В отблеске светящихся глазниц лицо Хвоста выглядело потусторонним; веки его не моргали, посиневшие губы двигались как-то неестественно, кожа белее мела напоминала кукольный грим.

Немиров облизнул горячим языком сухие губы, его дыхание замерло, в сердце шибануло льдом.

– Идти надо, – повторил Хвост чужим, звенящим голосом. – Ты тут долго не продержишься.

Никита разлепил губы, попытался пробормотать:

– Ты умер.

– Дерьмо случается.

Немиров понял, что сходит с ума.

– А череп откуда? – спросил он.

– С того берега. Встретил там старого друга. Он любил черепа.

Немиров понял, что лучше не уточнять.

– Не удивляйся, – сказал Хвост. – Я же из бригады «Призрак». Так что всё логично.

Вдалеке прошелестел «Град», и на чёрном горизонте вспыхнуло несколько ночных солнышек.

– Ты молодец, – продолжал Хвост. – Долго держишься. Но ты устал и выдохся. Можешь скоро умереть.

– Да неужели? – пролепетал еле слышно Немиров. – А то я как-то и не заметил.

– Ну так пойдём.

Хвост вышел на тёмную дорогу, протянул руку с черепом вперёд и осветил путь.

– Ночные «птицы» ведь… – пролепетал Никита, пытаясь встать на затёкшие, уставшие, дрожащие от ужаса ноги.

– Этот свет только для нас. А пока ты со мной, они тебя не увидят. Они будут считать тебя мёртвым. Держись меня – не пропадёшь. В темпе.

И они пошли быстрым шагом по дороге плечом к плечу – прямо по снопу яркого неземного света.

Позади грохотала артиллерия, небо на горизонте разрывалось белыми сполохами, и чёрное поле вокруг будто преображалось в живое, трепещущее тенями покрывало, под которым что-то шевелилось, ёрзало, ползало…

Немиров не думал ни о чём и старался не смотреть по сторонам. Он просто держался ближе к Хвосту пока тот освещал дорогу.

– Слышишь? – сказал Хвост. – Поле шевелится. Это солдаты ещё той войны, ставшие землёй, говорят каждую ночь с теми, кто стал землёй совсем недавно. Спрашивают: «Что случилось? Зачем опять пашут нас танковыми траками? Зачем взрывают нас гранатами? Зачем усеивают нас ржавым железом и поливают кровью? Мы научились прорастать травой, деревьями и цветами, и вот теперь снова нам впитывать смерть каждый день». Новые солдаты пока не могут ничего ответить, они кричат и плачут в этой земле, они ещё не понимают. Но поймут.

Немиров краем глаза покосился в сторону чёрного поля. Оно стонало, вздымалось волнами, шумело, как море.

– Стой, – сказал вдруг Хвост и поднял голову в небо.

В небе жужжало.

Немиров дёрнулся бежать, но Хвост крепко вцепился железными пальцами в его плечо.

– Стой, говорю. Побежишь – умрёшь.

Жужжание приближалось, и Немиров из-за страшной усталости даже не мог понять, откуда оно – справа, слева, сзади или спереди, но совершенно точно сверху.

Хвост поднял руку с черепом и выхватил летящий дрон пучком света из темноты. Заблестели его лопасти, ощерилась единственным глазом камера, снаряд висел под брюхом.

Дрон стремительно пикировал прямо на них, увеличиваясь в размерах. Крепкие пальцы Хвоста впивались в плечо Никиты. Он застыл на месте, не в силах ничего сказать, и уже будто видел себя глазами дрона, расплывчатой фигурой на дрожащем чёрно-белом экране с помехами.

– Уходи, птица, – тихо сказал Хвост. – Мы уже мертвы.

Прямо над их головами дрон взревел мотором, поднялся ввысь и удалился в сторону лесополки.

Вскоре его жужжание стихло вдалеке.

Немиров вдруг с ужасом задумался: а вдруг это не уловка Хвоста, а вдруг он и правда уже умер, а вдруг…

– Да живой ты, живой, – ответил Хвост, прочитав его мысли. – Радуйся пока.

Немиров захотел ответить: «Было бы чему», но вовремя осёкся. Его колени тряслись от страха, колотилось сердце, в горле застрял раскалённый ком.

