Никита Немиров растекался красками по пустой чёрной раме и пытался стать картиной. Он хотел взорваться в небе ночными солнышками артиллерийских разрывов, стать звёздами на картине Ван Гога, но звёзды взрывались и исчезали, не успев проявиться жёлтыми вспышками на холсте; он нарезал свои мыслеобразы на круги, треугольники и ровные полосы, чтобы лечь на космическое полотно стройным авангардом, но круги и треугольники сталкивались друг с другом, ломались и рассыпались в прах.

Он хотел стать лётчиком-парашютистом с картины фашиста Туллио Крали, прыгнув из самолёта прямо в эту бездонную раму, но падал и разбивался на тысячи осколков, не успев раскрыть парашют, не испытав чуда полёта. Он хотел стать космосом, туманностями и созвездиями, ворваться в галактические скопления, сплетённые из ткани Вселенной и похожие на нейроны в мозгу, но всё ломалось, путалось и падало в черноту.

Пытался превратиться в красный клин Лисицкого, чтобы бить белых, но клин плавился от страшного жара и утекал сквозь пальцы.

Он пытался встать в позу античного воина с картин соцреалистов, стать мускулистым титаном Дейнеки, строителем нового будущего, монтажником, высотником, погибающим комбатом с чёрно-белой фотографии, высеченным из белого мрамора портретом Сталина, но портрет разбивался вдребезги, комбат падал замертво, античные воины старились и умирали.

И только красная конница Малевича проходила светящейся нитью перед ним; изо всех сил он пытался за неё ухватиться, но она ускользала от взгляда, словно избегала его самого.

Он пытался стать красной конницей, но в этой пустой раме мог быть только чёрным квадратом.

Во всём мире оставался лишь чёрный квадрат в пустой раме, и не было ничего больше.

А потом постепенно стало появляться что-то ещё.

Сначала появился запах земли и травы прямо под носом, потом смутное ощущение сырости, потом далёкий, гулкий, еле заметный гром где-то вдалеке… Или это были церковные колокола?

И потом, разлепив веки, он увидел, что лежит в сырой грязи на краю дороги. В небе светало, вдалеке гремела артиллерия, и шёл плотный дождь с крупными холодными каплями.

Дождь!

Немиров с трудом перевернулся на спину. Небо затянулось тучами. Тут же пришла первая мысль, самая первая, ещё до того, как он понял, где он и как его зовут.

Эта мысль звучала так: в такую погоду можно не бояться дронов.

Уже потом он понял, что его зовут Никита Немиров и что он вырубился от усталости посреди дороги, пытаясь добраться по серой зоне до перевалочного пункта.

И вспомнил, что этой ночью мёртвый Хвост, освещая дорогу светом из черепа, спасал его от летающей смерти.

Капли дождя падали на его пересохшие губы, он жадно слизывал их и глотал. Глотать оказалось трудно: горло совсем пересохло и трещало от каждого движения. Он подставил ладони и присосался к жалким каплям, чтобы хоть как-то напиться.

Точно есть Бог, подумал Немиров, иначе откуда этот дождь, спасший ему жизнь?

А потом испугался: а вдруг это тоже сон, как те бредовые картины с красной конницей и Туллио Крали?

Но страшно болели ноги, горело пересохшее горло, шумело и гудело в голове, и гремела арта далеко за горизонтом.

– Прошу, лишь бы не сон, – пролепетал он непослушными губами.

И наконец услышал свой голос – слабый, хриплый, но живой.

Дождь, прохладный редкий дождь, дал ему надежду на то, что, может быть, всё-таки он сумеет выбраться живым.

Открутил крышку бутылки, сделал углубление в грязи у дороги и попытался набрать дождевой воды. Получалось не очень. Тогда в голову пришла другая идея.

Сел на колени, зажал бутылку между ногами, чтобы она не падала, и непослушными руками, с огромным усилием, стянул с себя промокшую камуфляжную кофту, которая уже впитала в себя дождевую воду. И начал выжимать её прямо в горлышко, стараясь не пропустить ни капли.

Получалось плохо, но хоть так.

