Первое, что я сделал на следующий день, это отодрал доски от двери той единственной заколоченной комнаты, в которой только и мог исчезнуть Малый Человек, если он был существом из плоти и крови. Гвозди заржавели, филенки на двери были целы, в комнате лежал слой пыли на три пальца. Там никто не мог спрятаться, и я опять заколотил дверь. Потом я обследовал все комнаты в другом крыле и убедился, что спрятаться там негде. Над коридором, где я слышал шаги, был чердак, на котором тоже не было следов. Справа были двери в мою комнату и комнату хозяйки, слева – глухая стена и за ней парк.

От всего этого у меня начало кружиться в голове. Неужели действительно существует в мире что-то сверхразумное? С этим я, закаленный «афеист»[24], никак не мог согласиться.

Мне пришла в голову мысль, что стоит пойти в библиотеку и узнать наконец, что это за дикая охота, о которой мне было неловко расспрашивать хозяйку. Кстати, я надеялся отыскать там какой-нибудь старый план дома, чтобы потом начать методические поиски. Я знал, что в наших старых дворцах бывали порой так называемые «слуховые отдушины», то есть тайные пробоины в стенах. В них обычно замуровывали «голосники» – особой формы кувшины, усиливающие звуки, – и хозяин мог, находясь в другом конце дворца, хорошо слышать, что говорят гости либо слуги в этом конце.

Возможно, и тут было что-то подобное. Может быть, экономка ходила ночью на первом этаже, а шаги ее были слышны здесь. Это была слабая надежда, но чего не случается…

И я направился в библиотеку, которая размещалась в бельэтаже, между первым и вторым этажами, в отдельном крыле.

Редко мне случалось видеть такие запущенные комнаты. Паркет выбит, громадные окна в пыли, люстры на потолке в пыльных чехлах. Видимо, это была самая древняя часть дома, «замчище», вокруг которого потом возник сам дворец. Это пришло в мою голову, когда я увидел перед самой библиотекой странную комнату. И тут был камин, но такой огромный, что зубра можно было зажарить, и даже гнезда от рожнов еще остались на его стенах. Окна маленькие, из цветных стеклышек; стены грубо оштукатурены; на потолке перекрещиваются тяжелые квадратные балки, укрытые закуренной резьбою. А на стенах – старое грубое оружие.

Словом, эта была комната тех «старых добрых времен», когда паны вместе с хлопами собирались в один зал и сидели зимними вечерами при костре. Пани и челядинки пряли, пан играл с хлопами в «двадцать пальцев»[25] либо в кости. Ах, идиллические старые времена! И куда, зачем вы только исчезли?

Правда, тот же пан мог, если замерзнут в засаде ноги, отогревать их во внутренностях хлопа, которому вчера проиграл в кости, но это ведь чушь, на это обращают внимание лишь сентиментальные хлюпики.

Простите меня, уважаемые читатели, что я не могу миновать ни одну комнату, чтобы не рассказать о ней. Что поделаешь, на старости лет человек становится болтливым. И к тому же вы такого никогда не видели и не увидите. Возможно, кому-нибудь будет интересно.

Библиотека была под стиль передней комнаты. Высокие своды, окна на колонках, кресла, обитые кожей, рыже-коричневой от старости, большущие шкафы мореного дуба и книги, книги, книги.

Ну как пройти мимо них и не сказать вам хоть пары слов! У меня слюнки текут от одних воспоминаний. Давние пергаментные книги, книги на первой пористой бумаге, книги на желтой от старости, гладкой лоснящейся бумаге. Книги семнадцатого века, которые сразу угадаешь по сорту кожи на обложках. Рыже-коричневая кожа обложек восемнадцатого века; деревянные доски, обтянутые тонкой черной кожей, на обложках книг шестнадцатого века.

