Немиров бежал по краю дороги, стараясь не дышать так громко, потому что боялся, что из-за этого не услышит опасное жужжание над головой. Но в мозгу и без того гудело и шумело, а бешеное биение сердца сливалось с топотом его ботинок по грунтовке.

Уже через десять минут дорога стала размываться от пота, заливающего глаза, а грудную клетку будто сдавило тисками. Он понял, что ещё немного – и попросту упадёт замертво.

Остановился и согнулся пополам, положив руки на колени, но тут же задрожали ноги, и он свалился в дорожную пыль.

«Сколько я пробежал? – думал он. – Сто метров? Двести?..»

У него всегда было плохо с определением расстояний на глаз, да и с физической подготовкой выдалось не очень. Окажись он в настоящем бою…

Сейчас, думал Немиров, ему чертовски повезло. Поэтому он решил успокаивать себя мыслью, что, раз уж он до сих пор жив, значит, за ним определённо кто-то присматривает сверху

«Присматривает сверху…» – подумал он и тут же понял, насколько двусмысленно это звучит в его ситуации.

Он облизнул пересохшие от жажды губы, перевернулся на спину и уставился в чернеющее небо с яркими гроздьями белых звёзд. Уже почти стемнело, а это значит, что времени бежать осталось совсем мало: скоро выйдут на охоту ночные «птицы».

Грохот артиллерии по обе стороны фронта не прекращался. В небе над горизонтом вспыхивали белые фейерверки, разрываясь спустя секунду глухим ударом.

«Светило солнышко и ночью и днём…» – вновь прозвучало в его голове. Так вот оно какое, ночное солнышко, это разрыв канонады, озаряющий на мгновение чёрное небо.

Сотни ночных солнышек взрывались и тут же угасали.

С трудом опираясь на руки, Немиров поднялся и встал. Ещё немного отдышаться – и дальше бежать, непременно бежать дальше…

Проскакав с минуту, он понял, что бежать больше не может. Поэтому сбавил скорость и пошёл быстрым, насколько это возможно, шагом, пытаясь держаться поближе к обочине, чтобы в случае чего тут же нырнуть в ближайшие кусты.

Темнота над дорогой сгущалась быстро, прямо на глазах. Лесополосы по обеим сторонам поля превратились в сплошные чёрные стены, да и поле почти смазалось в едкую темень, и уже нельзя было различить линию горизонта.

Вскоре он понял, что не может даже быстро идти, и сбавил скорость до обычного сбивчивого шага. Хоть так, хоть как-то, главное – двигаться, не останавливаться, и, быть может, он сумеет дойти до укрытия, в котором проведёт ещё какое-то время.

«А какое время?» – спросил он себя и не смог ответить на этот вопрос.

Мысли путались в голове, и он совершенно не понимал, что делать, где прятаться, сколько ждать, сколько идти.

Предательская идея лечь прямо здесь и ждать смерти поселилась в его мозгу. Но нет, нет, только не это, только не…

Ноги подкосились, закружилась голова, он рухнул лицом прямо в грунтовку и почувствовал в онемевшем рту лёгкий привкус железа.

Скрючился от боли, застонал и выругался сквозь зубы. Ощупал губу – разбита.

Сразу же в мозгу появилась мысль, что лежать тут так дальше нельзя, потому что вот-вот поднимутся в небо ночные «птицы» и увидят его на этой дороге, совершенно точно увидят.

Немиров приподнял голову и осмотрелся, но вокруг сгущалась чернота. Что-то похожее на куст – или не куст, чёрт его знает, что это вообще, – темнело размазанным пятном слева от дороги, и он пополз в эту сторону, ощупывая всё перед собой.

На месте он убедился, что это действительно куст. Осторожно шаря руками, чтобы не напороться глазом на ветку, царапая лицо и пальцы, он пробрался, насколько это было возможно, и скрючился в позе эмбриона.

«Может, и правда, просто лечь тут и ждать смерти?» – подумал он.

А потом понял, что, по сути, именно это он и сделал.

– Не-не-не, хренушки, хера с два тебе, – пролепетал он вслух разбитыми губами.

Снова сделал жадный глоток из бутылки и тут же ощутил, что он станет последним. Жалкие остатки воды ушли в раскалённое горло без следа, не напоив и не охладив.

Захотелось со злости швырнуть бутылку куда-то далеко в темноту, но внутренний голос запретил: вдруг ещё пригодится.

«Да уж, – подумалось ему. – Не герой я, не герой. Да и не лез никогда в герои».

Так он и лежал, скрючившись, с пересохшим горлом и сбивчивым дыханием, страшно уставший и насмерть перепуганный, в кустах у дороги посреди залитых кромешной чернотой полей, под бриллиантовой россыпью звёзд, слушая раскаты дальнобойной артиллерии и совершенно не понимая, что делать дальше.