Сразу же попробовал сделать глоток. Вода оказалась грязной, солёной и вонючей: смешалась с его же потом. Об этом он не подумал. Но всё равно вода, спасительная вода провалилась в горло, и Немиров тут же зачмокал губами, пытаясь растянуть это ощущение.

С горем пополам удалось набрать половину бутылки. Кофту он обернул рукавами вокруг пояса, потому что она сразу стала ледяной: простудиться было бы совсем грустно.

Неловко встал, ощутив, насколько деревянными стали его ноги, и пошёл вперёд по дороге таким быстрым шагом, каким мог.

Артиллерия гремела с обеих сторон не переставая. Но наконец не жужжала эта подлая, противная, невидимая смерть в небесах. Немиров шёл и молился, чтобы этот дождь не заканчивался как можно дольше.

Неужели Хвост, его мёртвый друг Хвост, этой ночью действительно спас его?

Спас уже дважды: при ударе дрона в «буханку» и сейчас. Может, он после гибели стал духом этого места и вызвал для него дождь?

Немиров осознал, что совершенно не понимает, сколько уже прошёл и сколько идти дальше до разбитого посёлка, где находился перевалочный пункт.

Ясное сознание, озарившее его после тяжёлого пробуждения, снова покрывалось туманом усталости, страха, неопределённости. Снова заколотилось сердце, опять предательский холодок пополз под голодным желудком, опять тряслись руки. В мозгу вновь засверлило: он чёрт знает где и чёрт знает с какими шансами выжить.

Капли дождя били реже и становились всё мельче, шум утихал, небо медленно прояснялось.

То, что спросонья виделось ему спасительным ливнем, оказалось лёгким летним дождиком на полчаса.

Он ускорил шаг, тревожно глядя в светлеющее небо. Ему казалось, что вот-вот зажужжит сверху, зарокочет, что кто-то увидит его, а может быть, уже давно видит и теперь принимает решение: потратить ли дрон на одиночную невооружённую цель или нет? Конечно же, он решит потратить.

В небе ещё ничего не жужжало, а Немирова уже охватил панический ужас от одного лишь осознания, что кто-то видит его. Чтобы хоть как-то успокоиться, он стал считать на бегу разрывы артиллерии по обе стороны фронта.

Один, два, три, четыре, пять, шесть… Сразу два, седьмой и восьмой.

Вдалеке прошуршал «Град». Он решил посчитать его как один разрыв.

Немиров наметил очередное укрытие, которое виделось ему вдалеке смазанным тёмным пятном, похожим не то на плотные кусты, не то на маленькие деревья. Снова неумолимая машина выживания заработала в голове, запустила инстинктивный механизм. Он думал и прикидывал, что будет делать, когда опять зажужжит над головой маленькая летучая смерть, пытался спланировать свою реакцию, продумывал варианты.

Ему пришлось как следует присмотреться, сощурив глаза, чтобы понять, что тёмное пятно впереди оказалось танком, до неузнаваемости покорёженным взрывом.

«Такое себе укрытие, – подумал он. – Скорее, наоборот, привлечёт внимание».

Но танк манил Немирова. Он не знал, чья это вообще машина, своя или чужая, – он вообще не разбирался в танках.

Ржавая, обгоревшая стальная громадина завалилась на бок, выставив в небо обшарпанный ствол и размотав гусеницу по обочине.

Машина похожа была на тушу огромного мамонта, забитого и заколотого первобытными людьми.

Немиров боялся подойти к нему. Боялся, что зверь вдруг проснётся. Но этот танк парадоксально показался ему чем-то единственно живым на этом проклятом участке фронта, чем-то, с чем можно поговорить. Куском железа, который поймёт его.

Зверь не просыпался.

Никита сел рядом, прямо под колёса с размотанной гусеницей. От груды железа пахло гарью и чем-то тошнотворным.

– Чей ты? – спросил он вслух.

Танк молчал.

Немиров протянул ладонь, прикоснулся к обгоревшей броне.

Ему показалось, что сейчас что-то должно зашевелиться внутри или танк зарычал бы раненым зверем. Но ничего не произошло.

