Новости в селе всегда догоняют одна другую. Тут события наслаиваются, иногда подменяя друг друга. Сплетни переплетаются, связываются в одно целое, и уже не знаешь, что правда, а что додумано. Но звучит все всегда красиво и складно, поэтому веришь. Иначе чему еще верить, если не легендам? Вот одна из таких. Что из нее брать на веру, не знаю.

Из города пришло постановление построить в селе, которое считалось ударником производства, образцом для подражания, передовиком и так далее, храм для верующих. Только не уточнялось, какой именно храм и для верующих какой конкретно конфессии. Село исторически считалось мусульманским, хотя большинство жителей исповедовали христианство. В городе было много православных храмов. Но мусульманское кладбище и руины мечети в отдаленном селе на берегу Терека начали привлекать внимание историков и туристов. Тогда спустили распоряжение сверху. Когда построят храм, заасфальтируют дорогу в город. Для расширения туристического направления и уважения к чувствам верующих. С чего вдруг в советском селе, отрицающем любую веру, кроме веры в светлое коммунистическое будущее, потребовался храм, в спущенном сверху постановлении не уточнялось. В сельсовете же привыкли не задавать лишних вопросов. Храм так храм. Дорога важнее. Асфальтированная дорога до города тем более. Уже сколько лет просили, но в горсовете не находили важным укладку дороги, а тут нашли. Осталось решить, какой именно храм имеется в виду. Решили, что православный, а какой еще? Не буддийский же. А про другие конфессии в тех краях вообще не слышали. Из сельсовета пришла делегация к бабушке Марусе, которая была русской и точно могла что-то знать про храмы. Ей было много лет, чуть ли не сто, как говорили, и она была не совсем местной. То есть приехала из города в село, выйдя замуж за местного жителя. Муж бабушки Маруси давно умер, да она и сама мечтала отправиться вслед за супругом, и вот опять не дали.

Только бабушка Маруся в очередной раз решила умереть – даже помылась, все чистое надела, на кровать легла красиво, – как опять в дверь настойчиво постучали. Бабушка Маруся решила не открывать. В прошлый раз она точно так же решила спокойно умереть, постучали в дверь. Тогда на пороге стояла ее внучка с какими-то детьми, которых бабушка Маруся видела впервые в жизни. Да и внучку, откровенно говоря, не особо помнила. Кажется, средняя, от дочери. Кажется, Вера. Внуков бабушка Маруся видела редко и не могла припомнить, сколько их у нее в точности. Детей пятеро, нет, трое. Двое умерли совсем маленькими. Но бабушка Маруся всегда говорила, что пятеро. Как не считать-то? Не рожала она их, что ли? Иногда представляла себе, какими бы они выросли, кем бы стали. Разговаривала с ними во снах и наяву. Особенно часто со старшей дочкой, Светочкой. Та дожила до трех лет и умерла от менингита. Никто не знал, как так случилось. Бабушка Маруся помнила, что ее Светочка была очень умной, развитой не по годам. Рано начала говорить и смотрела всегда, с самого рождения, как взрослая. Не было у нее никогда младенческого взгляда. Она должна была расти умной девочкой, стать рассудительной девушкой и мудрой женщиной. Почему именно с ней такое случилось? Врачи пожимали плечами. Тетя Маруся не понимала, что они ей объясняют, только уловила, что эта болезнь таится в мозгу. Но как в такое поверить? Ее Светочка была умнее многих сверстников. Инфекция? Так все болеют, почему именно у ее Светочки инфекция зародилась в голове?

Маруся рожала других детей, но эту дочь никогда не забывала. И уже в старости всегда с ней советовалась. Она верила, что Светочка выросла, пусть не на земле, а там, на небесах, и стала очень умной и рассудительной. И та вроде бы ей всегда отвечала. Тетя Маруся в это верила. Говорила, Светочка ей приснилась и сказала то-то или то-то. Никто не спорил. Да и как станешь спорить, когда мать, потерявшая ребенка, спустя десятилетия все еще с ним разговаривает?