И названия, боже, какие названия! «Катехизис роуски», «Настоящая хроника Яна Зборовского», «Варлаам-индеянин», «Притча про славия», старые шестодневы, «Бчела трудолюбивая», рукописные сборники старых легенд, «Gesta Romanorum» из двухсот рассказов, «Трищан и Изота», «Бава» в белорусском варианте, «Апофегмы», «Речь Мелешки» – это был клад. А больше новые манерные книги с длинными названиями вроде «Плетение амурное, или Тысяча способов, которыми одарированный кавалер свой предмет к согласию с амурным вожделением своим привести может». Но хватит, иначе я рискую никогда не окончить своего описания.

Я так увлекся книгами, что не сразу заметил в комнате другого человека. А он между тем поднялся с кресла и выжидательно смотрел на меня, слегка наклонив голову. На губах его была приятная улыбка, большие глаза ласково улыбались. Одной рукою он стыдливо придерживал на животе халат. Мы представились.

– Андрей Белорецкий.

– Игнась Берман-Гацевич, управляющий, – сказал он тихим вежливым голосом.

Мы сели. Я смотрел на этого человека, заинтересованный. Что могло держать его в ужасных Болотных Ялинах? Деньги? Их не было. А он, как будто стремясь ответить на мои мысли, заметил:

– Видите, какие книги. Ради них и держусь тут. Книголюб.

Книголюб был невысокий, плохо сложенный человек. Лицо его, мягкое и нежное, слишком мягкое для мужчины тридцати пяти лет, было румяно неживым румянцем, как на фарфоровой кукле. И вообще он был слишком «кукольный». Большие серые глаза, длинные ресницы, ровный прямой носик, тонкие, приятно сложенные губы. Пастушок с табакерки. И борода у него росла слабо, как у многих белорусов из нездоровых болотных мест.

– Вы, наверное, из северной Минщины? – спросил я.

– О, пан не ошибается, нет, – учтиво ответил он. – До этого жил в губернском городе. А сейчас здесь.

Если бы у меня спросили, какая черта этого человека прежде всего бросается в глаза, я бы сказал: «Старомодная галантность». Он был прекрасно воспитан, этот кукленыш, воспитан в духе провинциальной шляхетской учтивости, которая смешит нас. Когда смотришь на таких людей – так и кажется, что в их семье дети, играя в прятки, прятались у бабушки под широченную, в шесть полотнищ, шерстяную юбку, которая – бабушка, а не юбка – вязала чулки либо штопала новые носки, чтобы не так быстро порвались.

И, однако, это впечатление быстро рассеивалось. Что-то пуритански-чопорное, жестковатое было в этих глазах, в поджатых губах.

Но того, что дано, не отнимешь. Это был действительно осведомленный в книгах человек. Через двадцать минут беседы я понял это, мало того, убедился, что этот самоучка знает древнюю литературу не хуже меня, человека с университетским образованием.

Поэтому я навел разговор на дикую охоту. У Бермана губы сложились, как куриная дупка[26].

– Почему пан интересуется этим?

– Я этнограф.

– О, тогда конечно-конечно. Но моя скромная особа не может рассказать этого так, как следует для высокочтимого гостя. Мы лучше дадим слово пожелтевшим страницам книг. Пан разбирается в литературном языке семнадцатого века?

Он отворил один из шкафов артистическим движением (пальцы у него были тонкие и в два раза длиннее нормальных), подняв облачко пыли.

И вот на моих коленях лежал большущий том, исписанный каллиграфически мелкими, рыже-коричневыми от старости буквами.

«Року цісеча шэсць сот першага не было спакою на гэтай зямлі. Толькі што копны суддзя Балвановіч справу разгледзеў пра забіцце і акрутны морд праз хлопаў пана літасцівага іхняга Янука Бабаеда. І ў іншіх месцінах такаждзе спакою не было. Дубіна да места Віцебскага падыходзіў, пад Крычавам і Мсціславам і ў нас хлопы морд і забойства і шкоду чынілі. Чатырнадъцаць паноў забілі. Ижъ без бытнасці нашае, казалі, яшчэ траіх білі так, што ад таго біцця не ведалі, яко жывы будуць»[27].

Но вам, наверное, трудно читать такое. Поэтому я просто перескажу вам содержание этой старой легенды.