Очередная бредовая мысль появилась в его голове: у него же с собой вода, может быть, танк хочет пить…

Немиров ударил себя ладонью по щеке: хватит бредить.

Вспомнилось, как чёрное поле говорило ночью, когда они шли с Хвостом, шуршало, плескалось как море, что-то шептало самому себе…

Резкое жужжание мотора вспороло небо над ним, вырулило из-под облаков, приближалось так быстро, будто вот-вот просверлит ему насквозь мозг.

Он отбросил бутылку и рванул в сторону поля.

Бежал, не оглядываясь, прочь от сгоревшего танка, задыхаясь, крича, с перекошенным от страха лицом. Ужас гнал его через высокую пожухлую траву, по кочкам, по рыхлой грязи, по хрустящим веткам, по тому самому полю, которое ещё ночью говорило с ним, – теперь же оно вместе с ним кричало от животного страха.

Сзади жужжало всё громче.

Немиров бежал.

Смерть догоняла его.

И когда ужас стал невыносим, когда он стал подобием смерти, Никита резко прыгнул прямо вперёд, закрыв голову руками.

Грохот расколол небо надвое.

Немирова опрокинуло, ослепило, протащило по полю, накрыло землёй и травой.

Мир снова стал чёрным квадратом.

Но в глубине его Немиров всё ещё слышал своё дыхание.

* * *

В Кировск приехали к вечеру. Город напоминал тот же Стаханов, только ещё меньше, серее, мрачнее, депрессивнее. Хвост рассказывал, что по Кировску прилетает до сих пор: недавно украинские вояки из миномёта перебили водопровод.

Свет в городе почти нигде не горел. Поднялась метель, улицы заметало снегом, и белые хлопья летели в чёрное лобовое стекло.

Они подъезжали к военной части, где обустроилось расположение батальона. Немирова вдруг охватило какое-то странное, неземное спокойствие – ощущение, что всё идёт ровно так, как надо, что здесь его никто не тронет и не обидит и всё под надежным контролем своих.

Никита попробовал это слово на вкус – свои.

Ему было в новинку мыслить такими категориями. «Свои» и «чужие» – это что-то из старых книг о войне, а какая сейчас война? Да вот, пожалуйста, вот и война… И всё же, и всё же Немирову было странно и дико об этом думать, но именно в этой странности и дикости он находил какое-то лёгкое бесшабашное счастье, и то самое чувство причастности к истории (даже нет – к Истории) будоражило его ещё сильнее.

Какое-то мальчишество проснулось в нём, детский интерес ко всему окружающему: странным образом он почувствовал себя тем самым ребёнком, которого, по поговорке, солдат не обидит.

И вместе с тем – ощущение, что он встал на дорогу к чему-то самому подлинному и настоящему, что будет в его жизни.

Невидимый в сумерках боец поднял шлагбаум с логотипом батальона в виде не то призрачной птицы, не то горящего черепа – Немиров не смог точно рассмотреть в темноте.

Хвост попросил подождать в машине, а сам вышел разговаривать с караульными.

Немиров пытался хоть что-то разглядеть вне света фар, но машина упёрлась в стену гаража. Пришлось с увлечением рассматривать стену.

Наконец открылась дверца.

– Тебе повезло, – сказал Хвост. – Сегодня здесь комбат. Выходи, познакомимся.

Он вышел из машины, вместе с Хвостом вытащили с заднего сиденья баул и с трудом донесли до крыльца, где его уже подхватили двое молодых ополченцев.

– На этом наша миссия вроде как и выполнена, – сказал Хвост. – Но ты же не собираешься прямо сейчас уезжать в Петербург?

Немирова удивил этот вопрос, а потом он понял, что Хвост шутит.

– Да, я очень спешу, – ответил он, наигранно посмотрев на несуществующие наручные часы. – Как тут вызвать такси до Донецка? А то в аэропорту уже открыли регистрацию.

Хвост легко улыбнулся.

– До открытия регистрации в донецком аэропорту у нас точно есть время попить чаю с комбатом, – сказал он. – Пойдём.

