Маленький человечек в грязной футболке и камуфляжных штанах полз по огромному чёрно-зелёному полю, перепаханному взрывными воронками. Видно было, что он изо всех сил цеплялся за жизнь. Полз, замирал на месте, менял направление, потом снова полз. Изображение чуть увеличилось, и тогда стало видно, что у маленького человечка перебита нога.

В какой-то момент он перевернулся на спину и замер в ужасе, а потом начал креститься.

Изображение на экране закачалось и снова чуть приблизилось.

Человечек крестился, а потом перестал.

И увеличилось до крупного плана лицо – худое, небритое, грязное, с выпученными от ужаса глазами, перемазанное слезами и кровью. Человечек напоминал затравленное животное.

Мелькнула надпись: «НИЖНЯЯ ПОДСВЕТКА ВКА.».

И к человечку упала с неба бутылка воды.

Никита Немиров отложил телефон. Видео, которое гуляло по всей сети и которое он пересматривал раз за разом, называлось «Русский дрон вывел раненого волонтёра с поля боя».

Насчёт «с поля боя» военные блогеры, конечно, преувеличили.

Уже месяц он лежал в петербургской больнице. За окном бушевал жаркий август. Окна были открыты, свежий ветер раздувал занавески.

Ногу ему подлатали. Слух так и не вернулся.

Немиров мог ходить, но не хотел. Целыми днями он лежал на койке, наблюдая, как неслышно ходят по палате медсёстры, как шевелят губами, общаясь друг с другом, его соседи, раненые бойцы, как движутся картинки с новостями в телевизоре, висящем на стене.

Он механически просматривал эти картинки, наблюдал за происходящим в палате. Ни с кем не общался даже жестами, да и не хотел.

Он чувствовал себя мёртвым и жил только воспоминаниями.

Каждый день, с утра и до вечера, Никита Немиров прокручивал в голове все события, которые привели его сюда, – с первой поездки в Донбасс и до того ужасного взрыва в «буханке».

А самое главное, что ему хотелось вспомнить, – те самые слова, которые произнёс Хвост за секунды до взрыва.

К этому он разматывал всю цепочку воспоминаний, стараясь не упустить ни одной детали.

Снова закрыв глаза, он опять вспоминал и вспоминал.

Вспоминал лето 2018 года, когда он опять зачем-то пошёл к психотерапевту, но перестал ходить после нескольких сеансов, потому что в одну белую июльскую ночь ему снова написала Соня.

«Привет. Знаешь, мне кажется, я поступила весьма глупенько. Может, увидимся?»

Конечно, они тут же увиделись и уже спустя пару часов пили виски в баре, выходили покурить на светлую набережную Фонтанки, смеялись, обнимались и шутили. Утром они проснулись в его, Немирова, кровати.

Один за другим возвращались друзья. В застольных разговорах старались избегать политики. Когда Немиров слышал неприятные вещи, он пропускал их мимо ушей. Научился аккуратно отшучиваться и так же аккуратно зашучивать других. Даже Соню.

Иногда, в какие-то особенно пронзительные ночи, он думал о той поездке в Донбасс, о Хвосте, о Родионе Волкове, о той ночи на краю фронта, когда он стоял в полной темноте перед позициями ВСУ, сжимая в руках чужой автомат по имени «Брунгильда».

Но потом снова жил свою жизнь – простую, человеческую, с Соней и друзьями.

Иногда писал Хвост. Иногда – Родион. Общались хорошо, но редко.

Вспоминал он и весну 2019 года. Белое здание адмиралтейского ЗАГСа, милую Соню в ослепительно-белом платье, золотые кольца на серебряном блюдце. Фотографию с друзьями на набережной. Танцы до утра.

Хвост и Волков тогда поздравили его.

Вспоминал он и осень 2020 года, когда они с Соней действительно поехали в Крым. Казалось, и она смягчила своё отношение, и он был этим доволен. Вспоминал золотую Алушту, яркую, сияющую Ялту, сочный шашлык на берегу моря и вино, очень много вина, и ночные заплывы под рассыпчатым звёздным небом.

Вспоминал он и январь 2021 года, когда устроил новую выставку в Петербурге. Она состояла в основном из прежних его работ с добавлением парочки новых и называлась «Первое космическое путешествие» – в честь старого советского фильма, в стиле ретрофутуризма, с отсылками к классикам фантастики. Критики хвалили. Завистники ругали. Немиров был страшно доволен собой.

Хвост и Волков целый год ничего не писали ему. Только однажды сухо скинули ссылку на новость, что погиб комбат, к которому они тогда приезжали. Немиров коротко отписался: «Сочувствую, хороший был мужик».

Вспоминал он и февраль 2022 года.

Тогда они с Соней снова долго ругались, будто в предчувствии чего-то огромного, грандиозного, такого же космического масштаба, как и его картины.

Рано утром 24 февраля он проснулся со страшного похмелья оттого, что его будила встревоженная Соня с телефоном в руке.

– Война началась!

– Война давно началась, – спросонья ответил он, ещё не поняв, что произошло.

Небеса обрушились на Украину рёвом самолетов, свистом снарядов, неумолимым ракетным валом. Бравые парни в пиксельном камуфляже с георгиевскими лентами штурмовали Гостомель. Танковые колонны обходили Чернигов, рвались к Киеву, приближались к Харькову и окружали Мариуполь.

Казалось, близка неизбежная кара за годы обстрелов Донбасса и массовое убийство в Доме профсоюзов.