А вот Илюша никогда не приходил к ней во снах. Она его не представляла взрослым. Да она его и не успела увидеть. Родился мертвым. Ей его даже не дали подержать, хотя она и умоляла, хоть на секундочку. Илюша – так она его сама назвала, никто об этом имени не знал, – с ней не разговаривал, не снился. Оно и понятно. Если у Светочки была могила на местном кладбище, куда тетя Маруся ходила регулярно, то у Илюши даже могилки не было. Его унесли неизвестно куда. Маруся пыталась узнать, но бесполезно. Ей все советовали поскорее забыть о трагедии. Она еще молодая, родит еще детей. Так и случилось. Вроде как забыла и родила детей. Которые ей не были так близки, как покойная Светочка. С ними даже поговорить не о чем. А к старости так уж и вовсе стала забывать и имена, и лица. Они у нее в голове путались. Только Светочку отчетливо помнила, какая она была младенцем, малышкой в коляске. Бабушка Маруся рассказывала соседкам, что ее Светочка сделала прическу, ходит в модной одежде. Так она ее во сне увидела. И опять с ней разговаривала. Дочь всегда даст нужный совет. Только один раз бабушка Маруся не договорилась с покойной дочерью. Когда попросила найти на том свете Илюшу, брата. Светочка вроде как исчезла и долго не появлялась – ни в видениях, ни во снах. Маруся решила, что Светочка ревнует к брату, как случается у старших детей. И пообещала больше не просить за Илюшу. Тогда дочь снова стала приходить к маме.

Все в селе знали, что у бабушки Маруси в голове все спуталось, и живые дети, и умершие. И внуки, которые есть и которые могли бы быть. Отчего-то те, которые могли бы, бабушке Марусе казались красивее, умнее, за них она больше переживала. Твердила соседкам, что ее Светочка вышла замуж, родила мальчика, а помочь ей некому. Мол, девочка из сил выбивается. Потом ей приснилось, что Светочка родила девочку, и опять она беспокоилась: она там совсем одна, теперь уже с двумя детьми. Как справляется, кто ей помогает?

Никто в селе не смел спросить, а кто муж-то у Светочки? Может, святой дух? Все знали, когда нельзя переходить черту, когда лучше поддержать в фантазиях. И все поздравляли бабушку Марусю сначала с внуком, потом с внучкой. Ей было приятно, она радовалась. Вязала крючком одеяльца, пинетки, что-то шила, была занята. Эти занятия не позволяли ей скатиться в безумие. Иногда она прозревала. Смотрела на связанные пледы, пинетки, чепчики и раздавала соседям, у которых были маленькие дети. А потом все начиналось снова. Маруся опять видела во сне свою Светочку.

– Вера? – спросила бабушка Маруся, вглядываясь в лицо внучки.

– Таня я, бабуль. Ты что, забыла меня? – Таня уже бойко зашла в дом и прикрикнула на детей, чтобы не залезали на кровать и не скакали. Дети сделали ровно наоборот: залезли и стали скакать. Потом Таня объявила, что развелась с мужем, ей совершенно некуда податься, на мать она рассчитывать не может, а сейчас лето. Путевки в лагерь детям не достать, даже билеты на поезд еле вырвали. И она буквально на недельку приехала, передохнуть. Все-таки развод, разбитое сердце и так далее. Прости, бабуль, что не предупредила. До последнего не знала, достану ли билеты. Но ты же не прогонишь?

Бабушка Маруся сказала, что не прогонит, и пошла на кухню готовить. Заодно вспомнить, как зовут, получается, правнуков и от какого мужа ушла Вера, тьфу, то есть Таня. Вера – это дочь, тоже в разводе. А Таня – внучка, все верно. Но откуда уже трое детей? Не спросишь ведь. Наверняка сообщали, а она забыла. Дети тем временем носились по двору, орали как ненормальные и роняли то стулья, то еще что-нибудь. Бабушка Маруся громких звуков не выносила. А от падающих стульев у нее разболелась голова.

– А ну, тихо! – Она вышла из кухни и прикрикнула на детей. Те замолчали на секунду и снова начали бегать и вопить. Что ж, бабушка, которую они видели впервые в жизни, была им не указ. Тогда бабушка Маруся вошла в дом и растолкала внучку, успевшую завалиться на кровать прямо в той одежде, в которой приехала, что для бабушки Маруси означало лишнюю стирку всего постельного белья и покрывала. Кружевная салфетка, лежавшая на вздыбленной и поставленной уголком подушке, валялась на полу. Таня похрапывала. Бабушка Маруся всю жизнь страдала от храпа супруга, не знала уже, как от него укрыться. Только после его смерти начала спать спокойно, а тут на тебе – снова-здорово.