Дело было в том, что в те времена бунтовали не только хлопы. Бунтовала и старинная белорусская шляхта, обиженная новыми порядками. В окрестностях Болотных Ялин было особенно неспокойно. Тут, в Ходоновской пуще, сидел хромой батька Ярош Штамет, поддерживающий весьма родовитого белорусского пана Стаха Горского, который был в родстве через предков прежнему князю виленскому Александру. Этот молодой и славолюбивый человек поставил перед собой цель: добиться самостоятельности. Для этого были все предпосылки: королевская кровь, которая текла в его жилах (тогда на это очень обращали внимание), поддержка окрестного панства, огромные военные силы, поддержка православных и «лесных братьев», талант воина, а главное – ужасающая нищета, целиком безнадежное существование крестьян. Молодого руководителя по всей округе называли уже, не стыдясь, королем.

Но он пока что собирал силы и дипломатично туманил глаза представителям государственной власти. Силы его, как говорила рукопись, достигали уже восьми тысяч всадников, которые частично прятались в пуще, частично находились при его дворце.

Наконец глубокой осенью 1602 года все было готово. По окрестным церквям крестьяне уже присягали королю Стаху, и он неожиданным ударом овладел мощным замком в современном уездном городке. Ожидали только Яроша Штамета с хлопцами, а поскольку войско было сильным, а король решительным – вполне могло статься, что в историю Беларуси была бы вписана новая яркая страница.

Не выражал особенного восхищения королем Стахом только Роман Яновский, могущественный магнат, владелец Болотных Ялин. Король подозревал, что Роман начал порочное общение с гетманом литовским и даже римской церковью. Он предупредил Яновского, что это худо для него окончится. Яновский заверил его в своем уважении и преданности, и король Стах поверил, даже облобызался с Романом, даже смешал в чаше свою и его кровь, которую потом выпили обе договаривающиеся стороны. Стах даже отослал Роману серебряную посуду.

Неизвестно, что заставило Романа решиться на следующее. То ли славолюбие, то ли вероломство, то ли, может, еще что. Он ведь был другом законному королю.

Он пригласил короля Стаха на охоту, и тот выехал к нему со своим небольшим охотничьим отрядом человек в двадцать. Штамет должен был явиться в замок на следующий день, времени было достаточно. Король решил позабавиться, тем более что предмет охоты был весьма заманчив: лемпарт – болотная рысь, зверь, который напоминал размерами и окрасом тигра и уже тогда был редким в наших пущах, а потом, через сотню лет, и совсем исчез, и о нем даже забыли.

И черную измену замыслил он, пан Роман. Хотя и был король Стах мужицким королем, хотя и восстал против Божьих властей, но разве не благословил бы Бог и его власть, если бы он захватил трон дедов своих?

И приехал король Стах в Болотные Ялины, и тут ему дворец огнями украсили и пир закатили. И он пил и забавлялся с паном Романом и другими панами, а панов тех была, может, сотня и еще три десятка.

А ночью поехали они на охоту, ведь ночи стояли светлые, а в такие ночи болотная рысь оставляет ситники и ходит на нашей равнине от Болотных Ялин вплоть до урочищ Курганы и Пнюхи и ловит не только скотину, но и одиноких людей, – потому-то и ненавидят ее все, потому и истребляют, что она – людоед: волк минует человека, и лесная рысь чаще всего минует, а болотная не минует.

И гости все уехали, а Роман с охотой короля Стаха, и старым своим доезжачим Алехно Вороной, и мелким шляхтичем Дуботолком поехал на болотную рысь. А ночь была такая, что едва луна светила, и уныло все было, и скакали по болотам, несмотря на осень, болотные синие огни.

А огни человеческие погасли в хатах, и, может, даже Бог, по неопределенной мудрости своей, погасил огни и в некоторых душах человеческих. И отбились от загонщиков своих пан Роман и король Стах.

