Она стоит у открытого окна общей комнаты, прижав к себе Арне, придерживает его рукой, несмотря на то что крепко привязала его к себе пеленкой. Она приготовилась бежать вглубь парка, выбраться в поля, погибнуть. Она медлит: метрах в десяти от «Хохланда» несколько бронированных машин. Пятнадцать человек с карабинами М1 одновременно входят в дом ускоренным шагом. Громкие голоса. Говорят по-английски. Один из них подходит к окнам, к трем стоящим около них женщинам. Смеется, что-то говорит тем, кто остался сзади. Он похож на Артура, тот же рост, такая же фигура, тот же овал лица. Он смеется, разглядывая Рене, – может, потому что кожа у нее красная, воспаленная с той ночи, когда всё сожгли. Взгляд у него тяжелый, презрительный. Он плюет на пол. Плевок приземляется в нескольких сантиметрах от ног женщин. От Рене.

Она бросается на него и, левой рукой придерживая Арне, а правую сжав в кулак, бьет солдата в грудь. Потом в лицо. Солдат хватает ее за руку, грубо отталкивает. Она падает навзничь, обеими руками прижимая к себе ребенка. Арне плачет. Рене поднимает глаза, с ненавистью смотрит на солдата, встает.

Он уже ушел.

Она ненавидит его так же, как ненавидит теперь Артура. Артур Фейербах жив. Сестра Хельга сказала ей это после той ночи, когда в парке жгли бумаги. Радость от того, что он жив, почти сразу сменилась гневом. Он жив, но не написал ей ни разу. «Так он вернется?» – напряженно спросила Рене, но Хельга отвела глаза. Выходит, его здесь знают, она сможет найти семью отца своего ребенка. Хельга ей ответила, она поняла streng geheim и verboten. Строго конфиденциально и запрещено. Хельга что-то еще говорила, наверное, хотела успокоить, потому что она ласково улыбалась, и она смазала чем-то прохладным, как вода, будто напоила, вздутую, багровую кожу ее лица. Обожженную до крови. Отек немного спал, но цвет не изменился. Ее кожа налита кровью. Она остается красной, как от жгучего стыда. От ярости, которую пришлось проглотить, и теперь она выходит через все поры.

Рене знает, что это у нее от ненависти. Она не испытывает ее только к своему ребенку. Да и то не всегда. Даже с ним она порой обращается грубо. Иногда ей кажется, что малыш – вылитый отец. Ей случается, когда он плачет, бросать его одного в кроватке с решеткой, «не могу больше тебя видеть, не могу, не могу, не могу». Она возвращается, раскаивается, берет его на руки, «прости, прости, солнышко, я больше никогда тебя не брошу». Он такой маленький, такой беззащитный.

Прижимая его к себе, она смотрит на этих людей, которые весело вваливаются в дом, а потом идут обратно, к выходу, к своим машинам, своим танкам, своим грузовикам, своей войне.