– Угомони детей, – велела она внучке.

– Ага, сейчас, пять минуточек посплю, – ответила Таня.

Бабушка Маруся приготовила ужин, усадила всех за стол. Но Таня что-то похватала и убежала на почту – срочно звонить. Дети поели, побросали грязные тарелки и тоже убежали. Бабушка Маруся совершенно отвыкла от такой невоспитанности. Встала мыть посуду. Когда она зашла на огород, то обомлела: грядка клубники была разворочена, в кустах малины зияли дыры. А главное, ее гордость, ее радость, отдушина – парник, в котором она выращивала баклажаны и кабачки, – безнадежно сорван.

– Вера, я тебе всегда рада, но так не могу, – заявила бабушка Маруся вечером внучке.

– Бабуль, я Таня, – напомнила внучка. – Но это же твои правнуки. Ты что? Разве так можно?

– Танюша, нужно. Мне нужно, – резко ответила бабушка Маруся.

Уже утром Таня стояла на вокзале с детьми, уезжая восвояси.

При чем тут базар? Дом бабушки Маруси находился рядом. Можно сказать, первым по дороге. И к ней всегда можно было зайти, в любое время: перекусить, сварить кофе на летней кухне, посидеть во дворе, оставить товар на хранение, если требуется. Просто зайти и помолчать, если нужно. А такое всегда нужно после шумного дня на базаре. Бабушка Маруся была всем рада. Именно у нее был вроде как еще один базар. Торговцы оставляли во дворе на большом столе непроданные товары, которые завтра уже не выложишь, заходили соседки, забирали помидоры или огурцы, деньги оставляли здесь же, на столе, кто сколько мог. Оставшийся кусок пирога, форель, кусок мяса… Завтра новый день, новый товар. А этот, оставшийся, всегда находил применение во дворе бабушки Маруси. На летней кухне, открытой для всех, всегда стояли турка, кофе, сахар. Какие-то сладости. И каждый из приходивших в дом считал своим долгом пополнить запасы.

Но самое ценное, что было в этом доме, – тишина. Бабушка Маруся не приставала с разговорами, да и остальные соблюдали негласные правила. Если видишь, что кто-то сидит во дворе и пьет кофе, пройди мимо, дай человеку насладиться тишиной и одиночеством. Некоторые уходили в огород и делали то, что успокаивало нервы: кто-то копал картошку, кто-то поливал, кто-то выпалывал сорняки. Не для бабушки Маруси, для себя. Чтобы лучше думалось, чтобы погрузить руки в землю и напитаться силой, чтобы, наоборот, отдать земле накопившиеся горести. Бабушка Маруся любила такую жизнь, любила, когда к ней в дом приходили с базара и отдыхали. А тут вдруг Таня с детьми. И никто не заходит. Не хотят мешать – дети, внуки, это ведь святое. Как помешать? И за один день рухнул весь отлаженный механизм. Негде было оставить картошку, некому отдать пирог, некуда пристроить помидоры. Еще соседки подходили к воротам, видели, что по двору бегают дети, и не заходили. А ведь так рассчитывали на помидор и огурец.

Когда внучка уехала, жизнь потекла своим чередом. И бабушка Маруся снова собралась спокойно умереть. Натопила печку уже на зимней кухне, переоделась в чистое и написала распоряжения – дом отдать в собственность базара. Пусть люди пользуются домом, двором. Если кому негде – пусть живут. И легла умирать. И тут опять стук в дверь. Бабушка Маруся решила не открывать, помня, чем это закончилось в прошлый раз. Но стук повторился, очень настойчиво. Родственники так не стучат. Это был другой стук. Официальный. Бабушка Маруся, кряхтя и поругиваясь, встала и пошла открывать. На пороге стояла целая делегация из сельсовета. Очень торжественная. Бабушка Маруся вывела всех во двор, в доме они бы не поместились.