Вокруг стояла непроглядная тьма, вдалеке гремела арта, свет глазниц выхватывал из черноты ямы и рытвины, воронки от взрывов и куски покорёженного металла, и они шли дальше, пока по обеим сторонам говорило само с собой мёртвое поле.

Немиров вспомнил, как они ехали по этой же дороге прошедшей ночью с выключенными фарами на той самой «буханке», в которую утром прилетел камикадзе. Он часто был в прифронтовой и тыловой полосе, но это оказалась первая поездка на «войну-войну», как он сам сказал тогда Хвосту и водителю Чёрному. Они везли бойцам новенькую станцию РЭБ. Обратно ехали без защиты. Интересно, подумалось Немирову, как там парни, если даже тут настолько нелегко?..

Ноги его заплетались, в горле горело настолько, что даже само дыхание застревало в глотке, и, когда он пытался что-то сказать, слова будто прилипали к нёбу. Мутило в голове, желудок сжимался то ли от голода, то ли от ужаса, и Немирову казалось, что вот-вот, ещё немного – и он совсем кончится.

Он пытался идти таким быстрым шагом, каким только мог в этом состоянии, и неотрывно смотрел на Хвоста со светящимся черепом в руке, будто боялся, что, если отвернётся на секунду, перестанет смотреть, тот исчезнет.

И снова бабахало за горизонтом, и над головой жужжало, всё приближаясь, а потом отдалялось и умолкало.

– С парнями всё нормально, – сказал Хвост, снова услышав его мысли. – Им есть куда скрыться под землю. Это у нас всё плохо. Точнее, у тебя.

– Что ты говорил тогда, за несколько секунд до взрыва? Я пытаюсь вспомнить и не могу.

Вспомнить эти слова было очень важно для Никиты, казалось, что эти слова были для него сейчас нужнее всего на свете. Но Хвост не отвечал, будто не слышал.

– Я очень хочу пить, – пробормотал Немиров и даже сам не услышал своих слов.

– Ничем не могу помочь. Захочешь – пописаешь в бутылку. Я могу отвернуться.

Немирову вдруг подумалось, что Хвост разговаривает как-то по-другому, совсем не так, как обычно выражался при жизни. В его речи появилось что-то от Родиона Волкова, от покойного комбата, от всех бойцов, которых он знал и с которыми дружил. От погибшего водителя Чёрного, от парней, которым они сегодня отвозили РЭВ, от ополченцев первой волны и мобилизованных в 2022-м…

Конечно, никакой это не Хвост. И вместе с тем это он – именно такой, каким всегда умел и любил быть. И не он.

«Логично, – решил Немиров. – Он же умер».

– Ну умер и умер, – равнодушно сказал Хвост. – Ты иди аккуратнее, опять ноги заплетаются. Сейчас упадёшь.

– Не упаду, – прохрипел Немиров.

И тут же рухнул в придорожную пыль.

Ему казалось, что он попал в пустую чёрную раму, чтобы стать картиной, но что-то не получалось: рисунок никак не складывался из разбитых кусков реальности, из осколков металла и пятен крови, из говорящего на тысячу голосов поля, из жужжания дронов и грома ночных солнышек над горизонтом. Всё это должно было собраться заново в человека, но никак не собиралось – только чёрная рама и запах горелой земли.

* * *

не получилось

заблудился

зачеркнул

не вижу

* * *

Когда выезжали из Ясиноватой, их остановили бойцы на блокпосте. Хвост ещё на подъезде, сбавляя скорость, начал вытаскивать из нагрудного кармана военный билет Народной милиции АНР. Немиров почти задремал, но проснулся от снижения скорости и в спешке потянулся за паспортом.

– Куда едем? – глухо спросил высокий ополченец в балаклаве.

На плече у него висел автомат. Чуть поодаль, на фоне бетонных блоков, небрежно накрытых белой маскировочной сеткой, кучковались ещё трое бойцов.

Немиров впервые с момента пересечения границы увидел так близко вооружённых людей, но у него не появилось ни капли страха, присущего питерской интеллигенции при виде подобного зрелища. Этому незнакомому человеку в балаклаве немедленно захотелось доверять. В самом деле, они же не делают ничего преступного, чего бояться? К тому же все свои, и он тут теперь почти свой.

