Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3.

Дата: 21 августа 2215 года.

Шаттл мягко опустился на бетон космодрома уже в сумерках. Весь день вымотал меня до той грани, за которой начинается звенящая пустота — когда вроде бы не спишь, но и не бодрствуешь, а существуешь в каком-то промежуточном режиме. Я откинул ремни и выбрался наружу, вдыхая прохладный вечерний воздух.

Москва-сити сияла огнями — там, в центральных кварталах, ещё праздновали освобождение. Сюда, на космодром, доносился лишь отдалённый гул фейерверков, да и тот тонул в шуме ремонтных дронов и лязге погрузчиков, сновавших между кораблями. «Афина» стояла на отдельной площадке, чуть поодаль от императорского каравана и судов снабжения, и её массивный израненный корпус тускло блестел в свете прожекторов.

Я на мгновение остановился, глядя на линкор, и внутри опять шевельнулась та тягучая, смешанная с горечью мысль: это не мой корабль. В добавок Таисия потребовала его назад. Потребовала — значит, скоро пришлёт своих людей, и я останусь без собственного вымпела. Пока же я здесь, и пока кавторанг Жила не получил прямого приказа о передаче, я считаю «Афину» своей. Эта мысль немного согревала — настолько, насколько вообще может согревать иллюзия собственности.

Весь день я провёл в башне «Империя», пытаясь через адъютантов и секретарей пробиться к императору, но постоянно натыкался на глухую стену. Сперва — вежливый отказ: «Государь занят». Потом — «Государь готовится к завтрашним церемониям». Потом — просто молчание на том конце канала. Таисия и Гинце явно постарались на славу: мой идентификационный браслет, ещё вчера дававший доступ к личному каналу мальчика, сегодня молчал, как отключённый ретранслятор. Коды доступа в резиденцию мне не выдали, а охрана, явно проинструктированная кем-то сверху, лишь разводила руками: «При всём уважении, господин контр-адмирал, без кода — никак».

Я уже даже не злился. Скорее, во мне поселилась глухая, вязкая усталость — та, что приходит после долгой осады, когда уже не ждёшь ни прорыва, ни капитуляции. Те, кого я ещё сутки назад считал друзьями и соратниками — Тася и Густав Адольфович, — методично отрезали меня от императора. То ли боялись очередных моих «авантюр», то ли сводили личные счёты, то ли искренне верили, что так для Империи будет лучше. Но результат один: я здесь, на космодроме, а мальчик — в башне, за десятью кордонами охраны, и между нами глухая стена. Я вспомнил, как сегодня утром, после совета, меня просто не пустили в лифтовый холл — пришлось идти пешком по лестнице, как какому-то просителю. И это было символично.

В командирской рубке «Афины» было полутемно. Горели только аварийные лампы, да мерцали голографические экраны на пульте связи, отбрасывая на лица причудливые тени. Под ногами едва ощутимо вибрировала палуба — где-то внизу запустили маневровые двигатели на тестовом режиме, и эта дрожь привычно отдавалась в позвоночнике. Жила встретил меня привычным кивком — сухим, без лишних эмоций, но в его глазах я заметил тень тревоги. Аристарх Петрович устал не меньше моего — под глазами залегли синие круги, но держался, как всегда, собранно. Он сидел за пультом, склонившись над цифрами, и лишь на мгновение оторвался, чтобы бросить на меня взгляд.

— Александр Иванович, с возвращением, — голос его звучал глуше обычного. — Как совет?

— Если коротко — вице-адмирал Хромцова будет строить оборону, а мне дали понять, что мой план пока могут засунуть куда подальше, — я опустился в командирское кресло, чувствуя, как заныла спина после долгого дня. — И ещё твоя Таисия Константиновна требует «Афину» назад.

Жила чуть приподнял бровь — единственный признак того, что новость его задела. Он помолчал, так и не решив, радоваться ему или печалиться, а потом произнёс тем тоном, каким докладывают о боевых потерях:

— Команда работает. Я тут набросал сводку, — он ткнул пальцем в экран, и я подался вперёд, вглядываясь в строчки. — По восстановлению: внешнюю обшивку залатали на шестьдесят процентов, бортовые поля подняли до тридцати процентов мощности, маневровые двигатели — два из четырёх на ходу. Артиллерийские башни главного калибра в порядке, средний калибр — половина стволов восстановлена. Гиперракет — две единицы, боезапас ещё не подвозили…

— Хорошо. Что с экипажем?

