В чёрном квадрате появилось нечто ещё.

Не красная конница, не парашютист из картины Тулио Кралли и не атлеты с картин соцреалистов. Что-то другое – глубже, древнее.

Немиров слышал своё дыхание, но в нём было что-то горячее, обжигающее, что-то из старых сказок, что читал он в детстве. Что-то из того, что рассказывала ему прабабушка, когда ему было пять лет.

С той стороны приходила боль, было холодно и страшно, но сказка дышала теплом и спокойствием.

Немиров открыл глаза и увидел себя посреди тёмного леса, окружённым высокими деревьями, скрывшими звёздное небо своей листвой. Не гремела вдалеке артиллерия, не жужжали дроны.

Он приподнялся на колено и заметил, что одет в тяжёлую богатырскую кольчугу с пластинчатым нагрудником.

Странный металлический скрежет раздался в темноте. Немиров обернулся на звук и увидел, что недалеко от него, в высокой траве, блестит и шевелится бесформенная груда железа.

Груда железа пришла в движение, распрямилась, вытянулась и оказалась дроном с тремя металлическими драконьими головами.

Одна голова дышала редкими языками пламени, другая слабо искрилась электричеством, от третьей исходил ледяной пар. Глаза их горели красным светом. Четыре пропеллера шевелились на спине чудовища, как драконьи крылья.

Немиров не ощущал страха. Всё это выглядело ненастоящим, неестественным; он сразу понял, что это сон, и это чувство успокаивало, примиряло с новой «реальностью».

– Ты обманул меня, – слабым, скрипящим голосом сказала одна голова.

– Ты ловко увернулся от удара, и я упал, – сказала вторая голова.

– Я это уважаю, – сказала третья.

Немиров встал с колена, выпрямился в полный рост, и ему показалось, что теперь он намного выше, чем раньше.

– Я победил тебя? – спросил он.

– Победил, – ответила первая голова.

– Тогда по законам войны я беру тебя в плен, – сказал Немиров.

– Бери, – сказала вторая голова.

– Будешь мне служить?

– Буду, – ответила третья голова.

И Немиров отчётливо вспомнил, как называлось населённое место, в котором расположился перевалочный пункт. Это название всплыло в его голове и заплясало перед глазами разноцветными буквами: Тридевятово.

– Мне нужно добраться до Тридевятово, – сказал Немиров. – Мне надо к своим.

– Садись, – сказал дракон. – И полетим.

Никита не сразу осознал, что дракон, который только что был размером с крупного ворона или собаку, теперь оказался огромным, десяти метров в длину и двух метров ростом. В его механическом теле зарокотал мотор, крылья-пропеллеры распрямились и зажужжали, глаза вместо красного вспыхнули ярко-белым, как звёзды.

У первой головы вырвался плотный язык пламени и сжёг траву, вторая дыхнула в небо электрическим разрядом, а третья подморозила землю вокруг ледяным дыханием.

Немиров взобрался на металлическую, покрытую железными чешуйчатыми пластинами шею дракона, взялся руками за стальные рога на средней голове.

– Держись крепче, – сказала средняя голова. – Мы полетим так быстро, как ты никогда ещё не летал.

И резко взмыл выше деревьев, под чёрные небеса. Немирова обдало ледяным ветром, перехватило дыхание, огромный лес оказался прямо под ним, а дракон летел всё быстрее и выше.

Они взмыли под холодные облака и дальше, в тягучий влажный туман. Ревел мотор, жужжали пропеллеры, и Немиров почувствовал, что они несутся всё быстрее и быстрее, настолько, что уже ничего не видно перед глазами, и всё мироздание сливается в единый поток стремительных огоньков, и ещё быстрее – они обгоняли само время, становились потоком света.

Резкая остановка.

Сплошная тьма.

Дракон исчез. Немиров парил один в бездонной пустоте.

Ледяной холод сковал его тело.

Широко раскрыв от ужаса глаза, он увидел, как перед ним рассыпались бесчисленные звёзды – яркие, тусклые, мерцающие, далёкие.

Он оказался далеко в космосе, в межзвёздном пространстве на самом краю Галактики.

Случилось то, чего он так боялся всю жизнь.

Немиров истошно заорал от ужаса, но не слышал собственный крик.

Его ломало на части, скручивало, рвало, разбивало на тысячи мелких осколков и пересобирало обратно.

