Немиров снова попытался закричать и снова не услышал свой голос.

Все звуки вокруг исчезли, будто их никогда и не было.

Не гремела вдали артиллерия, не шуршали «Грады» и не жужжали в небе дроны. Не шелестела трава, не дул ветер – всё смолкло.

Он перевернулся на спину, вскрикнув от острой боли в ноге, – и не услышал даже жалкого мычания.

Попытался сесть и увидел, что нога в крови.

Перед глазами плыл туман, мысли путались и наслаивались одна на другую, он совершенно не мог ничего сообразить. Если бы он сейчас мог придумать эту метафору, он назвал бы себя рыбой, выброшенной на берег, но даже слово «рыба» забылось, вылетело из головы.

Он ощупал уши. Потёр их руками. Попробовал поковырять пальцами: вдруг просто забилась грязь?

Не помогло. Из ушей лилась кровь.

Весь мир молчал, двоился и троился в глазах, кружился перед ним в непроглядном тумане.

Недалеко от себя Немиров увидел груду покорёженного, дымящегося металла среди обгоревшей травы. Он даже не сразу понял, что это такое.

Он снова закричал изо всех сил, как раненый зверь, но опять ничего не услышал.

И только теперь наконец ужасное понимание оформилось в его голове, собралось по кусочкам из обрывков полумыслей и полудогадок: он оглох.

Он потряс головой, ударил себя ладонями по ушам, но не почувствовал ничего, кроме боли.

Всё вокруг молчало, будто на его голову надели колокол.

И ещё раз закричал – уже не для того, чтобы услышать свой голос, а просто чтобы заорать, чтобы выкричать весь этот ужас осознания.

Совершенно не понимая, что делать и что происходит, ощупал окровавленную ногу. Но то ли от боли, то ли от шока и ужаса глухоты так и не понял, что с ней произошло: то ли осколок посёк, то ли сломал, то ли…

Немирову показалось, что нога вроде бы может шевелиться. Он попытался встать и тут же, опять неслышно закричав от боли, рухнул в траву.

«Надо приходить в себя, успокойся, возьми себя в руки, просто приходи в себя», – шептал он себе в голове и пытался вспомнить, как звучат эти слова.

Сел на землю, взялся за ногу, нащупал дырку в штанине и с силой разодрал её через окровавленный разрыв, по которому прошёл осколок. Попытался осмотреть ногу.

Из икроножной мышцы вырвало кусок мяса, и, судя по безумно тупой боли, что-то проникло в кость и застряло там.

Всё, что он делал дальше, производилось уже как будто не им, а бездушным автоматом, нацеленным на выживание. Что-то не то животное, не то, наоборот, свыше толкало его делать это – сначала делать, а потом думать.

Трясущимися руками стащил со штанов ремень, поверх ткани намотал на ногу выше кровоточащего мяса, двойной петлёй, как когда-то показывали на курсах такмеда. С силой затянул.

Это настолько вымотало Немирова, что он рухнул спиной в мокрую траву и уставился в небо.

Он перестал понимать, зачем всё ещё барахтается, зачем пытается хоть что-то сделать, какого чёрта нужны теперь все эти нелепые манипуляции и мышиная возня за выживание, – для чего это всё ему, оглохшему, с перебитой ногой посреди поля, где уже непонятно, в какую сторону ползти, чтобы добраться до своих.

Он лежал и чувствовал себя мёртвым.

Наверное, так и выглядит смерть, подумалось ему, именно такой абсолютной, непостижимой тишиной, полной немотой, отсутствием звука.

Ему захотелось заплакать, и только тогда он заметил, что слёзы уже текут по щекам.

Немирову казалось, что огромное небо раздавило его и мир из трёхмерного стал двухмерным.

Наверное, смерть – это и есть потеря всех измерений, одного за другим. Сперва исчезает время, потом координаты в пространстве – верх, низ, право и лево, – потом исчезает двумерная плоскость, и после остаётся лишь точка, но пропадает и она. Смерть – превращение в космос, в тот самый космос, что виделся ему во снах, в тот самый космос, который он пытался рисовать.

Он понял, как нелепы и неуклюжи были эти попытки.

