дивой.

Она заходила в редакцию и сразу шла к шкафу, где хранились подаренные бабушке и в целом редакции напитки. Мама выбирала коньяк. Просила секретаршу сварить кофе. Пила кофе с коньяком. Наслаждалась. Думаю, настраивалась, как артист перед выходом на сцену, к публике. После этого шла по центральной улице, кивая соседкам. Те предпочитали скрыться за воротами. Бабушка в это время уговаривала меня открыть задвижку и выйти из сарая. Мама приехала, подарки наверняка привезла. Хотя бы поздороваться. Иначе не вежливо. Это на меня действовало. Да, вежливость надо проявить. Я выходила из сарая, покорно ждала, когда мама появится в калитке, говорила «здравствуйте» и тут же снова пряталась в сарае, задвигая щеколду. Потому что даже встретиться на одном дворе с такой матерью – позора не оберешься. Мама же, размахивая вином с базара и бутылкой коньяка из редакции, отправлялась на летнюю кухню, куда тут же сбегались соседки. Сплетни сами себя не принесут. Как и заказы, которые мама везла из Москвы, от лекарств до краски для волос.

А однажды мама получила новую характеристику: «немножко убийца». Конечно, это была случайность. Мама тогда пульнула чемодан не в тетю Тому, а в Артурчика. Тот как раз прибежал за заказом – очень хотел носки, высокие. И майку, которая вроде как под рубашкой носится. И рубашку белую тоже. Мама обещала привезти. Артурчик дежурил на вокзале почти каждый день, потому как даже бабушка пожимала плечами – ей-то откуда знать, когда заявится ее дочь. Он измотал тетю Тому расспросами – из какого вагона чаще всего выходит Ольга, где лучше стоять. Тетя Тома просила его уже отстать наконец. И в тот момент, когда Артурчик потерял надежду получить майку, носки и рубашку, в него прилетел чемодан. Прямо в голову. От неожиданности он упал под голубую ель и потерял сознание, что неудивительно. Голубые ели были огорожены мраморным палисадником, который должен был придавать им значимость. Артурчик упал головой прямо на мраморное ограждение. Мамин чемодан, отскочив от головы несчастного, подломил голубую ель. А их было всего пять на перроне. И все пять жители села бережно хранили, можно сказать, оберегали. Как символ вокзала. Ходили даже легенды, предсказания, что вокзал рухнет, когда рухнет первая ель. К слову, так оно и вышло. И, конечно же, во всем винили мою маму, ее дурную руку и дурную славу – где она появится, жди беды.

Артурчика увезли в городскую больницу с сотрясением мозга. Ель подвязали в надежде, что та возродится. Сплетницы у всех спрашивали, как такое случилось. Но тетя Тома твердила: «Ольга приехала, она виновата, ель сломана, жди-пожди беды». Мама отвечала, что просто хотела выйти из поезда и вообще не видела, куда кидала чемодан. А в нем, между прочим, книги для школьной библиотеки, а не абы что. Как библиотека без новых книг? А она в дар привезла.

Артурчик вроде как поправлялся в больнице, мама договорилась, что его осмотрят лучшие врачи и проведут лучшее обследование. Артурчику сделали какое-то новомодное исследование головы, но мозгов не обнаружили. Это так моя мама шутила. А книги – да, оказались очень полезными для школьной библиотеки. Откровенно говоря, за книги волновались больше, чем за здоровье Артурчика, удивляясь, как он вообще мог выжить, после Ольгиного-то чемодана. По всем легендам выходило, что не должен был. Верная смерть. А тут выжил.

– Ну, как всегда! – кричала мама. – Опять я во всем виновата! Ну где логика-то?

Про маму опять начали шептаться. Называть «немножко убийца». И соседки, даже самые заядлые сплетницы, стали переходить на другую сторону дороги, едва ее завидев. Я в силу возраста не знала всех подробностей, но прозвище «немножко убийца» слышала. Так что на всякий случай запиралась в сарае. А вы бы как поступили? Мне было восемь лет, и я была вынуждена думать о собственной безопасности. И вообще мечтала, чтобы меня сосватали за Эдика, того самого, который потом меня вроде как «украл» в невесты. Он мне очень нравился. Мама же опять сообщила, что мы уезжаем.

– Бабушка, а что должна сделать девушка, чтобы ее сбросили в Терек, даже если она не хочет? – спросила я.

– Никто не имеет права устраивать самосуд. Это все в прошлом. Сейчас другое время, – ответила бабушка.

– Жаль, – ответила я.

Да, я хотела остаться жить с бабушкой в селе. Выйти замуж за Эдика. Бегать на базар, на вокзал. И совсем не хотела уезжать с мамой. И если бы был хоть малейший способ этого избежать, я бы им воспользовалась.