Они прошли в скромный кабинет с обшарпанными стенами, в котором, казалось, ничего не изменилось со времён Советского Союза.

Комбат поразил Немирова с первого взгляда. Ему снова показалось, что он попал в старую книгу о войне: ведь именно так выглядели комбаты. Рослый, с коротко стриженными седыми волосами и орлиным носом, с глубокими умными глазами, в аккуратной, но непритязательной форме без наград и погон, он встал и пожал обоим руки.

Немирову подумалось, что о таких писали и Симонов, и Твардовский, и Гумилёв.

– Алексей, – представился комбат.

– Это Никита Немиров, – сказал Хвост. – Он художник из Петербурга, рисует любопытнейший авангардный космос. Впервые в Донбассе.

– Никита, – представился Немиров.

«Меня ведь только что представили, зачем я повторяю своё имя?» – подумал он.

И тут же выпалил, слегка сбиваясь:

– Здравия желаю, товарищ комбат.

Хвост и комбат по-доброму усмехнулись, уселись. Ополченцы принесли чай с печеньем, расставили по столу.

– Ты надолго в Кировск? – спросил комбат Хвоста.

– Да вот, довёз вам всё, что обещал. Топор сейчас на донецком аэропорту – в «Спарте» разгружает вторую партию.

Они начали долгий, обстоятельный разговор о военных и гуманитарных делах. Мелькали незнакомые позывные, названия населённых пунктов, обрывки непонятных вне контекста историй, и Немиров в какой-то момент почувствовал себя лишним зрителем. Он делал вид, что всё понимает, и время от времени кивал, отхлёбывая горячий чай из кружки.

– А товарищ художник с тобой поедет? – спросил вдруг комбат, кивая на Немирова.

Никита оживился, не понимая, что от него хотят.

– Думаю, надо спросить у него, – сказал Хвост.

– О чём спросить? Куда поехать?

– В задачи нашего друга Хвоста входит не только довезти все эти приблуды до парней, – сказал комбат. – Но ещё и объяснить им, как этим пользоваться.

– Как говорится, никто, кроме нас, – сказал Хвост. – В самом прямом смысле: кроме меня некому. Поэтому сейчас я допью этот чай, возьму этот баул и поеду к товарищам в один прифронтовой посёлок. Там сейчас не так опасно, как в прошлом году, но… решай сам.

– Прямо на передовую? – спросил Немиров.

– Ну… Можно сказать.

Немиров замолчал, задумался.

– Если захочешь тут отдохнуть с дороги, никто не осудит, – сказал Хвост. – Ничего страшного не будет, трусом и паникёром тебя никто не назовёт, это не твоя работа.

– Я готов. Бронежилет с каской выдадут?

– Это там сейчас не нужно, – усмехнулся комбат.

Он взял телефон, набрал кого-то:

– Солярку для «шишиги» привезли?

Пока ему отвечали, Немиров наклонился к Хвосту, спросил:

– Для чего?

– «Шишига» – это ГАЗ–66. Мы поедем на этом весёлом драндулете по заснеженной дороге, потому что в такую метель на нашей машинке ехать туда – слабоумие и отвага в плохом смысле. Мы с товарищами, конечно, ценим слабоумие и отвагу, можно сказать, это наш девиз по жизни. Но в разумных пределах. Так что, точно готов?

Немиров кивнул.

Комбат отложил телефон и сказал:

– Полчасика допиваем чай – и провожаю вас в добрый путь.

Спустя полчаса они закидывали баул в тесную пассажирскую кабину «шишиги», и без того забитую всяким барахлом. Внутри тускло светила лампочка и пахло машинным маслом, у входа валялась запасная шина, на которую уселся Хвост. На плече его уже висел автомат.

– Не помешает, – сказал он, увидев любопытный взгляд Немирова.

Через маленькое замёрзшее окошко в кабине Никита увидел, как к машине идёт водитель, высокорослый бородатый мужик в каракулевой генеральской папахе. Ему подумалось, что, наверное, в прошлой жизни он и правда был генералом.

– Погнали! – крикнул Хвост, когда за ним закрылась металлическая дверца.