Он продолжал кричать. Ему казалось, что, если он заорёт так, что наконец услышит свой собственный крик, значит, всё это морок, глупое наваждение, и, значит, ему удастся спастись.

Крик был не слышен.

Он закричал громче.

Оглушительная тишина стояла в мёртвой Вселенной.

Его продолжало разбивать на части и собирать обратно, крутить и рвать в разные стороны.

И тогда Немиров зашептал, обращаясь неизвестно к кому – то ли к Богу, то ли к самому себе, то ли к этому холодному космосу:

– Спаси меня.

И услышал свой шёпот.

Тогда он вновь понял, что это сон, а значит, во сне он может быть кем угодно.

И чёрный квадрат космоса рассыпался вдребезги на миллионы зеркальных осколков, а Немиров превратился в дрон с тремя драконьими головами, как тот, на котором он летел и который принёс его сюда. Всё вокруг стремительно рвануло вниз, ускорилось до потока фотонов, обратилось ослепительным фрактальным туннелем – и он снова оказался на Земле.

Он был дроном, летящим высоко над ночным лесом, где на полянах рассыпались древние костры. Он искал дом. Он искал сказочное Тридевятово.

Невообразимые земли простирались под ним – ночное царство, живущее по своим, никому не известным законам. И когда кончился лес, перед ним предстал удивительный деревянный город с высокими теремами, украшенными старинной резьбой, с древними храмами и идолами; он сиял в свете костров и факелов, и гремели звуки боя – он прилетел в Тридевятово, и здесь шла война с самой тьмой.

Страшные бесформенные тени атаковали город со всех сторон, и с ними сражались русские воины в блестящих кольчугах, вооружённые мечами и топорами.

Немиров снизился и увидел, что одним из отрядов руководит могучий, грузный воин с бритой налысо головой и сморщенным, одутловатым лицом. Голос его был грозным и скрипучим; он призывал с неба валькирий и просил богов, чтобы они дали ему молнии. На огненном коне он мчался в атаку и звал бойцов за собой, и те шли за ним, не раздумывая, под звуки торжественной гибельной музыки.

Немиров вспомнил, что он всё ещё механический дракон с тремя головами.

Первой пастью он дыхнул ярким пламенем и уничтожил тысячу атакующих теней.

Второй – он зажарил их в электрических разрядах.

Третьей – заморозил в ледышки, и они разбились на мелкие осколки.

Лысый воин ликовал и гнал своих бойцов ещё дальше – на полный разгром противника.

Но теней было всё больше и больше. Немиров понял, что это сама бездонная космическая тьма поглощает его мир, и казалось, что нет силы, способной с нею тягаться.

Рушились высокие, раскрашенные деревянные терема, падали обожжённые идолы, кричали раненые воины, стонали умирающие. Тени окружили лысого воина, стащили его с коня, свалили на землю и целиком, без следа, пожрали.

Воинство дрогнуло.

Страшные тени увидели летящего Немирова и стали выпускать в него стрелы – одна пробила металл и застряла в животе, другая перебила шею, третья попала в крыло.

Никита потерял управление, почувствовал, что ему трудно дышать, в голове его помутилось, и он рухнул прямо на землю, в отвратительную гарь и копоть.

Ему вдруг показалось, что сквозь этот страшный, чудовищный бред что-то извне прорывается к нему и словно будит ото сна, будто бы что-то говорит ему: там, в реальности, произошло нечто ужасное и непоправимое.

«Выходи, выходи, тебе надо просыпаться!»

Это говорили и тени, которые приближались к нему.

И Немиров вновь вспомнил, как тогда, в космосе, что это всего лишь сон и что в этом сне надо произнести шёпотом всего лишь одну фразу:

– Спаси меня.

И тогда темноту прорезали первые розовые лучи рассвета, а с востока через высокие кроны деревьев, из того самого чёрного леса, поднялось нестерпимо яркое алое солнце, и вместе с ним ворвалась на холодное небо величественная красная конница.

Багряные всадники, каждый величиною в полнеба, прошлись стремительным вихрем по горизонту, с оглушительным рёвом обрушились на разорённый врагами город и разогнали тьму, разбили армию теней, мощными ударами сабель и копыт размолотили их жалкие остатки.

