Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3.

Дата: 20 августа 2215 года.

Я медленно опустил пистолет. Предохранитель защёлкнулся с сухим, металлическим щелчком — единственным звуком, разрезавшим плотную тишину кают-компании. Рядом, едва слышно выдохнув, убрала ствол Зимина. Её пальцы всё ещё были бледны от напряжения, но держали оружие крепко. Хромцова, помедлив долю секунды — с той неохотой, с какой опытный боец убирает клинок, не доведя дело до конца, — деактивировала саблю. Металл тихо лязгнул и исчез в эфесе.

— Господа офицеры, — голос императора прозвучал негромко, но в вибрирующей тишине он был слышен в каждом углу. — Инцидент исчерпан. Благодарю всех за выдержку.

Он сделал короткую паузу. Я почувствовал, как напряжение, висевшее в воздухе, начало медленно оседать, словно пыль после взрыва. Таисия, стоявшая у спинки его кресла, чуть расслабила плечи — почти незаметный жест, который я помнил ещё с тех времён, когда между нами не было этого холода.

— Через четыре часа я спускаюсь на планету, — продолжил государь, и его голос сменил регистр. — Встреча с подданными назначена на космодроме Москва-сити. Прошу всех старших офицеров быть в готовности. Вице-адмирал Хромцова, контр-адмирал Васильков, вице-адмирал Пегов — ваши корабли ждут.

— Слушаем, Ваше Величество, — ответила за всех Агриппина Ивановна.

Таисия не смотрела на меня. Она наклонилась к Гинце и что-то тихо ему говорила — я видел, как шевелятся её губы, как профессор медленно кивает, всё ещё сжимая трость. Если я хочу поговорить с ней, то только сейчас. Другого шанса не будет. Эта мысль пришла мгновенно — и утвердилась, как приказ, который отдаёшь самому себе.

Мы двинулись к выходу. У дверей Зимина легко коснулась моего локтя — пальцы у неё всё ещё были холодными, как лёд.

— Александр Иванович, вы вовремя среагировали, — её голос был тих, но твёрд. Она всё ещё сжимала пистолет, хотя ствол уже был опущен. — Спасибо.

— Спасибо вам, Настасья Николаевна. Без вас я бы не справился.

— Справились бы, — она улыбнулась уголком губ. В этой улыбке не было веселья. Только усталость, граничащая с опустошением. — Смотрите. Кажется, наша княжна хочет вам что-то сказать.

Я обернулся. Таисия действительно теперь стояла чуть в стороне, и её взгляд на этот раз был устремлён прямо на меня. Гинце, проходя мимо к выходу, окинул меня быстрым, колючим взглядом, но ничего не сказал. Борисевич, всё ещё красный после пережитого, что-то бормотал себе под нос и осенял себя крестным знамением.

— Господин контр-адмирал, — голос Таисии Константиновны прозвучал ровно, как натянутая струна. — Задержитесь на минуту.

Хромцова, уже шагнувшая в коридор по направлению к лифтовой капсуле, обернулась. Я поймал её понимающий взгляд — короткий, сухой, без лишних слов.

— Идите, Агриппина Ивановна, — кивнул я. — Я догоню.

— Только не задерживайся, — буркнула она. — Шаттл ждать не будет.

Она скрылась в проёме, а Пегов, пробормотав что-то про «надо связаться с экипажем», последовал за ней. Мы остались вдвоём — княжна-регент и контр-адмирал, чей корабль когда-то был её флагманом.

— Слушаю вас, Таисия Константиновна, — я снова принял правила игры, когда поссорившись, мы в который раз переходили на «вы» и официальные обращения.

Она приблизилась на пару шагов. Между нами оставалось метра три свободного пространства — ледяная пустыня, наполненная всеми несказанными словами. Я видел каждую деталь её лица: бледные, обострившиеся скулы, тёмные тени под глазами, которые не мог скрыть даже искусный макияж, и чуть прикушенную губу — признак того, что она держится из последних сил.

— Слушаете? — переспросила она, и в голосе скользнула горечь. — Вы и в прошлый раз слушали, Александр Иванович. Когда обещали вернуться в «Сураж».

Удар. Я ждал его, готовился к нему, но он всё равно пришёлся точнёхонько в солнечное сплетение. Несколько секунд я молчал, глядя в её глаза, и понимал: сейчас каждое слово будет либо мостом, либо новой стеной.