На секунду он прикрыл глаза и почему-то как будто увидел себя сверху, совершенно одинокого среди этой опасной тьмы; наверное, именно так его бы увидел сейчас беспилотник с неба. Ему вспомнились многочисленные рассказы об астральных выходах из тела, когда люди внезапно начинали парить над собой бесплотным духом. Но нет, это просто разыгралось воображение; он открыл глаза и начал размеренно дышать, чтобы хоть как-то предотвратить настигающую панику.

Никита вновь вспомнил о своём страхе оказаться посреди бесконечного космоса. Давным-давно, даже не в прошлой, а в позапрошлой жизни, он ходил к психотерапевту (вот бы сейчас посмеялись бойцы, к которым они ехали передавать РЭБ) и разбирал с ним истоки этого странного страха.

И тогда, лет шесть или семь назад, ему удалось сформулировать.

Страшно быть маленьким в сравнении с этим огромным миром.

Страшно быть таким хрупким – секундой в вечности, бессмысленным сгустком органики в этой бесконечной Вселенной. Но этот ужас – не подлинный, а скорее наносной, литературный, киношный, лав-крафтовский – был, по сути, абстрактен и жил только в его голове.

А здесь, на линии фронта, он вдруг обрёл чёткие и определённые очертания: страшно быть маленьким мясным человечком перед смертельным железом, которое может в любую секунду обрушиться на тебя, разрезать, размозжить, перемолоть.

Железо сильнее мяса.

Космос сильнее сознания.

Страх сильнее разума.

– Нет-нет, – снова пробормотал он сам себе. – Не сильнее, ни хера не сильнее.

Немиров понял, что проговаривать какие-то слова вслух, даже еле слышным полушёпотом через слипшиеся от жажды губы, помогает намного лучше, чем просто думать это внутри головы. Появляется ощущение, будто ты не один, а именно это сейчас важнее всего.

– Я выберусь, – попытался он произнести настолько внятно, как только мог, но язык плохо слушался его. – Я выберусь, – повторил он чётче, с трудом шевеля языком и губами. – Выберусь, – повторил он. – Вернусь в Петербург. Напишу обо всём этом такую картину, что все охренеют.

Эти слова звучали как беспомощное мычание.

Но именно так он и решил, и эта мысль о картине пусть и казалась абсолютно нереальной, такой же далёкой, как нарисованные им разноцветные туманности, всё же немного взбодрила.

Опять слышались вдалеке какие-то шорохи, и он постоянно оборачивался, чтобы хоть что-то разглядеть, однако не мог ничего увидеть, и паника нарастала, и дышать приходилось ещё глубже.

* * *

выберусь

дорисую

или нет

* * *

Ему захотелось, чтобы рядом оказался Хвост, который всегда мог поддержать весёлым словом или каким-нибудь долгим рассказом из жизни «Нарядной милиции» ЛДНР, как он её называл. Хвост любил песни Олега Медведева и книги Артуро Перес-Реверте, сравнивал иные моменты из происходящего с «Приключениями бравого солдата Швейка» и идеально умел вовремя ввернуть неожиданную, но важную отсылку ко всему, что происходило на этой странной войне, одновременно гражданской и мировой, одновременно Финской и Великой Отечественной.

Но Хвост нелепо скорчился в дорожной пыли за поворотом в паре сотен метров от этого проклятого куста и больше никогда не скажет ни слова.

Знакомый и бодрый голос вывел Немирова из состояния ступора.

– И что мы тут расселись? Смерти ждём? На твоём месте я бы шёл отсюда, и побыстрее.

Он обернулся на голос.

Прямо над ним стоял гвардии сержант Андрей Хвостенко в грязном и пыльном камуфляже, с неестественно бледным лицом и посиневшими губами; в руке перед собой он держал белый человеческий череп со светящимися глазницами.

* * *

– Надо ехать, – сказал Хвост, поворачивая ключ зажигания в своей дешёвенькой Kia, намотавшей уже не одну тысячу километров по донбасским дорогам. – Вообще, если вдруг окажешься в настоящем бою, стоит знать одно: движение – жизнь, стоять на месте – смерть. Мне вот бегать тяжеловато, поэтому обычно я копаю и паяю. Копать и паять – не менее важная работа, чем бежать и стрелять. Ну, я опять заговорился… Погнали.

Немиров достал ремень, чтобы пристегнуться, а потом вдруг вспомнил, что это здесь не принято, и убрал его обратно. Хвост одобрительно хмыкнул.

На заднем сиденье громоздился баул с «приблудами, полезными для уничтожения украинской государственности». Хвост с Немировым уже загрузили тачку во дворе, а Волков к тому времени умчал – «на аэропорт», как тут говорили.