Нет, она не испугалась, хотя на базаре потом твердили, что испугались все – с чего вдруг столько людей из сельсовета наведались к бабушке Марусе? Наверняка про базар хотят узнать. Может, преступления какие. Базар ведь дело такое, денежное. Тут у многих могут быть интересы. А бабушка Маруся вроде как всех знала. Она всех знала, но давно ничего не боялась. И вообще умереть спокойно хотела. А тут опять не дали, побеспокоили. И было бы ради чего!

– Скажите, а вы крещеная? – спросил, помявшись, глава сельсовета Казбек Альбертович.

– Казик, это ты? – прищурилась бабушка Маруся. – Растолстел, что ли?

– Да, это я, – ответил Казбек Альбертович. Бабушка Маруся его еще младенцем знала.

– Так что ты спрашиваешь? Как Роза? Не болеет? Не обижаешь ее? Не обижай, она хорошая девочка. Не понимаю, зачем за тебя вышла? Такая вроде бы умная была. Передавай ей привет. Давно ее не видела. Пусть заходит.

– Хорошо, спасибо, передам, – откашлялся Казбек Альбертович. – Так что, бабушка Маруся, вы крещеная?

– Конечно, как иначе? – удивилась бабушка Маруся. – За это теперь тоже в тюрьму сажают? Так я младенцем была, меня еще моя бабка покрестила. Вон, и икона ее стоит. Уничтожите? Так это грех большой, если что. Иконка-то старая, восемнадцатого века, давно в нашей семье. А вдруг ценность представляет для нашего советского государства?

– Это хорошо, – заявил радостно глава сельсовета. – И про иконку, и про ценность!

– Что-то я плохо слышать стала с годами. Хорошо, говоришь? – Бабушка Маруся все прекрасно слышала, но иногда прикидывалась тугой на ухо.

– Конечно, хорошо. А вот вы нам расскажите, что такое храм, – попросил Казбек Альбертович.

– Так церковь называли. «Храм» от слова «хоромы» произошло. Большое сооружение. Там и молитвы, и трапезная, – ответила бабушка Маруся.

– То есть это православная церковь, правильно? – уточнил глава сельсовета.

– Да, у католиков – «костел» вроде бы. «Собор» – это для епископов, архиепископов. Не помню точно, забываю все.

– Так «храм» – это точно православный? – уточнил Казбек Альбертович.

– Конечно, а какой еще? – удивилась бабушка Маруся.

– А у вас крестик есть? – спросил глава сельсовета.

– Есть, конечно, но он не ценный, серебряный, совсем маленький.

– А икона очень ценная?

– Думаю, да. Еще моя бабушка ее за собой всегда возила, в несколько слоев ткани обернув, – ответила бабушка Маруся.

– Вы сможете ее отдать на нужды новой советской церкви? – спросил строго глава сельсовета.

– Можно подумать, меня кто-то спросит, – пожала плечами бабушка Маруся. Она вошла в свою комнатку и сняла со стены иконку. – Забирай сейчас. Случилось что? С Розой? С чего тебе икона-то понадобилась? Если для молитвы, так слова надо знать, которые читать. Эта икона – Богородица, значит, ей нужно читать. Но молитву я уж и не припомню. Знаю, что бабушка моя у Богородицы всегда за детей просила и за семейную жизнь. Так у вас что-то с Розой?

Глава сельсовета торжественно взял икону и понес ее на вытянутых руках, не ответив. Бабушка Маруся покачала головой.

Церковь построили в рекордные сроки рядом с Домом культуры имени Ленина и площадью Ленина, на которой стоял памятник Ленину. На базаре ходили разговоры жарким шепотом. Никто ничего не понимал. Село исторически мусульманское. Кладбище, старая его часть, – мусульманское. Развалины – мечети. Могли бы учесть исторические традиции, хотя и напрочь забытые. Но городу, оказалось, виднее, так что православную церковь, новодел, возвели между главной и вокзальной площадями. Навезли каких-то наляпанных икон, развесили по стенам. А главный артефакт, ту самую икону бабушки Маруси, повесили над входом. Туристы приезжали, смотрели. Местные в церковь не заходили. Туристов же запечатлел приехавший фотограф из городской газеты – репортаж назывался «Сохраняя народные традиции». Может, туристы и полагали, что это достопримечательность, местные же жители верили в обереги, проклятия, заговоры, травы и прочую магию. А в корявые иконки не верили. Все матери твердили, что их ребенок лучше нарисует.