— Набрали пополнение из тех, кто прибыл с караваном, — Жила понизил голос, словно речь шла о чём-то сугубо личном. — Молодёжь в основном, но есть и опытные, из резерва Балтийского флота. Дорохов провёл со своими «морпехами» учения в третьем отсеке, говорит — через пару дней можно ставить в строй. Правда, — он замялся, и я увидел, как напряглась его челюсть, — с офицерским составом беда: потеряли мы троих старших артиллеристов и одного штурмана. Заменяем из младших лейтенантов, но сами понимаете…

Я молча кивнул. Внутри зашевелилась привычная тупая боль — та, что всегда приходит, когда слышишь о потерях. Лейтенант Горохов, штурман, — молодой совсем, только год назад закончил академию, но прокладывал курс с точностью опытного волка. Старпом артиллерийской башни майор Семёнов — седой, ветеран, служил на «Афине» с самого схода линкора со стапелей. И другие. Теперь их нет. Я отогнал эти мысли — потом. Всё потом.

— Аристарх Петрович, не знаешь как можно пробиться к императору, — произнёс я, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза. — Сегодня ночью. Меня обрубили по всем каналам. Идентификатор заблокирован, новые коды доступа в резиденцию не выданы, а у дверей меня встретят с тем же успехом, что и вооружённый десант. Алекс-1, если что, просто оторвёт мне голову, даже не спрашивая пароль.

— Неужели Таисия Константиновна? — удивлённо спросил Жила.

— И Гинце вдогонку. Эти двое, похоже, всерьёз решили, что я опаснее Птолемея Грауса.

Жила помолчал, и я услышал, как он задумчиво постукивает пальцами по подлокотнику.

— Есть способы, — наконец произнёс он. — Но, сами понимаете, риск… Если вас поймают…

— Оставь, — отмахнулся я, — это я так… Не бери в голову.

Я замолчал, и в рубке наступила тишина, нарушаемая лишь гулом систем жизнеобеспечения и далёкой вибрацией двигателей. Мысли текли медленно, тягуче. Я перебирал в уме возможные варианты. Угнать гражданский флаер и сесть на крышу башни? Охрана собьёт ещё на подлёте. Отправить зашифрованное сообщение через старые каналы? Кто гарантирует, что мальчик его прочитает, а не Гинце? Подпоить охрану? Алекс не пьёт…

Размышления прервал Жила. Он внезапно подался вперёд, и я услышал, как его пальцы забегали по сенсорной панели с удвоенной скоростью. Затем наступила секундная пауза, и его голос изменился — стал жёстким и напряжённым, как натянутый канат.

— Александр Иванович. Данные дальнего сканирования с орбиты, с линкора «Паллада».

Я открыл глаза и выпрямился.

— Что там?

— Флагман Хромцовой, как вы знаете, остался на орбите, на ремонте, — заговорил он, не отрываясь от экрана. — Её сканеры более чувствительны, чем наши, наземные. Они зафиксировали гравитационный всплеск. Подпространственный прыжок. Кто-то входит в систему.

— Много? — спросил я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Кавторанг Жила всматривался в цифры, и его лицо, обычно невозмутимое, медленно каменело. Прошло несколько секунд, прежде чем он заговорил, и каждое слово падало тяжело, как гильза от крупного калибра.

— Прилично. Семьдесят четыре боевых вымпела. Плюс восемь топливозаправщиков. Восемь судов-генераторов перехода. Несколько технических судов сопровождения.

Воздух в рубке стал плотным, как перед грозой. Я молчал, переваривая цифры. Семьдесят четыре — это почти втрое больше, чем у нас боеспособных кораблей. А если считать только те вымпелы, что могут маневрировать, — и вовсе катастрофа. Я провёл ладонью по лицу, ощутив холодную испарину на лбу.

— Опознаны линкоры «Владивосток» и «Адмирал Пантелеев» Тихоокеанского космофлота, — продолжал Жила ровным, почти механическим голосом. — Тяжёлые «золотые» крейсера во главе с флагманским «Новороссийском». Это Суровцев, Александр Иванович.

Я медленно выдохнул. Суровцев. Я ждал его, но не так скоро.

— Связь с вице-адмиралом Хромцовой, — приказал я, сбрасывая оцепенение.