Не успели и осмотреться они, как прыгнул с кочки лемпарт болотный, сбил ударом своей груди коня Романа и вырвал у коня того кусок живота с кишками вместе, потому что такие уж повадки болотной рыси. И упал пан Роман и ощутил ужас смертный, ибо зверь пылающими глазами смотрел в лицо его, и был он, этот зверь, шире его и длиннее.

Но тут король Стах прыгнул со своего коня дропятого[28] прямо на спину зверю, схватил его за ухо, оторвал морду от лежащего и кордом, коротким мечом, полоснул рыси по глотке. Лемпарт отбросил его ударом лапы, и Стах отлетел, а зверь насел на него, умирая, но тут и пан Роман вскочил и раздробил череп страшилища своим боевым чеканом. Так и лежали они втроем; и пан Роман помог королю встать, поцеловал в уста и сказал:

– Квиты мы с тобою, братец. Ты мне жизнь спас, а я твою душу спас искренне.

А потом встретили их охотники, и решили они ночь провести вместе, в лесу, и еще пить и гулять, так как еще не довольно было для их души, и сердце их после стычки с лемпартом просило вина. И развели они костер в лесу заповедном, и начали пить. А тьма стояла такая, когда исчезла луна, что отойди подальше от костра – и не увидишь пальца на руке. Взяли они бочки вина, которые привез Роман, и пили, развлекались. И никто не знал, что вино это было отравлено, только Роман, Ворона и Дуботолк заблаговременно себя к тому яду приучили.

И все пили, только король Стах пил мало.

Погоди, Роман. Что ты делаешь, Роман? За землю белорусскую хотел кости свои сложить этот человек. Что ж ты Божье предначертание собою заменить хочешь? Панства своего тебе жаль, а подумал ли ты, что топчут волю народа твоего, язык и веру его, душу его? Не думаешь ты об этом, зависть и славолюбие в сердце твоем.

И так они пили, пока не стали у людей из охоты короля Стаха закрываться глаза. Но король все говорил, какими счастливыми он сделает всех, когда сядет на трон дедов своих.

И тогда пан Роман достал свой корд, взял его за рукоять обеими руками и, подойдя к королю Стаху со спины, вознес корд над его головою и потом опустил этот корд острием на затылок короля Стаха. Тот клюнул носом, потом поднял голову, посмотрел в глаза Роману, и лицо его, залитое кровью, было как вопль ужасающий к Богу о мести.

– Что ж ты наделал! Ты ведь побратим мой, братец.

А потом, стараясь встать, крикнул:

– Многих людей лишил ты сейчас счастья. Зачем предал ты свой народ, отступник?

Роман второй раз ударил его мечом, и Стах упал, но дар слова не оставил еще его уст:

– Сейчас держись, предатель. Проклятие мое на тебя и на твой черный род! Да станет камнем хлеб возле губ твоих, да бесплодными будут жены твои, а мужья захлебнутся собственной кровью!

И потом сказал он печальным от слабости голосом, но жестоко:

– Изменил ты своему краю, побратим. Но мы не умрем. Мы еще явимся к тебе, и к детям твоим, и к потомкам твоим, я и моя охота. До двенадцатого колена будем мы мстить беспощадно, и не спрячетесь вы от нас. Слышишь, до двенадцатого колена! И каждое из колен твоих будет дрожать больнее и ужаснее, нежели я сейчас, у ног твоих.

И уронил голову. А его остолбеневшая охота наконец опомнилась и схватилась за ножи. И они сражались двадцать против троих, и битва была ужасной. Но трое одолели двадцать и убили или искалечили всех.

А потом они приторочили трупы и раненых, которые жалобно стонали, к собственным коням и стеганули их, и кони помчались как раз к Волотовой Прорве, не разбирая дороги.

И никто не заметил, что в теле короля Стаха еще была искра жизни. Кони летели в ночь, и слабая луна освещала их длинные гривы, и где-то впереди бегали по кочкам синие огни.

И из этого чудовищного стада доносился голос короля Стаха:

– Дьяволу предаю душу свою, ибо не помогает Бог. Держись, Роман, мы прискачем к тебе конные! Дрожи, Роман, трепещи, вечный враг. Мы придем! Мы отомстим.