Спустя пару месяцев в селе объявили общий праздник. Надо было готовиться. В церковь из города собирались привезти новый, только что отлитый колокол, чтобы повесить на колокольне и чтобы звонарь отбивал каждый час. А еще, так сказать, торжественно открыть новый храм. В селе все слегка напряглись. На выстроенной церкви как-то про колокольню забыли и ее попросту не было. Где взять звонаря, умеющего бить в колокола, тоже не знали.

Опять же, никто не имел ни малейшего понятия, как проводить торжественное открытие храма. Ладно бы Дома культуры – там все понятно. Красная ленточка, ножницы, перерезать. Дети с гвоздиками, выступление местного ансамбля народного танца. Плюс подтянуть учеников музыкалки – сыграют что-нибудь и споют. Общее собрание жителей села устроили на базаре. А где еще? Надо ведь было еще местных убедить не шарахаться от церкви как черт от ладана. Даже бабушка Маруся обходила новодел стороной, усердно крестясь. Уже оказавшись на базаре, хваталась за сердце и рассасывала таблетку. И так каждый раз. Хоть на базар не ходи. Местные женщины детям на всякий случай закололи булавками от сглаза брюки, юбки, рубашки, младенцам повязали красные нити на запястье – тоже от сглаза. И не разрешали бегать вокруг новой церкви. Так, на всякий случай. Кто ж знает, как она с развалинами мечети договорится?

В селе верили, что у каждого строения есть душа. Иначе почему в один дом прилетает молния или один сарай сгорает, а другому хоть бы хны? Верили, что дома умеют защитить хозяев – вдруг дверь оказывается открытой, когда всегда была запертой. И надо же, в это самое время уголек из печки выскочил. Что-то сгорело, но никто из людей не угорел. Местные жители даже хотели скинуться и пригласить из города гадалку-знахарку-ведунью, чтобы на новое здание заклятие от злых духов наложила. В общем, у всех были страхи и сомнения.

Казбек Альбертович вышел на середину базара и обозначил все проблемы, как есть. А чего скрывать? Все равно все узнают. И просил поделиться советами, как все лучше сделать. Причем срочно. На базаре собрались почти все жители. Скорее для развлечения. Редко когда сельсовет просит совета у жителей. Он вроде как только распоряжения передает. Да и Казбек Альбертович выглядел уж совсем уставшим и перепуганным. Он все же был свой. Не только бабушка Маруся его во младенчестве на руках держала. Бабушка Белла тоже. А своих в селе не бросают в трудную минуту. Так что жители принялись обсуждать, как срочно выстроить колокольню, провести торжественное открытие храма и не дать Казику, как в селе называли Казбека Альбертовича, лишиться своего поста. Лучше свой во главе сельсовета, чем чужак.

С открытием разобрались быстро: делать так, как всегда. Дети, гвоздики, ленточка, танцы, ансамбль осетинских гармошек. Всем всегда нравится. Никогда не было нареканий. Наоборот, на конкурсы в город отправляли и ансамбль танца, и ансамбль осетинских гармошек. Хор тоже хорошо. Замечательный хор. Только что петь? Национальные песни вроде как не подходят. Тогда руководительница хора Елена Ивановна призналась, что учила с детьми «Аллилуйю», что переводится как «хвалите Господа» или «слава Богу». Очень красивая песня. А капелла. Точно подойдет. Казбек Альбертович поймал какого-то мальчонку, крутившегося на базаре, и велел обежать все дома и срочно вызвать хор на базар. Он хотел лично услышать песню с непонятным названием. Детей собрали. Елена Ивановна всех выстроила. Дети быстро оценили ситуацию и попросили за внеплановую репетицию мороженое. Казбек Альбертович кивнул и обещал каждому по мороженому.

Дети спели отлично. Даже бабушка Маруся прослезилась и сказала, что очень красивая песня, подходит более чем. Поскольку бабушка Маруся и Елена Ивановна были русскими женщинами, Казбек Альбертович решил, что им лучше знать, что петь. Но песня действительно была красивой и вполне подходящей. А дети пели, как ангелы. Еще бы. За мороженое они и на бис могли спеть не хуже.