На голографическом экране вспыхнуло окно чата. Адмиралы и старшие офицеры один за другим входили в закрытый канал. Лица появлялись и замирали в своих окошках: мрачное, с резкими складками у рта, лицо Агриппины Ивановны; встревоженное, чуть растерянное — вице-адмирала Пегова; бледное, но решительное — Настасьи Зиминой. А через минуту появилась и Таисия Константиновна.

— Императора пока не будет, — произнесла она вместо приветствия, и в её голосе я уловил нотку то ли извинения, то ли оправдания. — Он спит, и я не вижу смысла будить его, пока мы не поймём ситуацию. Пока что его покой — единственное, что мы можем ему гарантировать.

— Княжна, в общем, ситуация такова, — Хромцова заговорила первой, и в её голосе не было обычного металла, а только усталость и то бессилие, которое я редко у неё слышал. — У Суровцева семьдесят четыре боевых вымпела. У нас — тридцать, из которых корабли моей, Пегова и Василькова эскадр можно назвать боеспособными только с большой натяжкой. Ещё три десятка вымпелов просто не могут сейчас участвовать в сражении — они разобраны, выведены из строя или отбуксированы к орбитальным верфям. Мы просто не успеем их восстановить.

— Но, у нас есть форты, — вставил Пегов, но его голос прозвучал неуверенно.

— Да, пятьдесят единиц, — кивнула Хромцова, и её лицо на мгновение исказилось, словно от зубной боли. — Они хороши для обороны. Но малоподвижны. Форт безусловно смогут прикрыть боевые корабли на орбите, возможно — часть десантных судов из каравана. Но всё остальное… — она развела руками, — гражданские транспорты, прибывшие с нами из «Суража», орбитальные верфи с повреждёнными кораблями на ремонте и, главное, сама планета — всё это остаётся практически беззащитным. Кольца обороны не работают, на них меньше десятка действующих артиллерийских платформ. Если Суровцев навяжет нам манёвренный бой или разделит силы, мы просто не сможем прикрыть всё.

В чате повисла тяжёлая пауза. Я видел, как на лицах адмиралов проступает одно и то же выражение — растерянности, смешанной с мрачным осознанием. Зимина прикусила губу. Пегов опустил голову и почесал затылок. Одна Таисия сидела неподвижно.

— Как он так быстро? — спросила вдруг вице-адмирал Хромцова, и в её голосе послышалась та самая нота, которая обычно предшествовала взрыву. Она перевела взгляд на меня. — Как Суровцев сумел так быстро прибыть в систему? От «Суража» до «Новой Москвы» через стандартные врата — минимум четыре дня пути! А он уже здесь! Через сутки после нас!

— Судя по всему, у него появился интарий, — произнёс я, не столько отвечая ей, сколько озвучивая собственную мысль.

— Что значит «появился интарий»? — резко повернулась ко мне Агриппина Ивановна, и я увидел, как в её глазах полыхнул опасный огонь. — Вы же утверждали, что уничтожили все запасы в «Смоленске»! Соответственно Суровцев остался без топлива! И действительно, его эскадра входила в «Сураж» через стационарные врата из «Вязьмы» — это заняло у него уйму времени. Откуда же сейчас топливо для прыжка сразу через две системы⁈

— Всё верно, — перебил я её резко, чувствуя, как внутри поднимается холодная злость. — В «Смоленске» я не оставил ему ни литра. Я взорвал хранилища лично, и тому есть свидетели. Суровцев вошёл в «Сураж» на пустых баках — именно поэтому он и полз через врата, а не прыгнул напрямую!

— Тогда откуда топливо⁈ — воскликнула Хромцова. — Откуда у него взялся интарий для столь длинного прыжка?

И тут меня осенило. Я даже не сразу осознал, что заговорил вслух, — просто мысль, внезапная и яркая, как вспышка плазмы, прорезала сознание. Холодок пробежал по спине, а ладони вдруг стали влажными.

— Форты.

— Что? — переспросила Таисия, и я увидел, как она подалась вперёд.

— Форты Константинова Вала, — повторил я, глядя в одну точку. — Там осталась тысяча с лишним фортов. На каждом из них есть небольшой аварийный запас топлива в баках — предусмотренный на случай экстренного манёвра или эвакуации. Сам по себе — крохи, несопоставимые с запасами крейсера или даже эсминца. Но, — я обвёл взглядом лица в чате, — тысяча сто фортов. Тысяча сто! Это в сумме колоссальное количество интария, если слить его в общие баки.