– В Кировск, – сказал Хвост.

– А ваш коллега?

– Мой коллега тоже в Кировск. – Он передал бойцу паспорт Немирова.

Парень вгляделся в бумажку, потом наклонился перед окном и пристально посмотрел на Никиту.

– Из Питера? – спросил он.

– Так точно, – почему-то по-военному ответил Немиров.

– А я слышал, что в Питере живут только либералы и алкоголики.

Немирову стало обидно за родной город.

– Неправда, – сказал он. – Я алкоголик, но не либерал.

Парни засмеялись.

– Всего доброго, – ответил военный, протягивая документы обратно в окно.

Когда они проехали бетонные блоки, Хвост сказал:

– Это Ясиноватский блокпост. Если читал новости, как тут шли бои весной позапрошлого года, это было прямо здесь. Кстати, до укропов чуть меньше километра.

– Так близко?

– Метров семьсот – восемьсот, если быть точным. Но стреляют сейчас редко. Сравнительно редко.

– Это где, в той стороне? – Немиров показал рукой влево от машины, в сторону заснеженных лесопосадок.

Хвост кивнул.

Никита не мог перестать смотреть в сторону лесопосадок. Ему живо представилось, как прямо там, под этими деревьями, сидят укропы – настоящие злые укропы, в сером камуфляже с нацистскими крестами, до зубов вооружённые натовским оружием, – и смотрят на них через современные тактические бинокли, закусывая салом, как в мемах и анекдотах. «Дывысь, Мыкола, русня едет», – говорит один. «У-у-у, кляты москали, – отвечает другой. – А давай по ним из мыномёта». – «А коли они нас?» – «А нас-то за що?»

Немиров сам посмеялся этой дурацкой карикатурной мысли. А потом подумал: а вдруг они и правда именно такие? Ему вспомнилась Соня, милая глупая Соня, которая тоже оказалась в итоге совершенно карикатурной: напишешь об этом в книге – не поверят, скажут, слишком плоский персонаж.

– Ты убивал людей? – неожиданно для самого себя открыто спросил Немиров.

Он понял, что всё это время хотел спросить именно это.

– С чего это ты вдруг заговорил как типичный питерский либерал? – усмехнулся Хвост. – Сказать по правде – понятия не имею. Стрелял куда-то вдаль, может быть, кого-то и задел. А может, и нет. Тут девяносто процентов бойцов не ответят на такой вопрос. И не потому, что не хотят, а потому что либо никого так и не убили, либо сами не знают. Стреляли куда-то и стреляли. А вот Родион Волков убивал.

– Он мне не рассказывал.

– Да не о чем тут рассказывать. Если ты не заметил, война в принципе не из самых приятных в мире вещей.

– Заметил, – сказал Немиров. – Ты не подумай, я не это… Я не романтик войны.

– Ещё бы ты им был! – Хвост отчего-то расхохотался.

– В том плане, что я прекрасно знаю, что это грязное и мерзкое дело. Понимаю, что тут не цветочки друг другу дарят.

Никита отвечал не Хвосту, а скорее самому себе. Он вспомнил, как ещё полгода назад, стоило ему высказаться в «Твиттере» в поддержку Донбасса, ему тут же прилетело от старых друзей: мол, как ты смеешь поддерживать войну? Немиров тогда отвечал, что у этих людей на аватарках украинские флаги, а значит, они тоже поддерживают войну, только с другой стороны. Лишился тогда нескольких десятков читателей.

– Да почему бы и не цветочки, – улыбнулся Хвост. – «Гиацинты», «Тюльпаны», «Акации»…

Они проехали Енакиево и мчали по заснеженной трассе в сторону Дебальцево. Хвост бесконечно травил истории о своём участии в боях за город в 2015 году – и смешные, и грустные, но все невероятно длинные, перетекающие из одной в другую.