Главная проблема все-таки заключалась в колокольне. Но жители сплотились и решили совместными усилиями возвести уж как получится. Казбек Альбертович обещал за помощь дополнительную поставку комбикорма. А комбикорм – то, чем кормят животных в селе, – это даже лучше, чем мороженое для детей. Так что ударили по рукам – колокольню построят в обмен на комбикорм. По три мешка каждому.

Женщины тоже подключились. Надо ведь гостей встретить, приветить, столы можно прямо здесь, на базаре, накрыть, чтобы далеко не ходить. Да и детей после выступления накормить надо. Ситро купить, например. Дети, услышав слово «ситро», загалдели. Ситро – это счастье невозможное. Особенно если «Буратину». Для взрослых «Тархун», а для детей «Буратину». Все называли именно так, с окончанием «у». Казбек Альбертович махнул рукой, мол, давайте, предлагайте. Женщины попросили дополнительную муку – и пшеничную, и кукурузную, – сахар-песок и шампунь. Давно ведь не завозили. Мыло тоже было бы неплохо. Казбек Альбертович кивнул. Женщины ответили, что стол будет организован по высшему разряду: и пироги, и рыба, и барашка зарежут. Не извольте волноваться. Но Казбек Альбертович все еще волновался, только никак не мог ухватить мысль, что упустил, чего еще не хватает? Дети, ленточки, выступления, песни, танцы, гвоздики… Вроде бы все учли.

– А кто будет в колокол звонить? – крикнул Алик. Этот мальчишка всех доводил до белого каления. Маленький, юркий, но очень уж умный. И язык впереди него бежал. Все молчат, пока взрослые обсуждают важные вопросы, а этот всегда выкрикнет. Кто мороженое попросил? Конечно, Алик, кто же еще. И насчет ситро тоже наверняка он подговорил. Но вроде как не для себя выгоду ищет, а для всех. Вот и сейчас. Только Казбек Альбертович выдохнул и немного расслабился, как снова Алик проблему создал, точнее, озвучил.

Казбек Альбертович обвел взглядом жителей. Те молчали. Никто в селе не умел звонить в колокол. Были разные таланты, но вот с колоколом никто обращаться не умел. Казбек Альбертович посмотрел с надеждой на бабушку Марусю, потом на Елену Ивановну, но обе развели руками. Бабушка Маруся только вспомнила, что нужно отбивать каждые полчаса. А Елена Ивановна заметила, что колокол – ударный инструмент, а у них в музыкалке из ударных только треугольник для малышей. Казбек Альбертович снова приуныл и поник плечами.

– Так пусть Артурчик звонит, – предложила бабушка Белла.

– Почему Артурчик? – не понял Казбек Альбертович.

– Так от него все равно никакого толку здесь, – ответила бабушка Белла. – Пусть сидит на колокольне и в колокол бьет. Хоть перед глазами мельтешить не будет.

– Почему я? Почему от меня толку нет? – возмутился Артурчик. – Не хочу я там сидеть! У меня и часов нет, чтобы следить!

Свои часы он успел снять и положить в карман брюк.

– Прадедушка его был последним муэдзином, – тихо заметила бабушка Белла. – Очень уважаемым человеком. Я тогда маленькая была, почти ничего не помню. Но моя бабушка дружила с дедушкой Артурчика. Говорила, что он был очень образованным человеком. Все религии уважал. Жаль, Артурчик совсем не в него пошел. Но, может, он хотя бы в колокол бить сможет? Прадедушка его очень красивый голос имел. Так чудесно пел. Бабушка всегда просыпалась, чтобы молитвы послушать.

– Бабушка Белла, вы самая мудрая женщина в этом селе! – воскликнул Казбек Альбертович. – Что можно придумать лучше? Правнук муэдзина, который распевал азан в мечети, пока ее не разрушили, теперь звонит в колокол в храме! Это же преемственность поколений, трудовая династия, можно сказать! Очень советский, правильный подход! Мы покажем, что стоим во главе прогресса: прадед – муэдзин, а правнук во всех смыслах перековался и сделался звонарем! Мы, то есть село, идем в ногу со временем, не отстаем. Все, решено. Артурчик будет звонарем! – радостно объявил Казбек Альбертович.