И никто не знал, что правда была в этих словах, что оружием дьявола, правды, мести и кары стал король Стах. Не за то мстил он, что убил его Роман. Убийство никогда не получит такой кары, если это не убийство побратима.

Недолго они зажились на свете. Доезжачий Ворона первый увидел тени Стаха и его приспешников через две недели. Не разбирая дороги, мчалась дикая охота по самой ужасающей трясине, по лесу, по воде проток. Не звякали удила, не звенели мечи. На конях сидели молчаливые всадники, и болотные огни катились впереди дикой охоты короля Стаха как раз через трясину.

Алехно сошел с ума. Погиб после того и Дуботолк. Гетман литовский рассеял мужицкие полки, оставшиеся без предводителя, в сражении погиб Ярош Штамет. А Роман Яновский был жив и смеялся.

Однажды он был на охоте и возвращался один через вересковые пустоши домой. Месяц слабо светил на вереск. И вдруг забегали где-то сзади синие болотные огни, и долетели с той стороны пение рогов и еле слышный стук копыт. А потом появились тусклые тени всадников. Гривы коней реяли по ветру, бежали перед дикой охотой гепарды, спущенные со сворок. И беззвучно по вереску и трясине летели они. И молчали всадники, а звуки охоты долетали откуда-то с другой стороны. И перед всеми скакал, освещенный луной, туманный и огромный король Стах. И горели глаза и коней, и людей, и гепардов.

И Роман побежал, а они беззвучно и быстро скакали за ним, и кони порой перебирали ногами в воздухе, и пел дикий вереск, и луна равнодушно взирала на погоню.

И Роман трижды крикнул: «Дикая охота!..» таким голосом, что услышали даже люди в окрестных хатах. А потом дикая охота настигла его, и сердце его не выдержало. Так погиб Роман Яновский.

Многие с того времени видели на торфяных равнинах дикую охоту короля Стаха. И хоть карала она не всех, но мало у кого не разрывалось сердце, когда видел он на болотах мрачные тени всадников.

Так погибли сын Романа и сын его сына, после смерти которого я и пишу об этом на науку и устрашение его потомкам, которые, может, и сумеют добрыми делами лишить силы седое, давнее проклятие.

Стерегитесь трясины, люди, стерегитесь болот ночью, когда синие огни собираются и начинают пляски на самых гиблых местах. Там часто ночью увидите вы двадцать всадников на вороных дрыгантах[29].

И главный всадник мчится впереди всех. Шляпа с заломленным полем надвинута на его глаза, ноги привязаны к седлу. Не бряцают мечи, не ржут молчаливые кони. Только порой откуда-то издалека доносится пение рога. Реют гривы, болотные огни сияют под ногами коней.

По вереску, по гиблой трясине скачет дикая охота и будет скакать до тех пор, пока существует мир. Она – наша земля, нелюбимая нами и страшная. Помилуй нас, Боже!

Я оторвался от бумаги и встряхнул головою, желая избавиться от диких образов. Берман выжидающе смотрел на меня.

– Ну, что пан, прошу прощения, думает об этом?

– Какая ужасающая, красивая и фантастическая легенда, – искренне воскликнул я. – Так и просится под кисть великого художника. И что только можно придумать!

– О, если бы это, простите, была только легенда… Вы знаете, я вольнодумный человек, я атеист, как каждый человек, живущий душою в нашем высокообразованном веке. Но в дикую охоту короля Стаха я верю. Да и странно было бы не верить. От нее погибли потомки Романа и почти вымер род Яновских.

– Послушайте, – возразил я. – Я уж говорил это одному человеку, но скажу и вам. Я могу восхищаться старыми легендами, но что меня заставит верить им? Потомки Романа погибли от «охоты» двести лет назад. В те времена могилевская летопись серьезно утверждала, что перед войною на могилевских стенах, куда и человек не может взобраться, появлялись кровавые отпечатки ладоней.