С другой стороны, сидя в сарае, я думала, как такое возможно? Все ждали приезда мамы, отправляли ей письма и телеграммы с просьбой что-то привезти из Москвы. Мама никому никогда не отказывала, не брала деньги, и ее все равно все осуждали. Боялись, да. Восхищались, тоже да. Но все равно осуждали. Мама ходила по селу как прокаженная, проклятая. Многие переходили на другую сторону дороги, закрывали ставни в домах, даже ее школьные подруги от нее отреклись. Как она это выдерживала, я не знаю. Потому что сама от нее отреклась, запираясь в сарае, чтобы ее грехи, о которых я толком не знала, но без конца слышала от соседок, не перекинулись на меня. А в селах за грехи любого члена семьи отвечает вся родня. Да, бабушку уважали, меня обожали, но кто знал, когда это изменится?

Артурчик, кстати, получил в качестве компенсации и рубашку, и носки, и белые майки. Мама с него ни копейки не взяла. Как и за лечение, которое ему оплатила. Тут все в селе начали подсчитывать: лучше бы Артурчика оставить совсем без мозга, дешевле бы вышло, а на деньги, потраченные на лечение, лучше было бы… тут мнения разделялись. Легко считать деньги в чужом кармане.

Мама же, в отличие от меня, терпеть не могла базары. Даже московские. Всегда все покупала в магазинах. Наверное, это тоже как-то связано с ее детством, но она об этом никогда не рассказывала. Впрочем, кое-что я помню из своего детства. Мама если и шла на сельский базар, то только чтобы позлить односельчан. Она все-таки всегда была прирожденной актрисой, и ей нужна была публика. А где еще сыщешь благодарных зрителей, как не на базаре? На окраине села, где теперь жила бабушка, ей было скучно. Соседки, увидев мамино нижнее кружевное белье на веревке во дворе, прибили к воротам обереги, которые мама, совершенно не страшась насланных ужасов, сорвала. Бабушка, к которой соседки подходили и просили не вывешивать на просушку после стирки срам, чтобы дети не увидели, только закатывала глаза и разводила руками. Что она может поделать? Даже духи бессильны. И заговоры тоже. Сами видите. Женщины кивали. Ничего на эту Ольгу не действует.

Мама, собираясь на базар, тщательно красилась по московской моде: синие тени, стрелки до висков, губы и так далее. Начес на голове такой, чтобы дыбом стоял. Надевала самую вызывающую из всех возможных одежду, брюки обязательно. Чтобы при ее появлении на базаре все дружно замолкли и нависла бы такая тишина, что даже комар боялся пискнуть. Да что там, собаки, которые всегда крутились вокруг базара – их подкармливали, – дружно ложились кверху лапами, едва завидев Ольгу. Ну, в этом я ничего странного не видела. Мама покупала несколько кусков мяса и скармливала их псам. Конечно, они после этого от счастья забывали как лаять.

Бабушка Белла всегда была рада моей маме. Это я точно помню. Она называла ее «детка» и гладила по голове. Мама покорно устраивалась в ногах бабушки Беллы и подставляла голову. Однажды мы с мамой встретились под прилавком бабушки Беллы. Так себе ощущение. Я прибежала на вокзал, где мы условились встретиться компанией. Но Лариска, тараща глаза, сообщила мне, что сейчас на базар придет моя мама. Поскольку Лариска очень страшно таращила глаза, мне не пришло в голову ничего лучшего, чем спрятаться под прилавком бабушки Беллы. Бабушка Белла не спрашивала, зачем мне понадобилось посидеть между ее сумок с соусами. Но тут меня увидела мама.

– В прятки играете? – спросила она.

– Нет, от тебя прячется, – ответила за меня бабушка Белла, поскольку я онемела от ужаса.

– Ну, как дела в школе? Ты в каком классе? – уточнила мама. Она всегда забывала, в какой класс я перешла. День моего рождения помнила, подарки всегда присылала, но, боюсь, год моего рождения точно забыла и не знала, сколько мне лет. С цифрами у моей мамы всегда были странные отношения. Она блестяще играла в преферанс, мухлевала в покере, ей чуть-чуть не хватило до гроссмейстера в шахматах, но к родным людям ее память на числа не имела никакого отношения. Она до сих пор считает, что мне где-то тридцать, ну, может, тридцать пять лет. И ей приблизительно столько же. По внутреннему ощущению.

– Мальчик уже есть? – спросила мама, решив, что я уже подросток.

Я вжалась в стенку прилавка. Это же позор – такое спрашивать! Точно все узнают, и тогда меня сбросят с обрыва в Терек. А в Терек я то очень хотела, то не очень. Бабушка Белла собиралась было ответить за меня, но тут к ней под прилавок залезла тетя Варя. И когда уже устроилась, сказала: «Ой».

– А ты с кем в прятки играешь? – уточнила моя мама.