В чате повисла мёртвая тишина. Я видел, как на лицах адмиралов медленно проступает понимание — сперва у Хромцовой, чьи брови поползли вверх, потом у Зиминой, которая приоткрыла рот, потом у Пегова, который шумно выдохнул. Таисия Константиновна замерла, и я заметил, как её пальцы, лежавшие на подлокотнике, медленно сжались в кулак.

— Судя по всему Валериан Суровцев приказал слить аварийный резерв с фортов, когда прибыл к Константинову Валу, — продолжил я, и мысли понеслись вскачь, словно я читал вражескую диспозицию. — В итоге, этого хватило не только на то, чтобы заправить корабли и для прыжка, но и на то, чтобы наполнить под завязку танкеры, что идут сейчас с ним.

Я перевёл взгляд на данные сканеров, которые Жила вывел на дополнительный экран, и ткнул пальцем в цифры:

— Два танкера из восьми у него точно пусты — похоже, они были присоединены к судам-генераторам и опустошили свои баки при прыжке в «Новую Москву». Но остальные шесть полны под завязку. Он привёз интарий с собой! Он теперь обеспечен топливом так, как никогда не был обеспечен в этой войне.

— Этого просто не может быть… — прошептала Агриппина Хромцова, но её голос уже не был голосом командира, скорее — голосом человека, который только что осознал масштаб просчёта.

— Может, — отрезал я. — И это ставит нас в ещё худшее положение, чем мы думали. Потому что теперь у господина Суровцева есть стратегический резерв топлива. Он может не просто атаковать нас, он может позволить себе затяжную кампанию. А ещё очутиться практически в любой точке Империи.

Таисия Константиновна молчала. Я смотрел на неё через экран чата и видел, как на её лице отражается внутренняя борьба. Она не проронила ни слова, но я знал: она корит себя. На скулах княжны заходили желваки. Я догадывался, о чём она думает: ведь она была у Константинова Вала, забирала те самые пятьдесят фортов, что сейчас прикрывают нас на орбите, — и не приказала командирам оставшихся слить топливо в космос. Одна-единственная команда, не отданная вовремя, — и теперь это топливо в трюмах вражеских танкеров. Она корила себя, и я понимал почему, но сейчас было не время для самобичевания.

Хромцова, однако, уже оправилась от первого потрясения. Она выпрямилась и заговорила — теперь уже без упрёков, с той сухой деловитостью, которая заменяла ей и панику, и растерянность:

— Хорошо. Что сделано, то сделано. Сейчас важно другое. Суровцев идёт на нас с подавляющим численным превосходством. У нас есть форты, но они не спасут ни гражданский караван, ни верфи, ни планету. Какие будут предложения, дамы и господа?

— Укрепить орбиту, — произнёс Пегов. — Сконцентрировать все силы вокруг фортов. Принять бой на ближней дистанции.

— И оставить гражданские суда без защиты? — возразила Зимина, и в её голосе послышалась резкость. — Там, между прочим, семьи, эвакуированные из «Суража». Они что, должны просто погибнуть?

— Если мы проиграем бой, они всё равно погибнут, — возразил Арсений Павлович, но без уверенности.

— Также мы не можем бросить верфи, — вставила Хромцова. — Там сейчас сосредоточены все наши повреждённые корабли. Плюс если Суровцев уничтожит верфи, мы потеряем возможность ремонта на месяцы вперёд.

— Что же вы предлагаете, Александр Иванович? — резко спросила Хромцова. — Есть идеи?

— Пока нет, — честно ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Но я предлагаю действовать, а не сидеть и ждать, пока нас задавят числом. Нужно выиграть время. Нужно что-то, что заставит Суровцева разделить силы или отвлечься.

— У нас нет резервов для такого отвлечения! — отрезала она.

— Аристарх Петрович, — позвал я кавторанга, не оборачиваясь.

— Слушаю, командир.

— Что там по эскадре Суровцева? Есть изменения?

Жила склонился над пультом.

— Эскадра противника восстановила системы после прыжка, — доложил он ровным, лишённым эмоций голосом, и каждое слово впечатывалось в тишину. — Выстроилась в две походные колонны. Идёт на форсаже. Расчётное время контакта — пять часов сорок минут. Ошибка в расчётах минимальна.

— Две колонны, говоришь…