Машина тронулась, и кабину затрясло так, что Немиров тут же ухватился за ближайший металлический поручень, чтобы не свалиться.

В окошке мелькнуло несколько огоньков, а потом они исчезли, и теперь он мог видеть только бесконечную расплывчатую черноту.

– Я подремлю, – сказал Хвост. – Ехать час. Видеть сны полезно. Тебе тоже рекомендую.

Он поставил автомат рядом с собой, обхватив его одной рукой, привалился спиной к стене и прикрыл глаза.

Немиров вдруг подумал: автомат, чёрт возьми, это же и правда настоящий автомат, это же вещь, из которой убивают людей.

«Вещь, из которой убивают людей», – ещё раз повторил он про себя.

Хвост спал.

Немиров не понимал, как можно уснуть в такой трясучке.

Он пытался разглядеть хоть что-то в окошке, но только снег мокрыми хлопьями налетал на стекло, разбавляя белыми кляксами мутную тьму. Ревел мотор, отчаянно дребезжала кабина, Никиту то и дело подбрасывало на холодной ледяной скамейке. Он закутался в пуховик и попытался тоже закрыть глаза, но ничего не получалось.

Он не знал, что видел комбата в первый и последний раз. Он не знал, что через несколько лет случится с Хвостом почти на такой же дороге возле передовой. Не знал, кем станет и что ещё увидит. Он думал о предстоящем визите на передовую и не знал, как она выглядит. Что это будет? Грязные заснеженные окопы с огневыми точками? Дымящиеся руины домов? Как вообще выглядит война? Он подумал: а что, если сейчас противник примет их за военную цель? Но ведь они и есть военная цель, сразу осёкся он, ведь это логично: они едут к линии фронта на военной машине.

Вспомнилась фраза, услышанная от Хвоста, когда они ехали сюда: «Он видит только, как петляет река и вьётся тропинка, и не знает, что он уже в стране бессмертных».

Он вспомнил, как однажды в подростковом возрасте, гуляя осенью с друзьями по Петербургу, опять упал и потерял сознание. И в коротком видении, пока друзья пытались привести его в чувство, он видел ту самую реку и тропинку. Всё было будто в старой сказке, очень яркое и цветистое, и он шёл вдоль реки по тропе, а перед ним порхала удивительно красивая Жар-птица, точно с иллюстраций Билибина – она всё звала его дальше и дальше, в далёкий город с высокими деревянными башнями и теремами. Жар-птица звала его лететь вместе с ним, но у него всё никак не получалось оторваться от земли, а потом в ноздри ударил резкий запах нашатырного спирта.

А потом почему-то вспомнил Соню, милую глупую Соню, вспомнил Петербург, свой страшный запой накануне Нового года, вспомнил Родиона Волкова, который усаживал его, пьяного, в машину, вспомнил поездку сюда, негра посреди праздничного Ельца, отель «Анжелика» и границу России с Донецкой Республикой. Он думал о себе. О том, что будет и чего больше никогда не будет. Думал, что сделал, наверное, правильный выбор, раз уж оказался здесь, в трясущейся старой «шишиге».

Наверное, правильный.

Да, точно, правильный.

Он открыл глаза. Хвост спал. Машину трясло. По чёрному квадрату окошка хлестала снежная буря.

Немиров не заметил, как сам задремал, но это была лёгкая, обволакивающая полудрёма, то самое состояние, в котором человек одновременно спит и не спит. Машина остановилась. Он взглянул в окошко – там по-прежнему ничего нельзя было разглядеть.

Хвост открыл глаза, и Никита понял, что тот не спал.

Водитель открыл дверцу «шишиги».

– Приехали.

Вывалились из машины – сонные, уставшие, угрюмые – и сразу же погрузились по колени в снег.

Немиров не видел ничего, кроме тьмы и метели. Под ногами скрипел снег, изо рта валил густой пар, а впереди с трудом угадывались в темноте очертания двухэтажного здания с полуоткрытой дверью, из которой исходил слабый свет.

Войдя в здание, Немиров понял, что это какая-то полуразрушенная, забитая фанерными досками постройка, видимо, изначально административного назначения. Электричество работало от генератора. Было холодно.

