Дом «Хохланд», 3 мая 1945
Пришли американцы. Это конец нашего Дома. Германии. Американцы ушли, оставив двух или трех солдат и врача, который спас доктора Эбнера. Он составляет опись инфраструктур.
7 мая
Сил нет. Запишу завтра.
8 мая
Завтра.
9 мая
Завтра, завтра, завтра.
12 мая
Почти десять дней ничего не писала – Черные дни – Детям нечего есть – Сама ничего не ела со вчерашнего вечера, чашка молока с сахаром и хлеб – Снабжение от случая к случаю, несколько деревенских делятся с монахинями, американцы приносят армейские пайки, в основном сгущенное молоко – «Хохланд» преобразовали в «детскую больницу» – Вчера новая группа, 20 малышей, от трех до шести месяцев, никто не знает, откуда их привезли, без сопровождающих! – Водитель, американский солдат, ничего не объяснил – Все плакали, мариновались в грязных пеленках – Мы переодели их и накормили разведенным молоком, это их не успокоило.
Дом «Хохланд», 16 мая
Вчера, 15 мая, приехал доктор Кляйнле, врач вермахта, педиатр – Облегчение!
В коридоре, ведущем в прежний кабинет доктора Эбнера, где теперь обосновался доктор Кляйнле, ждут сестры, их пятнадцать, все молодые, встревоженные, они молчат или перешептываются группками. Дверь открывается:
– Прошу, сестра Хельга.
Она входит, наклоняет голову. Плотный человек с добрыми темными глазами привычно потирает лоб указательным и средним пальцами.
– Сестра Хельга Линденталь, двадцать два года. Вы уже почти два года работаете здесь?
– Jawohl, герр доктор.
– И вы – единственная профессиональная медсестра.
– Jawohl, Blaue Schwestern, «синие сестры»…
– Знаю, знаю. Я знаком с ситуацией. Вы – вы можете остаться. Я даже буду вам за это признателен. Потому что все «синие» должны уехать, вместе с детьми, если у них есть дети, по распоряжению американцев.
– Но, герр доктор, здесь больше трехсот детей! Как мы справимся? – Она прикрывает рот рукой, как будто сказала слишком много.
– Справимся с помощью монашек-салезианок. Их будет приходить больше. Как вам известно, они не очень ладят с «синими сестрами».
Ей это известно слишком хорошо. «Синие» с их надменностью даже после поражения – и салезианки, которые считают их женщинами легкого поведения, матерями-одиночками в форме медсестер. Доктор продолжает:
– И еще одно: хочу похвалить вас за роды, которые вы принимали в одиночку последние несколько недель. Всего их было семь?
– Danke, доктор. Семь. Но в этом нет никакой моей заслуги. Как говорил доктор Эбнер, отсутствие осложнений объясняется исключительными достоинствами рожениц.
Доктор поджимает нижнюю губу. И в конце концов произносит:
– Возможно, сестра Хельга. Возможно. Вы свободны.
– Доктор. Мы сегодня накормили детей, даже самых маленьких, размятой картошкой, у большинства из них колики, и…
Он утомленно вздыхает.
– Да. Американцы обещали сегодня вечером привезти молоко.
В общей комнате, превращенной в Kindergarten для детей старше года, кроватки с решетками стоят длинными рядами, разделенными проходами, чтобы можно было к ним подойти. Здесь больше ста кроваток, две монахини – черные покрывала, белые воротнички, большие кресты – измеряют температуру у малышей, у которых подозревают жар. Солнечный майский день, но дети все еще в кроватках. Некоторые хнычут. Другие раскачиваются взад и вперед, стараясь себя успокоить. Один малыш размеренно бьется головой о прутья. Хельга хочет взять его на руки. Он, явно испуганный, отодвигается к другому краю кроватки-клетки. Накануне они с огромным трудом вывели их всех в парк, впервые за неделю. Дети вели себя как зверьки, метались, плакали, сбивались в кучу, как дикая стая.
Слишком мало молока. Слишком мало рук. Слишком мало времени.