– Да, я помню это, – ответил книголюб. – Можно было бы привести и следующие предзнаменования, но они… м-м-м… слегка фривольны. Наши предки были такие грубые люди.

– Ну, вот видите, – сказал я с укором. – А вы верите в охоту…

Кукольный человек, как мне показалось, колебался.

– Ну, а что бы вы сказали, уважаемый, если бы я заявил, что видел ее?

– Байки, – жестко отрубил я. – И не стыдно вам пугать такими словами, такими сообщениями женщин?

– Это не байки, – порозовел Берман. – Это серьезно. Не всем быть героями, и я, искренне говорю, боюсь. Я даже не ем сейчас с хозяйкою за одним столом, ведь на таких тоже упадет гнев короля Стаха. Вы помните, в рукописях…

– И как вы видели дикую охоту?

– Так, как и тут, в книге. Я был у Дуботолка, соседа Яновских, – между прочим, потомка того Дуботолка, – и возвращался от него. Я шел по вересковой пустоши, как раз возле огромной груды камней. И ночь была светловатая. Я не услышал, как они появились. Они мчались мимо меня именно по трясине. О, это было жутко.

Что-то мутное плеснулось в его глазах, и мне подумалось, что в этом доме, да, наверное, и на всей равнине, худое происходит с мозгами людей.

«Есть ли тут хоть один нормальный человек? Или, может, все сумасшедшие?» – подумал я.

– Главное, они мчались почти беззвучно. Кони, знаете, такой древней породы, какую сейчас с огнем не отыщешь: настоящие полесские дрыганты с подрезанными жилами у хвостов. Гривы реют по ветру, плащи-велеисы…[30]

– Велеисы надевались только поверх панциря, – непочтительно перебил я. – А какой панцирь может быть на охоте?

– Я знаю, – просто и очень искренне ответил кукольный человек, наставив на меня большие, кроткие, как у оленя, глаза. – Поверьте, если бы я лгал, я бы мог придумать что-либо поизворотливее.

– Тогда извините, – почувствовал неловкость я.

– Велеисы реют за спинами людей. Копья торчат в воздухе. И мчатся, мчатся они, как нашествие.

– Еще раз извините, уважаемый пан. А скажите, может, на ужине у соседа потчевали медом?

– Я не пью, – с достоинством поджал губы Берман-Гацевич. – Я говорю вам, они не оставляли даже следов за собою, и туман прятал ноги коней. И лицо короля. Он был совсем спокойный, безжизненно-мрачный, сухой и совсем-совсем серый, как туман.

Самое главное, они приезжали к дворцу Яновских в ту ночь. Мне рассказали, когда я пришел, что в полночь загремело кольцо на двери и голос крикнул: «Роман в двенадцатом колене, выходи!»

– Почему Роман?

– Потому что Надея – последний потомок Романа, именно двенадцатое его колено.

– Не верю, – снова отрезал я, сражаясь до конца, так как лицо у Бермана было вправду бледным. – Давайте родословец Яновских.

Берман с готовностью вытащил какую-то книгу и раскрыл пергаментную вкладку с «древом чести». И действительно, одиннадцать поколений шло с Романа Старого. Ниже одиннадцатого колена, опять Романа, была надпись, сделанная мелким косым почерком: «26 октября 1870 года родилась дочь моя, Надея. Последнее, двенадцатое, наше колено, единственное мое дитя. Жестокий рок, сними с нас свое проклятие, пускай погибнут только одиннадцать поколений. Смилуйся над этим маленьким комочком. Возьми меня, если это надобно, но пускай выживет она. Она ведь последняя из рода Яновских. Уповаю на тебя».

– Это отец ее писал? – спросил я, растроганный, и подумал, что мне было в год рождения этой девочки восемь лет.