– Надо было мне тебя еще в школе прибить, – заметил Артурчик. Они с Казиком были одноклассниками.

– Кишка тонка, – ответил Казик, прямо как в детстве.

Артурчика единогласно назначили звонарем. Елена Ивановна беспокоилась за результат, как педагог, с профессиональной точки зрения. Говорила, что нужно хотя бы несколько репетиций. А вот так, с нуля, сразу правильно управиться с колоколом невозможно. Там ведь особый ритм, мелодика, нельзя просто бить как придется.

– Пусть на треугольнике потренируется, – ответил Казбек Альбертович. На том собрание и закрыли.

Открытие прошло успешно. Ансамбль танца станцевал, ансамбль осетинских гармошек сыграл. Хор спел «Аллилуйю». Столы ломились от еды. Дети заливались газировкой и объедались мороженым.

Бедная Елена Ивановна, назначенная общественностью педагогом Артурчика, учила с ним удары, объясняла тона. Тот уже ненавидел треугольник, поскольку занимался с младшей группой в музыкалке и у него получалось значительно хуже, чем у шестилеток. Елена Ивановна же в рекордные сроки пыталась изложить взрослому мужчине всю историю колоколен за несколько веков. Артурчик отставал от других учеников и по поведению. Ерзал на стуле, просился выйти и засыпал, улегшись на детской парте. Дети хихикали и отвлекались. Елена Ивановна очень переживала за «выступление» звонаря и настояла на том, что поднимется на колокольню вместе с ним, чтобы подстраховать, подсказать, отсчитать нужный размер и ритм.

Колокол привезли, но, как его поднять на колокольню, никто не знал. Крана не было. На веревках – ненадежно, да и вроде как так не делают, а как делают, никто не знал. Так что решили пока колокол оставить на земле. Артурчик подошел и ударил. Колокол, конечно же, молчал. Тогда колокол на веревках все же подняли чуть выше. Артурчик ударил еще раз. Опять ничего. Колокол доставили без языка! Видимо, даже в городе не знали, что нужно отлить не только сам колокол, но и язык. Или забыли. Чтобы избежать окончательного провала и позора, на площадь рядом с базаром снова вывели танцоров, а потом хор. Танцоры танцевали национальные танцы, а хор пел народные песни. Все вроде бы остались довольны. Но статья, которая должна была появиться в газете буквально на следующий день, так и не вышла. Артурчик радостно отказался от обязанностей звонаря. Елена Ивановна пила вино на глазах у детей, чего никогда себе не позволяла. Но сейчас имела на это полное право – она избежала главного педагогического кошмара. Испытать позор за ученика. А последние несколько дней этот кошмар преследовал Елену Ивановну и во сне, и наяву. Как Артурчик отбивает неправильно, и все это понимают. А она стоит и ничего не может поделать. Елена Ивановна никому бы не призналась, что всерьез подумывала совершить какой-нибудь демарш или, страшно сказать, преступление. Например, устроить небольшой пожар в церкви или что-то вроде того. Лишь бы Артурчик не начал бить в колокол. Так что, когда не обнаружилось языка, Елена Ивановна поверила во все высшие силы одновременно. Значит, они ее услышали. Нет, она не стала ходить в церковь, зато, каждый раз проходя мимо лежащего колокола, украдкой его гладила, вроде как благодарила.

Про отсутствующий язык Казбек Альбертович, конечно, в город доложил, но ответа не получил. Что было делать с колоколом, который так и лежал на земле, и храмом, было совершенно непонятно.

Казбек Альбертович каждый день приходил на базар и говорил, что пусть лучше его арестуют здесь, при людях. Тогда он сможет выкрикнуть то, что думает. Потом ведь не дадут сказать. А что он мог сказать? Кому интересен рассказ про колокол без языка? По всему, оказывалось, что он виноват. Да еще и эта непонятная «Аллилуйя». Оказалось, что ее в православных храмах не поют, чуждое произведение. Надо бы Елену Ивановну предварительно уволить, пока не дошло до разбирательства, но как? Без нее хор не хор. Ни на один конкурс не попадет. А так ведь – гордость села. Некого вместо нее поставить. Елена Ивановна сама подходила к Казбеку Альбертовичу и предлагала, мол, увольте меня задним числом. Тогда, может, проблема сама собой рассосется? Но Казбек Альбертович только отмахивался. Если Елену Ивановну увольнять, так его надо посадить в тюрьму. А кому это надо? Никому.