Страх смерти накатывал липкими тяжёлыми волнами, мешал дышать, дезориентировал, доводил до животной паники и сменялся вдруг ледяным спокойствием, а потом опять наваливался с новой силой и заставлял дрожать.

Немиров дрожал.

Он закрыл лицо руками, забился в истерике, снова ударил себя ладонями по ушам, начал кататься по земле и беззвучно завыл от боли и ужаса.

А потом зарычал, как животное, и пополз вперёд.

Полз жадно, изо всех сил, зарываясь пальцами в землю и в мокрую траву, полз всем телом, сам не понимая, куда и в правильную ли сторону, главное – ползти и не останавливаться.

Он не думал спасаться.

Он вообще ни о чём не думал.

Он полз.

Острая боль раздирала ногу, мир вокруг оглушительно молчал, а он полз, совершенно не представляя, зачем вообще это делает. Даже мысль, что в движении его легче заметить с коптера, не приходила в голову.

Немирову показалось, что какая-то его версия уже умерла на этом поле под ударом дрона, а другая – ползёт по полю. Он пытался сбежать от мёртвой версии себя.

На секунду промелькнула в голове еле ощутимая мысль, что вот сейчас, именно прямо сейчас, ему помогли бы те самые слова, которые Хвост сказал ему за несколько секунд до взрыва, но эта мысль тут же ушла, и слова никак не приходили.

Чёрная грузная фигура выросла перед ним в поле.

Никита поднял глаза и увидел Хвоста. Он стоял в сильно потемневшем, будто пропитанном спёкшейся кровью камуфляже, с грязными, пыльными волосами, всё таким же смертельно бледным лицом. В руке он держал человеческий череп, и на этот раз глазницы его светились ровным небесно-голубоватым светом.

Рванулся к нему из последних сил, протянул руки, попытался что-то сказать, но получилось лишь непонятное мычание.

Хвост что-то говорил, шевелил губами, но Никита ничего не слышал.

В отчаянии Немиров показал ему на свои уши и снова замычал.

Хвост приложил палец к губам, и его слова снова появились перед внутренним взглядом Немирова как будто буквами.

СОЧУВСТВУЮ ТВОЕЙ УТРАТЕ СЛУХА. НЕЛЬЗЯ НЕ ОТМЕТИТЬ С ГРУСТНОЙ ИРОНИЕЙ, ЧТО ТЫ, В ОТЛИЧИЕ ОТ МЕНЯ, ЛЕГЧЕ ОТДЕЛАЛСЯ.

Даже произнесённые таким образом слова всё равно успокаивали Немирова, помогали взять себя в руки. Он закивал.

ЧЕГО НЕ МОГУ ПОНЯТЬ, ТАК ЗАЧЕМ ТЫ ВООБЩЕ ПОБЕЖАЛ НА ЭТО ПОЛЕ. ТЫ ЖЕ ПРЕКРАСНО ЗНАЕШЬ, ЧТО ТУТ МОЖНО НАПОРОТЬСЯ НА МИНУ. СЛАБОУМИЕ И ОТВАГА? ПОНИМАЮ.

Немиров покачал головой, пытаясь дать понять, что сам не знает.

ЧТО С ТОБОЙ ПОДЕЛАТЬ? ПОПРОБУЮ ТЕБЯ ВЫВЕСТИ.

И он пошёл вперёд, огибая участки поля, держа перед собой череп на вытянутой руке и временами оглядываясь на ползущего за ним Немирова. Тот старался двигаться прямо по его следам. Там, где встречались мины, глазницы черепа в руке Хвоста начинали сильно и быстро мерцать, и он обходил их.

Немиров послушно перебирал локтями, помогал себе ногами, несмотря на боль, извивался, следовал за Хвостом неотступно.

Его слова проявлялись в голове, будто невидимая печатная машинка вдавливала их прямо в мозг.

ПОМНИШЬ, КАК ТЫ ВПЕРВЫЕ ПРИЕХАЛ В ДОНЕЦК?

«Помню», – подумал Немиров.

ПОМНИШЬ, КАК ЕХАЛИ НА «ШИШИГЕ» К ОПОЛЧЕНЦАМ В ЛНР?