– Да, он. Видите, он предчувствовал. Его судьба – доказательство правдивости легенды о короле Стахе. Он знал ее, они все знали, так как проклятие висело над потомками этих нечестивцев, как топор. Тот обезумеет, того убьют за деньги братья, тот погибнет во время охоты. Он знал и готовился: обеспечил девушке хоть ничтожный, но доход, нашел заблаговременно опекунов, составил завещание (кстати, я боюсь этой осени, многие из Яновских не доживали до совершеннолетия, а через два дня будет ее день рождения, и уже дважды появлялась дикая охота под стенами дворца). Роман никогда не выходил ночью из дворца. Но два года назад Надею Романовну взяла в гости ее далекая родственница по матери, жена шляхтича Кульши. Девочка задержалась у нее допоздна. Роман был такой человек, что очень нервничал, если ее не было дома. А дом Кульшей был у самой Волотовой Прорвы. Он сел на коня и поехал. Девочка вернулась домой с Рыгором, сторожем Кульши. А пана нет. Поехали искать. А была осень, время, когда охота короля Стаха появляется особенно часто. Мы ехали по следам панского коня, я и Рыгор. Я боялся, а Рыгор – ни капельки. Следы вели сначала по дороге, потом свернули и начали вилять по лугу. И сбоку Рыгор отыскал другие следы.

Он хороший охотник, этот Рыгор. Какой ужас, господин! Следы были от двух десятков коней. И подковы старые, с трезубцем, похожим на вилы. Таких давно не куют у нас. И порой эти следы исчезали и появлялись через двадцать, через тридцать шагов, будто кони летели в воздухе. Потом мы отыскали пыж от панского ружья, я узнал бы его из сотни. Рыгор припомнил, что, когда он вез девчонку домой, кто-то стрелял возле Прорвы. Мы погнали коней быстрее, так как минуло часов пять, ночь уже темнела перед зарей. Вскоре мы услышали – где-то ржал конь. Мы выехали на большую прогалину, заросшую вереском. Тут Рыгор отметил, что кони дикой охоты развернулись в лаву и пошли в намет. А конь хозяина несколько раз споткнулся, видимо, уставший.

Голос Бермана внезапно одичал и пресекся.

– И в конце прогалины, как раз там, где начиналась Прорва, мы увидели еще живого коня, который лежал со сломанной ногою и кричал так страшно, как человек. Рыгор сказал, что пан должен быть где-то здесь. Мы нашли его следы, которые шли от трясины. Я двинулся по ним, но они дошли до коня, почти до коня, и исчезли. Тут на влажной почве были вмятины, будто человек упал. И дальше ничего. Главное в том, что следов рядом не было. Охота свернула в сторону саженях в десяти от того места. Либо Роман вознесся на небо, либо кони короля Стаха домчались до него в воздухе и схватили с собою. Мы подождали с полчаса, и, когда началась настоящая тьма, Рыгор хлопнул себя по голове и повелел мне надрать бересты. Я, шляхтич, подчинился этому хлопу: он был тогда властный, как магнат. Когда мы зажгли бересту – он склонился над следами: «Ну, что скажешь, пане?» – спросил он с видом превосходства. «Я не знаю, зачем ему понадобилось идти от трясины, не знаю, как он туда угодил», – ответил я нескладно. Тогда этот хам расхохотался таким каркающим смехом, что мне даже жутко стало. «Он и не думал идти от трясины. Он, сударь, шел в трясину. И ноги у него совсем не были выкручены задом наперед, как ты, возможно, думаешь. Он отступал, отступал к трясине от чего-то ужасного. Видишь, вот тут он брякнулся оземь. Конь сломал ногу, и он перелетел через голову. Он, если хочешь знать, подвернул ногу: видишь, шаг правой ноги больший и глубокий, значит, он подвернул левую ногу. Он отступал к трясине задом. Идем туда, там мы увидим, наверное, и конец». И вправду, мы увидели и конец. Там, где был резкий обрыв в трясину, Рыгор посветил берестой и сказал: «Видишь, тут он поскользнулся». Я держал его за пояс, а он полез с этого обрывчика и окликнул меня: «Смотри». И тут я увидел голову Романа, торчавшую из рыже-коричневой масляной поверхности топи, и скрученную руку, которой он успел ухватиться за корневище от какого-то трухлявого дерева. Мы вытащили его с большими трудностями, вытащили мертвого: в этих топях часто бьют подводные родники, и он просто замерз. Да еще, к тому же, и сердце не выдержало, как говорил потом лекарь. Господи, на лице его был такой ужас, который нельзя пережить и остаться живым! Потом девушка едва не сошла с ума, когда увидела. На руке какой-то укус, воротник порван. А тогда мы приторочили труп к седлу и поехали. И вот не успели мы отъехать и тридцати шагов, как увидели: через просеку плыли смутные конные тени. Удивительно было то, что совсем не стучали копыта. А потом запел рог где-то совсем в другой стороне и так приглушенно, будто сквозь вату. Мы ехали с трупом угнетенные, кони нервничали, они чуют мертвое тело. И ночь была, ох, какая ночь! И где-то пел рог дикой охоты. А сейчас опять… Наступает час мести.