Они медленно выехали со двора, а Хвост всё не умолкал:

– Кстати, пока вы вчера с Волковым спали, я погуглил твои картины.

Немиров вздрогнул. Ему почему-то показалось, что сейчас его будут ругать. И за дело. И страшно захотелось, чтобы именно этот человек не стал его ругать. Он не знал почему, ведь они познакомились только вчера.

– И как оно? – спросил он, сглотнув слюну

– Неожиданно хорошо!

Немиров внутренне выдохнул.

– Неожиданно хорошо, – повторил Хвост. – Мало у кого получается красиво обуздать космическую тему, да ещё и с отсылками к русскому авангарду. Я бы назвал это современным искусством здорового человека, а не курильщика.

– Только не смейся, – сказал Немиров. – Но я точно так же говорю.

– Но ведь так и есть. Я вообще удивился, что в современном искусстве нашёлся хоть один нормальный человек. Сам же знаешь, какая это либеральная клоака имени галериста Гельмана. Как тебя вообще туда пустили?

– Куда – туда?

– В эту тусовку. Могу ошибаться, но у меня сложилось ощущение, что туда пускают только тех, кто трижды сплясал украинский боевой гопак перед синагогой, а каждое утро начинает с извинений перед цивилизованным миром за то, что он русский. Если он, конечно, русский. Если нет, достаточно гопака.

Немиров хмыкнул.

– Примерно так и есть. Просто я не особо распространяюсь в этой тусовке о своих убеждениях. Так, иногда что-то проскользнёт. И то каждый раз, когда что-то такое скажу, человек десять отписываются. Обидно.

Когда они ехали по улице, Немиров с любопытством крутил головой и вскоре подметил ещё один признак «пиратской» республики – абсолютно наплевательское отношение к авторским правам. Выражалось оно, в частности, в рекламе мороженого «Игра Престолов» и огромном Волт-Бое из игры Fallout, улыбающемся с фасада «Почты Донбасса».

– У нас бы за это десять раз засудили, – ухмыльнулся Никита. – А тут по фигу, непризнанная же республика.

– Ну да, – кивнул Хвост. – Пусть попробуют посудятся, привезут адвоката. Я бы на это посмотрел.

Они катились по улице Артёма мимо библиотеки имени Крупской, под растяжками с цитатами Александра Захарченко, вдоль аллеи, украшенной вывесками с флагами ДНР и новогодними огоньками, и дальше, мимо закрытых магазинов и неработающих кофеен, мимо здания администрации Донецка, которое нельзя было фотографировать.

Потом свернули к «Донбасс Арене» и просторному парку, окружённому на горизонте одинаковыми сине-голубыми зданиями гостиниц, построенных, как и стадион, олигархом Ахметовым, – верхние этажи их чернели выбитыми от обстрелов окнами. И выехали по мосту через мутно-зелёный Кальмиус в сторону Калининского района.

Он оказался ещё более пустым и неуютным, чем центр. Заклеенные крест-накрест окна чередовались с парадными, заваленными мешками с песком, некоторые дома казались и вовсе необитаемыми.

Никите тут же стало неловко из-за своей фразы об отписавшихся друзьях.

– Не осуждаю, – сказал Хвост, точно прочитав его мысли. – В тему об искусстве на войне: ты наверняка знаешь историю о выставке пустых рам.

– Не в курсе, – сказал Немиров.

– Однако, – присвистнул Хвост. – Художник из Ленинграда – и не знает этой истории? Ай-яй-яй.

– Виноват, – по-солдатски ответил Немиров.

– А история примечательная и интереснейшая. – Во-первых, тем, что в ней есть некий подлинный русский дзен. А во-вторых, тем, что это самая мощная акция современного искусства, исполненная ещё до того, как современное искусство стало современным.

Они ехали и ехали по полупустому зимнему Донецку в сторону Ясиноватой, а Хвост увлечённо рассказывал:

– В июле сорок первого года, когда стало ясно, что немцы подходят к Ленинграду, из Эрмитажа эвакуировали в Свердловск большую часть коллекции. Везли двумя особо охраняемыми эшелонами, а вот третий эвакуировать не успели: немцы подходили слишком быстро, началась блокада. Сотрудникам Эрмитажа пришлось снимать картины с подрамников и переносить в подвал…

– Извини, – перебил Немиров. – А тут можно курить?

– Да, только окно открой. Так вот, директором Эрмитажа в то время был удивительный человек – Иосиф Орбели. И он распорядился не убирать рамы от картин – таким образом, по его здравому рассуждению, можно было потом легко вернуть полотна на свои законные места. Так и сделали: картины убрали, рамы оставили. Ну, о том, что было в блокаду, я думаю, не мне тебе рассказывать. Ты же коренной ленинградец?

Немиров машинально захотел поправить – «петербуржец», но тут же передумал.

– Да, – ответил он и закурил в открытое окно.