— Я принял тактическое решение. Эскадра Хромцовой была под угрозой полного уничтожения. Если бы я не пошёл ей на помощь, османы перебили бы её полностью. А затем — захватили бы столицу.

— Тем не менее, вы подвергли смертельной опасности моего брата? — отрезала она. Её голос не повышался, но каждое слово звенело, как клинок, вынимаемый из ножен. — Вы бросили императора. Вы бросили восьмилетнего мальчика, который вам доверял. Который смотрел на вас снизу вверх, как на героя.

— Я его не бросал, — я старался говорить ровно, хотя внутри поднималась холодная злость. Не на неё, конечно. На ту безвыходность, которая заставила меня выбирать между двумя гибельными вариантами, и оба были отвратительны. — Никто не мог предположить, что Валериан Суровцев окажется таким настырным и несмотря на поражение и неудачу в «Смоленске» продолжит операцию… Но даже при этом я знал, что в «Сураже» есть хоть какие-то резервы. Знал, что вы сумеете организовать эвакуацию. И, как показывает результат…

— Результат⁈ — она горько, коротко усмехнулась. — Мы потеряли целую систему, господин контр-адмирал. Мы потеряли оставшиеся форты «Константинова Вала». Мы потеряли всё, на чём держалась оборона сектора. И вы называете это результатом?

— Я называю это ценой, — ответил я, вздохнув. — Которую мы заплатили за то, чтобы сейчас здесь, на орбите Новой Москвы-3, стояли наши корабли. А не летали их обломки.

Таисия замолчала. Она резко отвернулась и прошла несколько шагов вдоль стола с тактической проекцией. На голограмме равнодушно светились планеты, звёзды, линии маршрутов. Я видел, как напряглась жилка на её шее, как пальцы сжались в кулак, а затем медленно разжались. Она не просто спорила — она пыталась примирить во мне того, кого знала раньше, и того, кто стоял перед ней сейчас.

— Вы невыносимы, Васильков, — произнесла она наконец, не поворачиваясь. — Вы всегда делаете то, что считаете нужным. И никогда не думаете о тех, кто остаётся ждать.

— Я всегда думаю о них. Именно поэтому я здесь.

— Здесь? — она резко повернулась, и я увидел в её глазах не гнев. Что-то другое, что прячется глубже, под слоями придворного этикета и династической выдержки. — Или там, где вам удобнее? О, как вы мило беседовали с контр-адмиралом Зиминой. Так… тепло. Я стояла в десяти шагах и смотрела, как вы ей улыбаетесь. И думала: «А ведь он улыбается ей так же, как когда-то улыбался мне». Это ваша фирменная улыбка, контр-адмирал?

Вот оно что. Опять за своё. Я медленно выдохнул. Воздух в кают-компании стал плотным, спёртым, несмотря на работающие регенераторы. Мне вдруг отчаянно захотелось сократить эти проклятые три метра, взять её за руку и сказать что-то простое, что разрушило бы эту стену. Но я не имел права.

— Тася…

— Не называйте меня так! — она оборвала резко, но голос дрогнул — впервые за весь разговор. — Вы потеряли это право.

— Не пойму, ты сердишься на меня не из-за «Суража», — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Или это лишь повод?

— Вы слишком много о себе думаете, контр-адмирал.

— Возможно. Но я слишком хорошо вас знаю, Ваше Высочество, чтобы не заметить. Вы злитесь, что я говорил с Зиминой. А не с вами.

Таисия не ответила. Только подбородок поднялся выше — тот самый знакомый жест, который я видел сотни раз. Но сейчас он не был оружием. Скорее — защитой.

— Это не так, — произнесла она тихо. — Я просто устала.

— Итак, вы ревнуете, княжна-регент, — улыбнулся я. — Кстати, это не делает вам чести.

— Чушь! Конечно же я не ревную! — её голос сорвался. Она сама испугалась этого срыва — я заметил, как она прикусила губу и на мгновение прикрыла глаза. — Я беспокоюсь о безопасности государя. Только и всего. И о вашей безопасности, кстати, тоже… Кстати, вы опять чуть не угробили несчастную «Афину». Напоминаю, — это мой флагман, который я вам доверила и передала во временной пользование. Помните об этом?

— «Афина», как видите, на орбите, — я пожал плечами, кивая на карту. — Да, с пробоинами, но на ходу. Главное — задача выполнена и планета наша.

