Крики. Громкие. Она просыпается. Легла в шесть утра, а перед тем, незадолго до пяти, помогла фрау Гудрун произвести на свет маленькую Брунхильд; в четверть шестого убедилась, что температура у Вольфганга упала. Она встает, несмотря на усталость, потому что кричат громче обычного. Воют, как над умершим, и не одна женщина, а несколько. Она наспех одевается. Крики доносятся снизу. Там целая толпа. Пансионерки, сестры, младенцы. Женщины надрывают глотки, одна из них вопит в кабинете начальства, последнем по коридору. До хрипоты орет, что это невозможно, и недопустимо, и ее муж отправит всех в Дахау, где они и сдохнут. Она вопит, обезумев от страха и ничего не видя вокруг. Двери всех кабинетов распахнуты настежь. Везде пусто. Шкафы в кабинетах тоже пусты.

Хельга берет за руку сестру Хелену, которая пытается успокоить рыдающую мать, сидящую с ребенком на полу. И узнает, что эсэсовцы ушли, и администрация, и руководство. Даже Arbeitskommando, рабочие. Все.

– Куда ушли? – спрашивает она.

– Ушли ночью. – Сестра Хелена усмехается. – Во всем доме не осталось ни одного мужчины.

И тут в коридоре появляется доктор Эбнер, он идет со своей офицерской выправкой, в безупречном мундире оберштурмфюрера СС – том мундире, который он надевает только по случаю обряда Имянаречения. Он только что из родильной палаты, под ногтями у него следы крови. Все женщины замолкают, кроме той орущей. Он кладет ей руку на плечо, и это прикосновение мгновенно ее успокаивает. Не надо волноваться, говорит он, надо спокойно ждать, а главное – заботиться о своих малышах, они – будущее нашей страны и наша надежда. И привычным тоном: «Гюнтер родился в 8 часов 4 минуты, 3 кило 600 граммов, окружность головы 35 сантиметров». Потом, погладив по голове другого новорожденного, спящего у матери на руках, как ни в чем не бывало идет дальше. Направляется к выходу.

Женщина с малышом на руках, глядя в окно, кричит: «Броневик!» Хельга подходит к окну. Бронемашины окружают «Хохланд», она видит две перед домом и не меньше трех дальше, за прудом. Она велит женщинам отойти от окон и вернуться к детям. Одна из них начинает плакать, другие мечутся, как всполошенные птицы в курятнике.

Хельга идет к двери, которую доктор Эбнер закрыл за собой, открывает ее. Видит с порога, что доктор стоит, подняв руки, посреди Мюнхенерштрассе. К нему приближается броневик. Она узнает американский флаг. Внутри дома – крики женщин и детей. Снаружи – шум моторов и мужские голоса. Из машины выходят американские солдаты, совсем юные, щекастые, их с полдюжины, один бросает взгляд в ее сторону. Она видит, как солдат, чернокожий, ставит доктора Эбнера у пустой будки, другой целится в него, она слышит щелчок, закрывает глаза, жмурится до боли. Потом слышит громкий голос: Don't shoot![35] Don't shoot! – и открывает глаза. Тот солдат, что кричал, с крестом на каске, врач. Мужчина опускает оружие, но доктор Эбнер так и стоит с поднятыми руками, все еще ждет, что его расстреляют. Он не произнес ни слова, не отвел взгляда, он ждет, а выстрела нет.

Американские солдаты, сначала десять, потом десятки, входят в дом с оружием наготове, но вскоре направляют его в пол и разевают рты, таращат глаза при виде всех этих женщин. И не только женщин, комнаты битком набиты грудничками и детишками постарше, их больше сотни, дети вертятся среди хаоса разбросанных матрасов и ковров, белья, кроваток, дети сидят без присмотра на горшках, и тут же опрокинутые горшки, и этот оглушительный плач младенцев, шум, крики. Некоторые матери дергают солдат за рукава, о чем-то молят по-немецки, те мягко их отстраняют. Сестра Хельга слышит, как солдаты смеются – возможно, и от облегчения, различает слова nazi whores[36]. Смех очень молодых мужчин, они не понимают, куда угодили, но сразу же перестают бояться.