Около десятка бойцов тесно набились в слабо освещённом помещении, на двери которого висела табличка «Кабшет директора».

Немиров всматривался в их лица.

Обычные русские мужики, одетые как попало: кто в современном пиксельном камуфляже, кто в ещё советском, кто в обычном пуховике цвета хаки, кто в «горке» и папахе, кто в модной натовской куртке…

Простые, рабочие лица. Небритые, усатые, уставшие.

У каждого с собой автомат. Никита понял, что они пришли прямо с позиций, которые расположены совсем рядом. Он приткнулся в дальнем углу, сел на корточки: стульев на всех не хватило.

Хвост сел за стол, взвалил перед собой баул, начал раскладывать приборы.

– Военное дело, товарищи бойцы, следует изучать настоящим образом. А задачи у вас, как у бойцов, две. Первая – не дать противнику убить себя. Вторая – уничтожить противника. А что нам в этом поможет? Правильно, в этом нам поможет закрытая связь. Поэтому я привёз вам сюда много полезных подарков и подробно расскажу, как ими пользоваться.

Немирову вскоре стало скучно: зазвучали слишком уж непонятные технические термины.

Он аккуратно дал знак, что выходит покурить, и спустился к выходу.

У дверей стоял одинокий караульный – высокий смуглый парень с офицерскими усиками, будто из кино про белогвардейцев.

– Я покурить… – сказал Немиров. – Можно?

– Только осторожно, – ответил караульный и приоткрыл дверь.

Немиров вышел на улицу, поднял воротник пальто, укутался от метели.

Чиркнул зажигалкой, укрыв сигарету рукой. Закурил.

Впереди он не видел ничего, кроме бескрайнего снежного поля, слившегося с метелью и уходящего в бесконечно чёрный горизонт.

– Извините, а сигареты не найдётся? – раздался сзади голос.

– Да, конечно.

Немиров протянул караульному сигарету. Тот перевесил автомат на плечо, закурил.

Они стояли вдвоём и курили, глядя вдаль.

– Извините, – набрался наглости Немиров. – А можно автомат подержать?

Он ни разу в жизни не держал в руках боевой автомат.

Караульный слегка улыбнулся.

– Да не вопрос. Только не стреляйте.

Он стащил с плеча АК, протянул Немирову.

Никита зажал сигарету в зубах, взял оружие, ощутил ледяное прикосновение металла, потрогал магазин, осмотрел ствол и затвор. Увидел надпись белым маркером на чёрном: «Брунгильда».

– Брунгильда?

– Так назвал.

– Впервые в руках держу, – сказал он.

– Дай бог, чтобы больше не пришлось, – ответил караульный.

Никите пришёл в голову ещё один вопрос:

– А сколько здесь до украинских позиций?

– Да метров сто.

– Что?

Немиров не ожидал такого ответа. Он не мог поверить, что так и выглядит самая настоящая передовая.

– Прямо перед нами наш окоп, – сказал караульный. – А дальше метров сто… Ну, максимум сто пятьдесят. И уже укропы. Но сейчас метель, они не стреляют. И мы не стреляем. Снежное перемирие.

Никита перехватил «Брунгильду» одной рукой, сделал ещё затяжку и уставился ошалевшим взглядом в темноту перед собой.

– Прямо там?

– Прямо там.

– А они нас видят?

– Да.

Автомат ощущался металлическим продолжением его руки. Немиров смотрел в снежную пустоту перед собой и понимал, что стоит на самом краю изведанного, на грани собственной жизни; будто зашёл на границы средневековой карты мира, за которыми начинаются неисследованные земли, где живут драконы.

Он смотрел в войну. Война смотрела в него.

Война была невидимой и молчаливой.

«Они нас видят», – повторил он внутренним голосом.

– Ты чего, уже в ополчение записался? – раздался позади бодрый голос Хвоста.

Немиров обернулся, глупо ухмыльнулся.

– Да просто…

– Я всё, – сказал Хвост. – Поехали.

– Да, да…

Перед тем, как отдать автомат, Никита ещё на секунду всмотрелся в войну.