В какой-то момент Никита задремал. Ему снилась Соня, снился Петербург, снились старые друзья – и всё это в виде очень плохо нарисованных картин, коряво набросанных левой рукой в «Пэйнте». Снилось, будто он распечатал всё это на листах А4 в максимально шакальем качестве и привёз на выставку в Москву, и все почему-то восхищались, ахали и охали, говорили, как же это круто и смело. О нём писали «Коммерсант», «Опенспейс» и «Афиша», снимали репортажи и брали интервью, а Немиров смеялся над ними и хохотал в прямом эфире. Он ходил на выставки в камуфляже с нашивкой ДНР, но никто этого не понимал – все думали, что это постмодернистский издевательский «антивоенный» жест, и даже когда он прямо говорил, что ненавидит всю эту либеральную чепуху и с удовольствием сжёг бы всю выставку, они причмокивали, цокали языками, восхищались, обсуждали картины…

Тогда он пришёл на собственную выставку с канистрой бензина, облил помещение и швырнул на пол зажигалку. И ушёл, не оборачиваясь, на фоне вспыхнувшего пламени, как в кино.

На выходе Никиту встретила Соня. Она билась в истерике, плакала и кричала, что он предатель. В глазах её отражался огонь.

Он проснулся от снижения скорости. Машина подъезжала к очередному блокпосту, который, как и говорил Хвост, оказался государственной границей между Донецкой и Луганской Народными Республиками. С таможней.

– Что? Реально таможня? – Он не верил своим глазам. – Самая настоящая?

– Как я и говорил, – усмехнулся Хвост. – Молись, чтобы ни к чему не придрались.

Показали документы, открыли баул с приблудами. Хвост долго объяснял, что к чему и зачем это всё непременно нужно отвезти бойцам батальона.

Двадцать минут спустя уже подъезжали к городу Алчевску.

Алчевск поразил его своей бетонной, тоталитарной, механической красотой. Всё здесь выглядело серым и тяжеловесным, но и здания, и трубы завода, и улицы города работали вместе единым живым организмом.

Он увидел грозные симметричные сталинки, рождённые единым замыслом советских вождей, античные арки, прямые улицы, стройные аллеи, серую циклопическую громаду кинотеатра – и над всем этим возвышался, как древнее божество из железа и бетона, Алчевский металлургический комбинат, напоминавший своими стройными трубами не то скелет гигантского кита, не то затонувший «Титаник».

Но в этой холодной красоте сияла жизнь: из самой высокой трубы, опутанной тонкими лестницами, вырывался в небо огромный язык пламени.

Этот вид заворожил Немирова. Он не мог оторваться.

– Вот где надо снимать кино, – сказал он Хвосту.

– Ночью этот огонь похож на око Саурона, – ответил тот. – Мы его так и называем.

Никитиной страстью с самого детства были компьютерные игры. Алчевск немедленно напомнил ему безымянный город из старого, полузабытого шутера You Are Empty, где действие происходит в альтернативном сталинском СССР.

Когда они заехали в город Стаханов, это место поразило Никиту своей депрессивностью.

Стаханов состоял из сильно побитых жизнью однотипных хрущёвских коробок, потрескавшихся тротуаров, опустевших магазинов и скупых одиноких ларьков. По городу медленно, как влекомые ветром фигурки, двигались пенсионерки и грустные старики.

Они проехали мимо разбитого в хлам здания.

– Жёстко война по городу прошлась, – сказал Немиров.

– Война? – переспросил Хвост. – А здесь не было боёв. Это не война, это девяностые.

– Здесь и до войны так было?

– Сам видишь, как Украина относится к своим городам. В России научились жить на наследии Советского Союза, а тут его мгновенно прожрали. Прожрали всё, что оставила им красная империя, и прожирают всё, что дают Евросоюз и США. Кроме военных технологий. А это печально уже для нас.

– Тебя послушаешь, так у всех всё печально, – хмыкнул Немиров.

– Меня надо слушать внимательно, – ответил Хвост. – И тогда окажется, что это ещё ничего, а я тот ещё оптимист и не говорю даже десятой доли грустной правды. А правда такова: нам всем будет очень печально, и ты даже не представляешь насколько. Но…

Хвост задумался, глядя на дорогу, и добавил:

– Это будет весело и страшно.

Он подмигнул Никите и ускорился на выезде из Стаханова.