– С тобой, с кем же еще? – ответила бабушка Белла, поскольку тетя Варя проглотила язык и смотрела то на меня, то на мою маму. Я тоже проглотила язык, еще и забыла, как дышать. Только бабушка Белла спокойно продолжала гладить голову моей мамы, а та лежала на ее коленях, будто это было самое лучшее место в мире. Наверное, так оно и было для моей мамы.

– Услышала, что я приехала, поэтому спряталась? – уточнила моя мама у тети Вари.

Та кивнула и всхлипнула.

Тетя Варя была одноклассницей моей мамы и считалась близкой подругой. Они просидели за одной партой всю школьную жизнь, и из-за моей мамы у тети Вари всегда были одни неприятности. Именно поэтому, узнав, что в село приехала Ольга и сейчас она на базаре, тетя Варя, оказавшаяся здесь в то же самое время, решила спрятаться под прилавком бабушки Беллы. Зная, что та никого никогда не выдаст.

– Ладно, какое еще я проклятие могу принести в село? – деловито поинтересовалась мама. – Что новенького придумали?

Каждый приезд мамы сопровождался многочисленными предсказаниями, она непременно должна была принести что-то ужасное. Ливень, град размером с куриное яйцо, сход лавины, выход Терека из берегов. Короче говоря, все возможные стихийные бедствия. Разве что извержение вулкана не прогнозировали, потому что в тех местах вулканов не находилось. Вообще ни одного. Но если бы нашелся, его бы точно назвали Ольгой, в честь моей матери, которая насылала на село стихийные бедствия.

– Говорят, канатка рухнет и лавина сойдет в ущелье, – призналась тетя Варя.

– Канатка каждый год ломается, и лавина каждый год сходит, – хмыкнула моя мама.

– А еще нас всех затопит в конце лета, – продолжала тетя Варя.

– Как и всегда. Нас всегда смывает в конце лета. В конце августа, точнее. Разве ты забыла? Такое время года. Гнилое. Все гниет. Ты же помнишь, если порежешься, рана еще месяц не затянется. Если заболеешь, месяц лечиться будешь.

– Да, я знаю. Ты мне ногу в августе сломала, я потом полгода в гипсе ходила.

– Ногу ты сама себе сломала, – отмахнулась мама.

– Потому что за тобой в город мертвых пошла, полезла в башню и свалилась прямо на скелеты. Как вспомню, до сих пор вздрагиваю, – тетя Варя поерзала.

– Я тебя туда не заставляла лезть, – напомнила мама.

– Только сказала, что всем расскажешь, что я с Тамиком целовалась, – возмутилась Варя. – Как это называется? Я слово забыла!

– Шантаж, – подсказала я.

– Точно! Твоя мать – шантаж!

– Шантажистка, – поправила я.

– Неважно, она мне всю жизнь испортила! Спасибо Сослану, который не побоялся взять меня замуж! Меня тоже считали проклятой из-за этой! Потому что я была ее подругой! – тетя Варя ткнула пальцем в мою маму.

– Значит, меня тоже могут взять замуж? – уточнила деловито я.

– Конечно! – заверила меня горячо тетя Варя.

– Господи, чем забита твоя голова? Или ты настолько глупая? – удивилась моя мама. – Если глупая, тогда понятно твое поведение. Тогда все объясняется. Почему я решила, что у тебя есть мозг?

– Не обращай внимания. Она и про меня так говорила. У нее все глупые, кроме нее самой, – успокоила меня тетя Варя.

– Ладно, а сейчас-то ты чего от меня прячешься? – уточнила у нее мама.

– Сослан сына хочет. У нас уже две дочки, – призналась тетя Варя.

– Я теперь еще и за наследников отвечаю? – рассмеялась мама.

– Нет, но соседки говорят, что, если тебя увижу, опять рожу девочку, – ответила тетя Варя.

– Ну, поздравляю, увидела, родишь девочку. Если она будет такая же красивая, как две старшие, это счастье, – улыбнулась мама.

– Ааааа! – закричала тетя Варя и, выбравшись из-под прилавка, побежала домой.

После этого тетя Варя бегала ко всем гадалкам и знахаркам, пытаясь снять проклятие. Но ровно в срок снова родила девочку – такую же красивую, как и старшие. Здоровую. Мама отправила ей посылку с подарками. Чего там только не было: и бутылочки, и соски, и погремушки. Тетя Варя чуть не плакала, разглядывая содержимое. В посылке было и письмо для Сослана – он тоже был одноклассником мамы. Тетя Варя письмо не читала, чтобы не переживать. А Сослан очень, видимо, переживал. Больше не просил мальчика и пылинки сдувал со своих дочек и жены. Мама умела быть убедительной. Или ее слава «женщины, приносящей несчастья, беды, природные катаклизмы» уже работала на нее. Неважно. Главное, что тетя Варя и Сослан жили счастливо. Девочки росли умными, красивыми и здоровыми. А что еще надо?