– Так эти рамы и провисели всю блокаду. Представь себе: пустые чёрные глазницы, как эти окна домов тут, в прифронтовых районах… А весной сорок второго года в Эрмитаже затопило подвал, и пришлось просить о помощи курсантов, чтобы они спасли от воды музейную мебель. И комендант Эрмитажа Павел Филиппович Губчевский провёл для этих курсантов выставку пустых рам. Он досконально знал всю экспозицию! Прекрасно помнил, где какая картина висела. И он провёл курсантов по этим пустым коридорам, подробно рассказывая им о каждом полотне. Пуссен, Рембрандт, Кранах… Он помнил всё. И рассказывал так, что эти ребята из Сибири, которые в жизни не видели таких картин и, скорее всего, так и не увидели, почувствовали их, может быть, сильнее и отчётливее, чем те, кому довелось на них посмотреть. Вот оно – искусство. Его сила – в действии, в моменте, в порыве, в конкретной ситуации, которую это искусство создаёт.

Немиров затянулся сигаретой, задумался.

– Абсолютно киношная история, – сказал он. – Снять бы фильм об этом.

– Ха! – усмехнулся Хвост. – У нас что ни кино о Великой Отечественной войне, то «Архипелаг ГУЛАГ». Злой тиран Сталин и кровавые упыри-энкавэдэшники, стреляющие в спину советским солдатам… А о том, как внутренние войска НКВД обороняли Брестскую крепость и освобождали Одессу, снимать как-то неудобненько. Тусовка не оценит, премии давать перестанут.

– Мне кажется, что не всё так плохо.

– Не всё, – согласился Хвост. – Но плохо.

Немиров кивнул.

– Кстати, мы уже в Ясиноватой, – продолжил Хвост. – Это совсем прифронтовое место, сюда иногда прилетает.

Немиров не выразил на лице никакой эмоции.

– Я даже не заметил, что мы в другом городе, – сказал Немиров.

– Таков уж Донбасс, таков и более никаков, – с гордостью ответил Хвост. – Один город переходит в другой. Это место живёт скорее агломерациями, чем городами. Поэтому, когда тут будет большая война, придётся очень тяжело всем. То есть вообще всем. Ни в коем случае нельзя пускать сюда укропа. Сдавать города легко, а вот забирать обратно… Скажу честно: мне страшно за Мариуполь. Что-то подсказывает мне, что в случае большой войны его будут забирать первым делом, но это будет совсем не то, что в четырнадцатом.

– А что было в четырнадцатом?

– Его просто не стали брать. Остановились на подступах, взяв Новоазовск. Притом что город можно было забирать, конечно, не голыми руками, но близко к этому. Азовцы тогда со страху навалили в штаны и свалили восвояси. А кроме этих нациков Марик больше никто и не оборонял. Я слышал это от самих мариупольцев. Тех, кто сюда успел перебраться.

– Почему же не стали брать?

– Хе, – грустно ухмыльнулся Хвост. – Это вопросы к изумительным людям, принимавшим решения. Ох, сколько бы я у них спросил…

– Может, просто не хватило сил и средств? – спросил Немиров. – Зачем же сразу искать виноватых?

– Может быть. Но я и не ищу виноватых. Какой смысл? Надо готовиться к большой войне и делать то, что должен. Вот и делаю. И ты делаешь.

– Я? – удивился Никита. – Я всего лишь с тобой в машине тут сижу.

– Знаешь, что такое дзякуго?

– Что? – Немирову показался странным такой резкий перевод темы.

– Это завершающая фраза дзенского коана. Что такое коаны, надеюсь, знаешь?

– Ну да. Хлопок одной ладонью и всё такое.

– Совершенно верно! Мастера дзена загадывали их своим ученикам. А когда те находили на них ответ… Хотя «ответ» в случае коана не совсем верное слово, скорее «решение». И когда ученик решал коан, учитель просил его придумать дзякуго – фразу, которая одновременно завершает коан и комментирует его. Причём фраза совершенно необязательно должна как-то совпадать по смыслу с коаном: как ты сам знаешь, само понятие смысла тут излишне.

– Само понятие смысла тут излишне, – с улыбкой повторил Немиров. – Эта фраза много к чему подходит.

Хвост не обратил внимания на попытку Никиты поумничать и продолжил:

– И есть такое потрясающее дзякуго. Оно звучит так: «Он видит только, как петляет река и вьётся тропинка, и не знает, что он уже в стране бессмертных».

Хвост замолчал на несколько секунд. Именно под звучание этой фразы они выезжали из Ясиноватой, и Немирову отчего-то стало не по себе от этих слов перед оглушительной, грязно-серой, присыпанной редким снегом равниной, разорванной терриконами по горизонту.

– Это мы все, – продолжил Хвост после молчания. – Это ты. И это я.