— Вы всегда так говорите, — отмахнулась Тася. — «Задача выполнена». Как будто это — всё, что имеет значение. Как будто за этими словами не стоят живые люди, которые, как только оказываются рядом с вами, мрут как мухи, — она осеклась и замолчала.

— Прекрати, — теперь уже я нахмурился.

Я ждал, не став продолжать и переходить на упрёки. Все мы знаем, что люди которых мы ведем в бой, погибают и получают ранения. Всем нам от этого больно. Но не нужно мешать всё воедино и, злясь, обвинять меня во всех смертных грехах. Тишина снова наполнила пространство между нами, но теперь она была звенящей, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть.

— Тебе не стыдно такое говорить? — спросил я тихо.

Она не ответила. Я видел, как в её глазах блеснула влага, которую она тут же сморгнула. И в этот миг я понял, что она сама сильно жалеет о последних, вырвавшихся из её уст словах. Но сейчас злясь и будучи в образе, не может мне ответить и извиниться. Не потому, что не хочет, а потому, что ответ разрушит этот образ, который она так тщательно строила вокруг себя. Долг регента, старшей сестры, хранительницы династии — всё это не оставляло места для личного и сантиментов.

В этот момент из коридора послышались шаги — тяжёлые, быстрые, с металлическим отзвуком каблуков.

— Александр Иванович! — резкий голос Хромцовой разнёсся раньше, чем она сама появилась в проёме. — Шаттл ждёт. Нам ещё корабли приводить в порядок. Давайте, заканчивайте ваши разговоры.

— Иду, Агриппина Ивановна, — отозвался я, не оборачиваясь.

Повернулся к Таисии. Она уже взяла себя в руки — лицо снова стало маской, взгляд — холодным и далёким.

— Мне пора, — сказал я.

— Идите, контр-адмирал. Увидимся на церемонии.

Я развернулся и быстрым шагом направился к лифтовой капсуле. Хромцова, ждавшая у входа, проводила меня хмурым взглядом. Молча шагнула в капсулу, я — следом. Двери сомкнулись, и под ногами мягко загудела пневматика.

— Ну и чего ты добился? — спросила она, не глядя на меня. — Только хуже сделал.

— Сам знаю, — буркнул я.

— Ты с ней поосторожнее, Александр Иванович. Она не просто женщина, она — регент. У неё брат на троне. А ты перед ней то как дружок, то как провинившийся кадет.

— Агриппина Ивановна!

— Молчу, — вздохнула вице-адмирал. — Но, смотри, доиграешься.

— Я и не спорю, что виноват, — ответил я, глядя на мелькающие огни шахты. — Я перед ним. Перед мальчиком, который сегодня смотрел на меня с укором и молчал.

Хромцова ничего не сказала, только снова вздохнула. В этом вздохе было больше понимания, чем в любом разговоре. Она тоже знала, что такое приказы и последствия…

Шаттл мягко качнуло, и через иллюминатор я увидел, как стены ангара сменяются звёздной чернотой. Мы возвращались на свои корабли, каждый со своим грузом. Мой груз был невидимым, но самым тяжёлым — слова, оставшиеся недосказанными, и взгляд, который я уносил с собой…

…Спустя несколько часов утреннее небо над Москва-сити расцвело огнями.

Я сидел и смотрел в обзорный иллюминатор «Афины», которая медленно входила в верхние слои атмосферы в составе императорского эскорта. Даже сквозь толщу бронестекла и гул систем жизнеобеспечения я ощущал низкий, утробный рокот спускающихся кораблей — словно сама планета гудела, приветствуя возвращение хозяев.

Около трёх десятков боевых вымпелов — линкоры, тяжёлые крейсера, эсминцы сопровождения — один за другим входили в плотные слои атмосферы, и их защитные поля,(активированы они были специально) раскалённые трением о воздух, сияли в лучах заходящего солнца, как щиты, опалённые огнём звёзд. Площадь под нами была залита закатным, кроваво-красным светом, и в этом свете силуэты кораблей казались не машинами, а ожившими легендами. Гул моторов прокатывался над городом, сотрясая стёкла и заставляя людей на площади непроизвольно пригибать головы…

Камеры-дроны новостных каналов — десятки, если не сотни — кружили над «Елизаветой Первой», передавая на всю планету картинку её величественного спуска. Флагманский линкор контр-адмирала Зиминой, краса и гордость Балтийского космофлота, снижался первым, прокладывая путь остальным. Я видел, как его посадочные опоры коснулись разогретого бетона столичного космодрома, как взметнулось облако белого дыма от термического удара. Следом садились остальные наши корабли…

Я переоделся в парадный мундир, который удалось наскоро привести в порядок. Мне было положено присутствовать в свите императора, но я, сославшись на внештатную ситуацию на корабле, манкировал этот приказ, тем более, а возможно, именно потому, что он был разослан на флагманы Густавом Адольфовичем. Не много ли власти взял себе наш профессор?