Казбека Альбертовича никто так и не арестовал. А про храм вроде как вообще забыли. Потом колокольню разобрали на дрова – даром, что ли, пропадать будут. Затем и саму церковь разобрали – все равно туда никто не ходил. Так и стояли две развалюхи: действительно историческая мечеть и православный новодел. И лежащий на земле колокол между ними. Колокол зарос вьюнками, травой, его никто с места не двигал. Он стал таким же артефактом, как деревянные скамейки на вокзале – огромные, с железными скобами, глубокие. Они стояли рядом с голубыми елями и тоже были выкрашены в голубой цвет. Ели засыхали, краска со скамеек давно облупилась от ветра, жары, ливней. Они постепенно становились блеклыми, ошметочными, как говорила про них моя бабушка. Колокол тоже стал ошметочным. Никому и дела не было ни до храма, ни до истории, ни до колокола. Поставили галку в нужных документах и забыли. А то, что и дела никому нет, так это в документах не указывают.

Только Елена Ивановна очень уж горевала. Она как-то близко к сердцу приняла проблему. Да и верила, что Артурчик научится стучать на треугольнике и примкнет к ансамблю. Настаивала на репетициях. Но тот так громко и невпопад стучал на треугольнике, что жители, особенно соседи, возмутились – невозможно это слушать. Может, прадедушка и был великим муэдзином, но Артурчику точно его способности не передались. Поэтому можно уже забрать у него треугольник?

Пока храм, постепенно разбираемый на дрова, не стал лишь воспоминанием, Елена Ивановна проводила в нем спевки хора. Она утверждала, что именно там чувствуется чистый звук и акустика. И до последнего не давала его разрушить. Кажется, храм услышал ее молитвы, пусть и новодельные иконы давно потрескались, пошли плесенью, а старинная икона была возвращена бабушке Марусе.

А потом случился страшный ливень, река вышла из берегов, утащив за собой двоих детей и троих взрослых, кинувшихся их спасать. Когда половина села ушла под воду, хор Елены Ивановны, репетировавший в церкви, остался цел и невредим. Никто даже не промок. Церковь ведь установили на холме, так что все воды прошли мимо. Никто не пострадал. Елена Ивановна тогда стала ярой защитницей храма, берегла его как могла, но дрова стоили дорого, везти из города затруднительно. Так что, когда зимой пришли лютые морозы, как летом – ливни, церковь окончательно разобрали. Жители имели полное право это сделать. Она была частично выстроена на средства селян. Да и сама Елена Ивановна, когда ей принесли связку дров, долго плакала, страдала невыносимо, мучилась совестью, но в конце концов сожгла дрова в печке. Храм храмом, а выживать нужно было здесь и сейчас. Да и обещанную дорогу от города до села так и не заасфальтировали.

Удивительно, но нам, уже следующему поколению детей, никто не рассказывал про эти страницы истории. Будто их и не было вовсе. В мое время ни в какие храмы никакой религии селяне не ходили. Гордиться особо нечем, в учебники столь редкую в этих местах историю села, мусульманского в христианском краю, не впишешь, но все же. Хотя бы бабушки могли рассказать внукам. Но все молчали.

Тот самый колокол – я его прекрасно помню. Мы, дети, если честно, считали его туалетом, так и использовали. У него был отколотый край, туда можно было забраться, если уж совсем приспичит. Кто-нибудь из подружек оставался снаружи караулить. То, что это колокол, мы и не подозревали. А сплетники молчали. Так часто бывает – кусок истории будто смывается ливнями. Не было такого. Никто не припомнит. А кто помнит – молчит. Только кусочек колокола никогда не зарастал цветами, вьюнами. Он выглядел прогалиной. Думаю, это был тот самый след руки Елены Ивановны, которая каждый день благодарила колокол, что он не стал участником ее позора.