И главный всадник, самый огромный, повернул к Немирову голову и сказал: «Выйди и стань на горе пред лицом Господним, и вот Господь пройдёт, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра, и там Господь».

И протянул ему руку.

Немиров зажмурил глаза и протянул ему руку в ответ, точно зная, что именно сейчас произойдёт.

Крепкое рукопожатие вытащило его из темноты.

Он открыл глаза и увидел, что снова лежит в лесу с высокими деревьями. Перед ним стоял мёртвый Хвост с бледным лицом, и в руке он держал череп, но его глазницы горели теперь не белым огнём, а багряным отсветом.

Хвост начал шевелить губами, но Немиров не слышал, что он говорит.

– Тебе было плохо, – пролетели неслышные слова в его голове. – А теперь не поднимай голову.

Немиров послушно опустил лицо в траву.

– Не шевелись, – снова проявился голос Хвоста внутри его сознания. – Притворись мёртвым. Он висит прямо над тобой. Может добить сбросом.

Немиров понял, что над ним зависла смерть.

И опять слова Хвоста будто бы чёрными буквами воплотились перед его глазами:

– Птица, уходи. Не видишь? Он мёртв, как и я.

Никита пытался не дышать. Он с трудом понимал, что происходит, но знал одно: лучше не шевелиться.

Так он пробыл, казалось, вечность, а потом поднял лицо и не увидел Хвоста.

Немиров лежал в траве посреди широкого поля. Страшно болела голова и что-то жгло тягучей болью в правой ноге.

Но он больше не слышал своё дыхание. Будто невидимая сила заткнула ему уши.

А когда попытался закричать, не услышал свой голос.

* * *

Всю обратную дорогу до Донецка Немиров проспал в машине.

Вечером следующего дня они сидели с Хвостом в «Гусях-лебедях» и ужинали в ожидании Родиона Волкова, который задержался в районе аэропорта, но отписался, что всё в порядке и он скоро будет с важными новостями.

Немиров хотел уже взять себе пива, но Хвост остановил его:

– Топор сейчас будет. Новости действительно важные. Его лучше проводить трезвым.

Родион вошёл в зал, одетый в новенькую пиксельную камуфляжную форму. На его бритой голове лихо заломился чёрный берет с эмблемой «Спарты». На плече снова краснела та самая нашивка с чёрной лимонкой в белом круге.

– Здравия желаю, товарищи. Художник, а что ты пива не взял? Или уже выпил?

Он снял берет, присел к ним за столик.

– Ты что… – попытался спросить Немиров, но Волков опередил его.

– Помнишь, я говорил тебе, что это затягивает? Вот я и не смог уехать. Записался в «Спарту». Остаюсь тут. Давайте, что ли, по сто грамм.

– Ты знал? – спросил Немиров Хвоста.

– Для меня это было очевидно, – ответил тот. – Молодец.

И пожал Родиону руку.

Шестого января 2018 года Никита Немиров прилетел в Пулково из Ростова-на-Дону. Несколько дней он провёл дома в полном одиночестве. Читал новости, пытался рисовать. Не получалось.

Он вспоминал атмосферу «пиратской» республики, пустые заснеженные улицы Донецка, военных на блокпостах, титанический город Алчевск, опустевший Кировск, комбата, будто пришедшего из стихов Гумилёва, поездку на передовую в АНР и этих простых, угрюмых, весёлых, таких разных ополченцев.

Он вспоминал знакомство с Хвостом и не мог понять, как в наше время вообще могут появляться такие удивительные люди. Хвост будто собрался из всех правильных книг, которые только были написаны в мире. Он был воплощением строчки Владимира Высоцкого – «Значит, нужные книги ты в детстве читал». Казался пришельцем из другого мира – не реального, а выдуманного, но тем не менее самого что ни на есть настоящего.

Он вспоминал, как Хвост и Топор прощались с ним, усаживая его в машину до границы.

– Мы ещё увидимся? – спросил он тогда у обоих.

– Обязательно, – ответил Хвост.

– Непременно, – сказал Топор.

Никита понял, что побывал в том самом месте, где оживают история и литература.

Где герои сходят с книжных страниц и рвутся в бой. Где строки великих поэтов и писателей становятся плотью и кровью.

Ему хотелось заземлить себя, уйти в привычный мир.

Немиров метался и не понимал, куда себя деть.

Так прошла неделя.