Он замолчал, уткнув лицо в ладони, пальцы на которых, белые, артистические, были длиннее пальцев обычного человека в два раза. Я молчал, и вдруг меня прорвало:

– Как вам все-таки не стыдно. Мужчины, взрослые, великие мужи! И не можете защитить. Да пускай бы это был даже сам дьявол – сражайтесь, черт вас подери! И почему это охота появляется тут только иногда? Почему при мне еще не была?

– Даже когда они появляются часто, они не приходят в ночи на святые дни, а также в среду и пятницу.

– Гм, странные призраки… А в воскресенье? – У меня все больше шевелилось на дне души желание дать по этой фарфоровой вялой безвольной роже, ибо такие не способны ни на добрый поступок, ни на криминал – не люди, а мокрица-трава на гряде. – А в Филипповки и на Петровки они появляются, если они такие уж святые привидения?

– На воскресенье Бог дал им разрешение, потому что, если помните, Стах был убит тоже в воскресенье, – вполне серьезно ответил он.

– Так что же он тогда такое, ваш Бог? – грянул я. – Он что, стакнулся с дьяволом? Он что, мерзавец, за кровь одного берет душу у невинных девушек, у которых крови того Романа, может, одна капля!

Он молчал.

– Четыре тысячи девяносто шестая часть крови Романа в ее жилах, – подумав, мгновенно подсчитал я. – На что он тогда способен, этот ваш Бог?

– Не кощунствуйте, – испуганно ойкнул он. – За кого вы заступаетесь?

– Слишком много чертовщины даже для такого дома, – не успокаивался я. – Малый Человек, Голубая Женщина, а тут еще эта дикая охота короля Стаха. Осада и изнутри, и снаружи, чтоб он сгорел, этот дом!..

– Гм, открыто говорю вам, уважаемый господин, что я не верю в Человека и Женщину.

– Их видели все. И вы тоже.

– Я не видел, я слышал. А природа звуков неизвестна нам. Да и, к тому, я издерганный человек.

– Видела хозяйка.

Глаза Бермана скромно опустились. Он поколебался и сказал:

– Я не могу ей во всем верить. Она… ну, словом, мне кажется, ее бедная головка не выдержала этих ужасов. Она… м-м… своеобразный в психологическом отношении человек, чтобы не сказать больше.

Я тоже думал об этом, потому смолчал.

– Но я тоже слышал это.

– Дикарство. Это просто акустический обман. Галлюцинация, уважаемый господин.

Мы посидели молча, я почувствовал, что сам начинаю сходить с ума от милых приключений, которые тут происходили.

В ту ночь мне приснилось: беззвучно скачет дикая охота короля Стаха. Беззвучно ржут кони, беззвучно опускаются копыта, качаются выразительные поводья. Холодный вереск под их ногами; мчатся серые, наклоненные вперед тени, и болотные огни горят на лбах коней. А над ними, в небе, горит одинокая, острая, как игла, звезда.

Когда я просыпался – я слышал в коридоре шаги Малого Человека и порой его тихий жалобный стон. А потом опять черная бездна тяжелого сна, и опять скачет по вереску и трясине стремительная, как стрела, охота.