Ладно, об этот позже. А сейчас все взгляды были прикованы к шлюзу «Елизаветы».

Иван Константинович вышел первым. Маленькая фигура в парадном мундире с золотыми эполетами. Он шагал ровно, не торопясь — его шаги были короткими, детскими, но поступь была поступью императора. В каждом движении, в каждом повороте головы сквозило величие, которое не даётся воспитанием. Оно либо есть, либо его нет. И у этого мальчика оно было.

Я смотрел через экран на его прямую спину и думал о том, что этот ребёнок ещё вчера мог погибнуть из-за моего решения. А сегодня он выходит к толпе как символ возрождения. Умеет же. Не зазнаётся. Не мстит. Просто делает своё дело. И от этого осознания становилось одновременно и легче, и горше: легче — потому что он выдержал, горше — потому что моя вина никуда не делась.

Рядом с государем, на полшага позади, шла Таисия. Через камеру я поймал её взгляд — мимолётно скользнувший прямо в объектив камеры пролетавшего в этот момент дрона. Взгляд был отстранённым, как у человека, который уже справился с бурей и занят текущим делом. За ними следовали советник императора и исполняющий обязанности министра финансов Густав Гинце, генерал Борисевич, вице-адмиралы: Зимина, Хромцова, Пегов, (Гревс всё лежал в медблоке после тяжелого ранения), генералы, советники, офицеры штаба. Вся та разношёрстная команда, которая ещё сутки назад стояла на грани гибели, а теперь спускалась на столичную планету как победители.

Государь поднялся на трибуну. Камеры-дроны приблизились, выстроив идеальную панораму для трансляции. Толпа — десятки тысяч людей, заполнивших поле космодрома чуть ли не до отказа, а также миллионы людей у экранов — затихли.

— Подданные мои, — начал Иван.

Его звонкий, чистый, ещё не сломавшийся голос разнёсся над площадью, усиленный динамиками, но казалось — он говорит без всякой техники, одной лишь верой в то, что говорит.

— Граждане Российской Империи. Дети и взрослые. Воины и труженики. Те, кто стоит сейчас на этой площади, и те, кто смотрит на нас с экранов на этой планете и далеко за её пределами.

Пауза. Не для эффекта — для того, чтобы дать людям вдохнуть и осознать важность момента.

— Сегодня я обращаюсь к вам со словами благодарности. Вы выстояли. Вы не сдались. Когда враг оккупировал нашу столицу, когда силы зла и предательства, казалось, одолели нас — вы верили. И эта вера вела нас. Не оружие. Не тактика. Не мощь боевых кораблей, которые вы видите за моей спиной. А вера — простая, человеческая, несокрушимая вера в то, что наша Империя будет жить.

Я видел, как по толпе пробежала волна. Люди плакали. Не скрывая слёз.

— Сегодня, в этот исторический день, звёздная система, которую мы называем Новой Москвой, возвращает себе статус главной резиденции государя. Отныне и навсегда. Теперь ваша планеты не просто столица. Это — символ. Символ того, что мы не отступаем. Что мы возвращаем своё. Что каждый, кто отдал жизнь за эту победу, отдал её не напрасно.

Голос его окреп, и теперь он звучал не как голос ребёнка. Как голос правителя, которому суждено войти в историю.

— С этой минуты начинается возрождение Российской Империи. Планета за планетой, система за системой — мы вернём под нашу руку каждый мир, который был у нас отнят. Мы сделаем это не ради мести. Месть — плохой советчик для того, кто строит будущее. Мы сделаем это ради наших детей. Ради тех, кто ещё не родился. Чтобы они жили под мирным небом Империи. Чтобы над их городами реял двуглавый орёл — символ силы, единства и справедливости.

Он простёр руку вперёд, указывая на толпу, на город, на планету, на всё, что лежало за ними.

— И пусть каждая звезда, которую мы вернём, знает: мы пришли с миром. Мы пришли строить, а не разрушать. Мы пришли защищать, а не карать. Но если враг снова попытается отнять у нас то, что принадлежит нам по праву, — мы придём к ним с мечом…