В середине января он решил сходить на поэтический вечер, благо в Петербурге они проходили чаще, чем снегоуборочные машины.

За полчаса до выступления в андеграундный клуб набились толпой ценители поэзии: юные винишко-тян с цветными волосами, невесть откуда взявшиеся, будто выскочившие прямиком из девяностых панки, алкоголики, гоповатого вида парни и прочий странный люд, пёстрый и развесёлый.

Никита занял очередь за пивом, и вдруг сердце его дрогнуло: он увидел, что прямо перед ним, за противоположной стойкой, сидит Соня.

Она с улыбкой потягивала через трубочку коктейль, но вскоре увидела его и на секунду запнулась. Ничего не сказала – взяла с собой стакан, развернулась и ушла в глубь толпы, где Никита заметил нескольких общих друзей.

Она что-то сказала приятелям, глядя на Немирова. Те заулыбались и тоже отвернулись.

Никита попытался угадать, что же она сказала. Почему-то ему подумалось что-то саркастичное, вроде: «О, герой войны вернулся». Скорее всего, так и было.

– Ну и на хер тебя, – сказал он вслух.

Первым выступал известный петербургский поэт – и у сцены тут же завязалась потасовка. Немиров сразу понял, что к чему. Это начали дебоширить местные городские сумасшедшие – два выживших из ума старика, работавших травести-актёрами в клубе для извращенцев на Лиговском проспекте. Звали их Машка-Синяк и Настя-Козёл[1].

Настоящие имена этих некогда почтенных стариков канули в вечность, да и это было неважно: по какой-то причине они буквально не могли жить без поэта, ходили за ним по пятам и являлись на каждое выступление, выкрикивая его стихи, плюя в других зрителей и исступлённо разрывая пошлые майки-сеточки на своих дряблых волосатых животах.

Никто не знал причин, по которым строки поэта приводили несчастных стариков в такое неистовство. Поначалу их жалели и даже сочли некоторой своеобразной достопримечательностью, но спустя пару лет всё-таки начали побивать.

Всякий раз охране приходилось выталкивать их из клуба. Так произошло и сейчас.

– Вы за всё ответите! – кричал Машка-Синяк. – У меня связи в ФСБ и спецназе ГРУ! Вы не представляете, с кем связались!

Настя-Козёл, когда его тащили на улицу, умудрялся одновременно писать что-то в телефон и кричать:

– Так вот куда идут наши с вами деньги! Я в прокуратуру напишу, я общественность растревожу!

Немиров смотрел на всё это с отвращением. Ему хотелось пива. Очередь за стойкой не двигалась.

Ему было тошно. От Сони, от этой публики, от сумасшедших, от выступавшего поэта и вообще всех поэтов в мире, от отсутствия пива, но в первую очередь – от самого себя.

От своей слабости, вялости, нелепости, порочности. Оттого что он слишком мал и мягок в сравнении с теми настоящими людьми, среди которых он пребывал ещё два дня назад в совсем иных местах. В сравнении с Хвостом, Родионом Волковым, комбатом – да каждым из бойцов, которых ему удалось повидать за эту неделю в непризнанном Донбассе.

Немиров ощущал себя никем. Недостаточным, неправильным. Криво привитым деревом, растущим куда-то вбок. Не ставшим своим здесь и недотягивающим до тех, среди кого он хотел стать своим там.

Когда ему наконец налили пива, он взял сразу два бокала. Пил и не напивался. Видел старых знакомых – те проходили мимо, не подавая руки. Может, не узнавали, а может, и правда не хотели подавать руки. Немиров не хотел этого знать.

Уже глубоко ночью, на афтепати, подцепил какую-то лихую блондинку, пьяно рассказывая о своей поездке в Донбасс. Она ничего не понимала, но восхищалась. Потом Немирова подозвал к себе бармен и предупредил, что эта девка заманивает мужчин в караоке-бар на Комендантском проспекте, и те потом просыпаются без денег. Немиров сбежал из бара.

Он проснулся в шестнадцать часов дня, когда снова уже стало темнеть, – будто и не было вовсе никакого дня.

И оказалось, что, пока спал, попал в центр скандала.

Первое, что он увидел, – многочисленные сообщения в личку со страницей на «Миротворце» и пожелания сдохнуть на смеси русского и украинского.

«Жаль, ты там не наступил на мину».