Немиров не знал, что думать, но втайне радовался.

Хвост и Волков строчили ему сообщения. Разные, противоречивые. В какой-то момент оказалось, что не всё проходит так гладко.

Горел Мариуполь, взятый в заложники нацистами с чёрным солнцем на флаге.

Громыхал Донбасс.

Бились в истерике СМИ.

Билась в истерике Соня.

Огненная буря бушевала в сердце Немирова.

– Помнишь, я говорил тебе про феврализм Малевича? – говорил он Соне, когда хотел посмеяться над её паникой. – Вот же он, феврализм! Разве же этот февраль не запомнится на века?

Вспоминал он и осень 2022 года – мрачную, страшную, полную ссор и скандалов. И он, и Соня раскачивали друг друга до невыносимой ненависти, кричали, швырялись вещами. Скандал мог начаться из-за любой мелочи. Они манипулировали друг другом, лгали, язвили, сходили с ума от бешенства. Соня уходила в ночь и возвращалась только вечером другого дня. Потом это повторял Немиров. Он не понимал, кто из них хуже. Оба были хуже.

Вспоминал он и зиму того же года, когда они наконец разъехались и поставили в паспортах штампы о разводе.

Вспоминал он январь 2023 года, когда чуть не лёг в психушку.

Друзья вновь уходили от него один за другим.

Немиров пытался рисовать войну вместо космоса. Война у него не получалась.

Всё чаще общался с Хвостом и Волковым.

Первое мая 2023 года запомнилось навсегда.

Тогда, поздним вечером, когда Никита по обыкновению накачался пивом, от Хвоста пришло короткое сообщение: «Топор – двести».

Немиров не верил своим глазам.

Информация подтвердилась. Родион Волков с позывным Топор погиб ещё в начале апреля 2023 года под Работино.

Следующие дни прошли будто в тумане. Немиров перестал пить, записался на курсы такмеда. Ещё не знал, куда хочет: воевать или волонтёрить. Целыми днями был на связи с Хвостом и с родителями Волкова.

Часто перечитывал последнее сообщение Волкова в «Телеграме»: «Да не расстраивайся ты так. Хохлы за это ответят. Ладно, на связи, пора работать: украинская государственность сама себя не уничтожит. Да, смерть!»

Да, смерть.

«Гойда, брат», – ответил он ему тогда и поставил весёлый смайлик.

Немиров перечитывал эти слова и сейчас, лёжа в больничной палате с перемотанной ногой, поглядывая краем глаза за беззвучно движущимися картинками в телевизоре.

Он вспоминал дальше.

Вспоминал, как в июне 2023 года приехал в Донецк, привезя с собой несколько баулов гуманитарки. Встретились с Хвостом в «Гусях-лебедях» и крепко обнялись, как старые друзья.

Как поехали на Донецкое море и навестили свежую могилу Родиона Волкова.

На следующий день во дворе дома Хвоста, на улице Артёма, их ждала «буханка», в которой им предстояло поехать на передовую.

Что дальше? Как же это было?

Он вспоминал, пытаясь не упустить каждую подробность.

Жаркое лето, ослепительные степи Донбасса, синее небо, полное невидимой смерти.

Как развозили они гуманитарку бойцам русской армии, выгружая мешки с едой и водой в разрушенных посёлках. Как общались с солдатами и командирами, слыша вдалеке громыхание артиллерии. Он порвал с прежней жизнью. Здесь он чувствовал себя снова живым, нужным, настоящим. Он ощущал, как силы вновь наполняют его.

А самое главное – не было времени думать о себе, о своих дурацких экзистенциальных переживаниях. Всё это стало мелочным, вторичным, таким забытым. Он ощущал себя частью силы, вставшей на дыбы и подмявшей под себя весь мир, силой отчаянной, вселенской, неумолимой.

В ту последнюю поездку они въезжали на линию фронта под покровом ночи, по серому времени, чтобы не попасть под удар дрона, которых в последнее время развелось слишком много на этом направлении, несмотря на то что уже взят был город Артёмовск.

Он вспоминал. Продолжал вспоминать. Не мог не вспоминать.

Как задержались у бойцов, и уезжать пришлось уже засветло, только алое солнце брызнуло первыми лучами рассвета.

Как гнали изо всех сил, чтобы скорее проехать опасный участок.

Как тряслась «буханка» и катались по полу бутылки с водой.

Как оборачивался в их сторону водитель с позывным Чёрный.

Как подпевали песне «Про дурачка».

Как говорил ему что-то Хвост – как всегда, то ли шутя, то ли всерьёз.

И да, точно: сначала он о чём-то уморительно пошутил, а потом лицо его стало серьёзным. Он нахмурил брови и заговорил о самом важном на свете. О воинстве, о долге, о Родине, о смерти и о войне.

И как только он произнёс те самые слова, водитель что-то закричал, и Хвост крикнул:

– Прыгай!

Что он тогда говорил? Что это были за слова, которые он произнёс за несколько секунд до того, как невероятной силы удар порвал целый мир в клочья?

И однажды, одной жаркой августовской ночью, проснувшись посреди сна, вскочив на кровати в холодном поту, Никита Немиров вдруг вспомнил эти слова. Вспомнил так чётко, будто они прозвучали только что. Эти слова пропечатались перед его внутренним взором строгими ровными буквами.

Вот что говорил Хвост:

БОЙ В ОКРУЖЕНИИ УСТАВОМ ПРЕДУСМОТРЕН.