«Да», – подумал он.

ПОМНИШЬ ТЕХ БОЙЦОВ В РАЗБИТОМ ПОСЁЛКЕ? ИЗ НИХ НЕ ОСТАЛОСЬ В ЖИВЫХ НИКОГО. ВСЕ ПОГИБЛИ В 2022–М.

Немирову стало горько и страшно. Он не знал, что ответить.

ДА И НЕ ОТВЕЧАЙ НИЧЕГО. Я САМ НЕ ЗНАЮ, ЧТО СКАЗАТЬ.

Немиров снова захотел спросить, что же такого важного Хвост сказал за секунды до взрыва, но тот не услышал его мыслей.

Когда они преодолели сотню метров и даже более, Хвост остановился, присел перед ползущим Никитой на корточки, заглянул ему в глаза.

Немиров почувствовал веяние ледяного мороза.

МНЕ ПОРА УХОДИТЬ.

«Не уходи, прошу тебя, не уходи, не оставляй меня тут. Не надо, зачем ты уходишь?»

ПОРА. ДАЛЬШЕ САМ. Я СПАС ТЕБЯ ТРИ РАЗА. ТЫ ЧТО, РУССКИХ СКАЗОК НЕ ЧИТАЛ?

Глазницы черепа в его руках вспыхнули в последний раз ослепительно-белым светом и погасли.

А ЭТИ СЛОВА НЕ ТАКИЕ УЖ И ВАЖНЫЕ. ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ, НЕ ВАЖНЕЕ ВСЕГО ОСТАЛЬНОГО. БУДЕТ НАДО – ВСПОМНИШЬ.

Он стал прозрачным, и через его грузное тело проявились далёкие лесополки, серое небо, рыхлое чёрно-зелёное поле.

«Не надо, пожалуйста».

КОГДА Я УЙДУ, ПОСМОТРИ НАВЕРХ.

Немиров из последних сил кинулся к нему, тающему в воздухе, и упал лицом в мокрую грязь.

Он опять лежал один посреди бескрайнего поля.

По его грязным щекам текли слёзы, смешиваясь с кровью из ушей.

Он опять беззвучно заорал прямо в сырую землю, как будто хотел докричаться до самой земли. Но земля не слышала его. Он сам не слышал себя.

Он перевернулся на спину, посмотрел наверх и замер от ужаса.

Прямо над ним, метрах в пятидесяти, завис коптер.

Немиров плохо видел его – всё плыло перед глазами, – но дрон точно нёс что-то тяжелое под брюхом и медленно снижался, покачиваясь в воздухе.

Глаза Немирова округлились от ужаса, он попытался закричать, убежать, исчезнуть, но ничего не получалось, и тогда он начал изо всех сил креститься.

«Вот она, смерть, вот она и пришла. Ну, здравствуй».

Но с коптера ничего не сваливалось. Он продолжал спускаться.

Немиров с силой зажмурился.

«Ну, здравствуй», – повторил он самому себе.

Ничего не происходило.

Он открыл глаза и увидел, что дрон завис прямо над ним, а под его брюхом болтается бутылка с водой.

Она отделилась от коптера, пролетела вниз и мягко плюхнулась в траву рядом с Немировым.

Он бросился к бутылке, отыскал её по блеску, нащупал, жадно схватил.

На бутылку кто-то примотал скотчем белый листок с корявой надписью синим маркером:

СВОИ!

МЫ РЯДОМ!

ИДИ ЗА МНОЙ!

Немиров прижал бутылку к груди и снова посмотрел наверх, не веря в то, что увидел.

Дрон, медленно проплывая над ним, приветливо качнулся из стороны в сторону.

Немиров помахал ему рукой в ответ.

И снова пополз.

Бешено билось сердце в груди. Ощущение спасения сияло в его голове, освещало путь, оглушало ещё сильнее, чем сама глухота. Немиров полз за коптером, задыхаясь не то от счастья, не то от ужаса неизвестности, но всё равно полз и не хотел останавливаться, будто новые силы с многотысячной мощью вселились в него.

«Птица» вела его за собой, и впереди был свет.