«В следующий раз приедешь туда – обратный билет можешь не брать».

«Ну шо, хлопчик, станешь чернозёмом на украинской земле».

«Найду тебя и проломлю тебе голову кирпичом, я знаю, где ты живёшь».

Немиров поморщился и хмыкнул. Его позабавило, что фотографии из Донбасса он выкладывал уже неделю, но самозваная общественность осознала этот факт только сейчас, когда его занесли в «Миротворец».

Открыл «телегу», нашёл контакт Родиона Волкова и кинул ему скриншот со своей фотографией на запрещённом украинском сайте.

«Молодца, – ответил Волков. – Может быть, хоть теперь нормальным человеком станешь».

Родиона занесли в «Миротворец» ещё в 2014-м.

«Как служится?» – спросил Немиров.

«Помаленьку, – пришёл ответ. – От Хвоста привет. Как сам, отдыхаешь?»

Немиров не знал, что написать в ответ. Подумал пару минут и ответил банальное: «Да тоже помаленьку».

В унынии он провёл весь остаток дня. Бурление вокруг его персоны, как и все скандалы подобного рода в соцсеточках, угасло уже к вечеру.

Стали написывать и старые друзья, которые ещё пару часов назад поносили его на чём свет стоит.

«Сам понимаешь, – писал один. – При всём уважении, не могу понять, зачем ты поддержал людоедскую систему».

«Людоедскую? – подумал Немиров. – Что людоедского в том, чтобы поддержать своих?»

Никита, конечно, ожидал подобной реакции, но не думал, что она его так заденет.

«Ты же поехал туда из чистого интереса? – писала другая. – Ты же не поддерживаешь войну?»

Немиров ничего не ответил.

«Ну и бомбёжку ты вызвал, братан, – писал третий. – Давай, может, пересечёмся, выпьем по пивку? Я категорически с тобой не согласен, но мне было бы интересно честно поговорить о наших точках зрения».

Никита вспомнил, что ещё час назад этот парень называл его поездку в Донбасс «романтизацией нового фашизма».

«Не думаю, что тебе есть смысл пить с таким чудовищем, как я», – написал он в ответ.

Он поставил на мольберт неоконченный холст с картиной «Никто не умрёт», достал сигарету, чиркнул зажигалкой и выдохнул дым прямо в размытые, недорисованные авангардистские лица с неузнаваемыми очертаниями.

Несколько минут молча сидел и курил, а потом затушил окурок и пошёл спать.

Перед сном проверил ещё раз телефон. Пришло сообщение от Родиона Волкова: «Не унывай, душа христианская, преданная на время власти сатанинской, но терпи нашедшую на тебя адскую тьму взывая усердно к Богу как Иона из чрева китова, да изведёт Он от тли страстей живот твой и да утвердит на камени заповедей Своих подвигшееся сердце твоё. Не унывай, говорю, ибо Отец Небесный видит, что тебя насилует дьявол, подстрекая тебя с адскою лютостию к греху, только не соизволяй на грех, не услаждайся им и моли неотступно Господа, да избавит тебя от него».

Спустя минуту пришло ещё одно сообщение: «Это праведный Иоанн Кронштадтский. Не унывай там, крепись».

Потом сразу же ещё одно: «И не бухай: вижу, что бухаешь».

Немиров усмехнулся. Тут же пришло ещё сообщение: «Лучше спортом займись. Пригодится».

Тем не менее на следующий день Немиров пошёл и напился.

Он ощущал себя слабым, слишком маленьким, чтобы нести себя, слишком хилым, чтобы завершить удар, которым замахнулся.

«Подался, мать твою, в Хемингуэи, – говорил он себе в очередные часы, когда просиживал задницу в пивном пабе возле дома. – Тоже мне Пушкин в Эрзуруме.

Верещагин нашёлся, апофеоз войны захотел посмотреть. Куда тебе! Господи, какое же я дерьмо, я ведь даже не могу встать и послать их к чёртовой матери».

Под «ними» он имел в виду бывших друзей.

Он шёл по Невскому проспекту, хмельной и злой, заходил на полчаса в какие-то бары, но ему там не нравилось, и он заходил в другие.

В какой-то мутный момент он помнил себя стоящим на набережной чёрной Невы, кутающимся в пальто, пьяно и злобно глядящим в никуда.

Он не знал, куда ему идти, и впереди была тьма.